Венок из камелий

      Слабых надо давить. Мизи безропотно приняла эту истину за аксиому с первых материнских клыков на своей коже — они заменили ей молоко. Это был её личный постулат, внутренний Бог с первого шага по мягкой траве Анакта.       — Ещё один нашёл. Нужен? — Иван протянул ей зажатую в руке нежно-алую камелию. Мизи дольше, чем нужно, удержала в своей ладони его — жёсткую и холодную для таких тёплых ночей. По телу прошёл почти безумный озноб — Иван всегда смотрелся слишком органичным в их таком же жёстком и холодном мире.       — Спасибо. — сказала Мизи вслух и вплела новый цветок в свой венок. Это делалось без души, совершенно механически: раз — перекинуть влево, два — перекинуть вправо, три — закрепить. Мизи с этим делом (впрочем, как и со всеми остальными) всегда справлялась превосходно. Иван присел рядом, подогнул колени и одной рукой опёрся о колючую траву. Он зачарованно смотрел на эту ловкость рук — её ладони в поразительном отличии всегда были мягки и теплы. Иван привычно ухмыльнулся — со стороны казалось пугающе — кажется, их руки — единственное, что не поменялось с возрастом. Они, словно в немом сговоре, осмотрелись вокруг — выросшие деревья и увядшая трава. В траве они больше никогда не зароются, не поиграют друг с другом в прятки — им уже не десять. Им по двадцать два. Им можно скрываться за деревьями. Нападать тихо и душить безжалостно — таково уж веление внутреннего Бога. Мизи ухмыльнулась тоже. Знала же, что у них с Иваном аксиома — одна на двоих. Идентичная. В стороне реки раздался странный звук, и оба тут же повернулись. Их засечь не должен никто. Если Иван кое-как отделается, то Мизи — точно нет… Слабых надо давить. Иван ложится на траву и голову опускает в паре сантиметрах от бедра Мизи. Смотрит уже не на руки, а прямо ей в глаза.       — Это платье для… — мысль специально не заканчивает.       — Для выступления, да. — тонкая юбка задралась и оголила часть бедра — Мизи чувствовала, как волосы Ивана раздражённо трутся о незаживший от Суа шрам. Пряди у него были такие, как и руки — слишком правильно жёсткие.       — Красивое, тебе подходит. — Иван всегда говорит с ней честно, и что-то внутри Мизи приятно отзывается на комплимент. — Суа будет в наряде белого ангелочка? Мизи смотрит на венок, но нутром ощущает чужое презрение. Вздыхает. И ведь винить Ивана за это (как и за что-либо другое) не может.       — Угадал. Иван опять обезоруживающе ухмыльнулся:       — А жаль.       — Не все мыслят, как ты.       — Идиоты. Мыслить по-другому здесь невозможно. Наступила тишина. Мизи продолжала бороться с кровавыми амелиями. Иван продолжал лежать.       — И что думаешь делать после? Мизи остановилась и бросила на него прямой взгляд:       — А ты уверен, что у меня будет это «после»?       — Мы же оба знаем, что да. — Иван закатывает глаза, и такой он, без фальшивых улыбок и показного послушания, кажется Мизи гораздо привлекательнее. В ответ лишь сама молчит. «Ты бы застрелился сразу же, как узнал, что Тилла нет вживых, — проносится в голове. — и ни за что бы не дал ему умереть». Мизи вслух этого Ивану никогда не скажет, но он снова смотрит ей в глаза и понимает всё.       — Я решаю проблемы по мере их наступления. — приходит ответ на её мысли. Мизи считает это справедливым. У Ивана пока есть время. Он ещё может выбирать. Судный день Мизи начнётся с рассвета, с первых нот её партии. И выбор там останется не за ней. В её власти будет только возможность давить.       — Знаешь, Мизи, — Иван поднимается с травы и оказывается с Мизи на одном уровне, даже немного выше. Собственное имя странно колышет сердце, и Мизи чувствует: такого от него она больше не услышит. — я бы не хотел, чтобы нам когда-нибудь пришлось стоять на этой сцене вместе. Друг против друга. Мизи несколько раз моргает и еле как говорит в ответ:       — Я тоже. Иногда ей кажется, что она чувствует слишком много, тогда как Иван не чувствует ничего. Они друг друга дополняют. На сцене получилась бы красивая единая смерть. Без давки слабых.       Наконец, они поднимаются оба. Стоят рядом. Мизи впивается своей нежной кожей в венок и — безликая Луна им судья — касается грудью тела Ивана, когда подходит к нему, чтобы надеть. Всё-таки не выдерживает: зарывается ногтями в его волосы, а лицом припадает к шее, жадно стараясь запомнить его запах. Не помогает. И если Иван ухмыльнётся, скривится от такого проявления сентиментальности и спросит, что это было, Мизи найдёт только одну отговорку: так велел ей внутренний Бог. Но Иван молчит. Молчит и Мизи.