Общежитие №16. Судьба наследника

      Первым делом, проснувшись от стука из коридора, изданным Чанбином, Джисон обратил внимание на кровать Чонина. Её владелец был на месте и так же пытался распахнуть глаза, слипшиеся от непродолжительного сна. Хёнджин, пускай и имел условный рефлекс, который демонстрировал себя пробуждением после действий Чанбина, производимых каждым утром буднего дня, продолжал обнимать одеяло и раздражающе похрапывать из-за осознания своего больничного. Феликс же всегда предупреждал, во сколько планировал вставать, и на этот раз обозначил пятнадцать минут десятого. Сейчас часы показывали ровно девять. Хан взобрался на кровать Чонина, поправил штанину пижамы, которая задралась чуть ли не до бедра, и устремил расслабленный, ещё не отрезвевший ото сна взгляд на идентичные глаза друга.       — Зачем вчера уходил? — протяжно зевнул Джисон и провёл ладонью по лицу. — Я в два часа лёг, тебя ещё не было.       — Я в пять вернулся, — с той же интонацией произнёс Чонин, повторил действие Хана и пять секунд смотрел в одну точку, пытаясь привести мозги в рабочее состояние. — Сначала съездил домой, мелкие как раз вернуться успели, помог уложить Кюрин и Сухо, а потом поговорил с Юци. Вам Флекс рассказал, что с ней произошло?       — Мы выпытали, — с некой гордостью ответил Джисон. — Он не хотел говорить, но раз пёрнул, то пусть обсирается. Рассказал и про руку, и про её работу, когда ты ушёл. Это всё такая жесть, конечно…       — Я с Юци до трёх часов проговорил, а потом пообещал отмазать от школы, потому что ни она, ни Минни уже точно бы не встали вовремя, да и мелочь очень мало поспала. В общем, написал классным руководителям и воспитателю в садике, что все четверо ротавирус подхватили, и они пару дней посидят дома.       — Ты не боишься, что за эти пару дней Юци отец… ну, прибьёт?..       — Ты дослушай, — Чонин выставил ладонь вперёд и продолжил. — Затем я в круглосуточный сбегал, купил им еды на утро и помчал в дом друзей моих алкашей. Родители нажрались, как свиньи, поэтому разговаривать с ними было практически невозможно. Мне пришлось дать денег, чтобы они пропивали их пару дней и не появлялись дома. Планирую нагрянуть в субботу до часу дня. Потом начинается алко-марафон, и я уже не могу достучаться до родителей.       — Что будешь делать?       — Попробую поговорить с ними по-человечески. Если не получится, то уже не знаю… Хоть опеку над всеми четверыми бери, но я же понимаю, что это невозможно! По документам я безработный, никакого имущества нет, разница в возрасте со старшими слишком маленькая. Но если родители не исправятся к тому времени, как я универ окончу — точно Кюрин и Сухо отсужу, а их прав лишу, нахуй…       На этой ноте Чонин собирался закончить разговор, но Хан не разделил его мысль. Он схватил парня за запястье, и Чонин, уже приготовившийся спускаться вниз, обернулся назад.       — Ты ведь вчера не только из-за самодеятельности Флекса взбесился.       — Какая разница? — равнодушно произнёс Ян. — В основном из-за этого. Всё, отпускай, мне помыться надо.       — Ты сначала всё расскажи, а потом пойдёшь плескаться.       — Просто устал вчера. Допрос окончен?       — Я же вижу, что какая-то серьёзная хрень произошла.       — Слушай, я тоже вижу, что у тебя в жизни пиздец, но не докапываюсь! — злоба, сохранившаяся в нём со вчерашнего дня, продолжала демонстрировать себя во всей красе. Хан отпустил его руку, неосознанно сменив заинтересованный и сочувствующий взгляд на испуганный. — У меня тоже очень много вопросов к тебе, но я молчу и жду, когда ты сам захочешь об этом поговорить. Уж будь любезен также не доёбываться до меня, если понимаешь, что я не хочу ничего рассказывать.       Осадок от разговора был неоднозначным. С одной стороны, Джисон прекрасно понимал Чонина, ведь он точно так же молчал, боясь, что его слова понесут за собой необратимые и неприятные последствия. С другой стороны, Хан напрягся от упоминания своих проблем. Чонин явно не был глупцом, наоборот, он всегда отличался острым умом и умением чувствовать людей. Его слова об ожидании момента, когда друг сам захочет всё рассказать, в глубине души наводили Джисона на соответствующие мысли. Значит, Чонин был готов выслушать его, но он явно не ожидал действительности. Само поведение Яна казалось слишком странным, если сравнивать его с обычным состоянием парня. Повышенная тревожность, вспыльчивость, желание доказать свою самостоятельность и упёртый отказ от помощи — всё это не было похоже на Чонина. Но что бы не говорила строка в паспорте, где была указана дата рождения, в сознании Хана он всё равно оставался ребёнком. А нагружать ребёнка личными проблемами, когда у него и своих было навалом, Джисон не собирался из принципа.       Разбудить Феликса не удалось ни в пятнадцать минут десятого, ни в полчаса и ни за пять секунд до выхода. Открыв глаза после звона четырёх будильников, Ли чётко дал понять, что не собирался идти на пары. Особенно, если учитывать, что в расписании их было всего две, а несколько несчастных прогулов никак не усугубят его жизненное положение. Подобное количество пропусков могло отразиться лишь на Джисоне, который ежедневно находился под прицелом самого ректора и был вынужден отчитываться о каждом из них либо в устной, либо в письменной форме. Феликс же имел право устроить себе выходной. Прошло около получаса с момента ухода парней, за которые Ли успел сбегать в душ, почистить зубы и забрать заказ из доставки кофейни, находящейся поблизости к общежитию, поэтому курьер успевал преодолеть путь за десять минут. Сегодня Феликс решил раскошелиться и вспомнить один из самых приятных аспектов своей прошлой жизни. Его выбор пал на круассан с красной рыбой, холодный американо и чизкейк — именно так выглядел скромный завтрак Ли, когда он жил с отцом под одной крышей. Естественно, заказ всех трёх позиций был осуществлён в количестве двух штук. Феликс поставил бумажный пакет с красивыми инициалами кофейни на стол и перешёл к следующему пункту утренней программы: нужно было разбудить Хёнджина. Но перед тем, как приступить к процессу, Ли не упустил возможность сфотографировать парня, забавно спящего с открытым ртом в позе «балерины». Феликс имел дар всегда находить себе местечко, даже если кровать была полностью занята владельцем, и смог пристроиться рядом с Хваном. Он положил руки на его правое плечо, но вместо того, чтобы открыть глаза, Хёнджин перекатился ближе к стене и освободил пространство для Феликса.       — По-доброму не хотим, значит… — пробормотал Ли, заулыбавшись. — Ладно. Будет по-бесящему.       Феликс принялся щекотать его шею — самое уязвимое место. Реакция Хёнджина была незамедлительной, и он, снова перевернувшись, нащупал его руку, а затем положил её на свою спину, при этом находясь и ни в спящем, и ни в бодрствующем состоянии. Хван выполнял действия осознанно, но не знал, происходили они в реальности или же во сне. Феликс даже не успел среагировать, и уже обе руки Хёнджина крепко сжимали его, притянув к груди своего владельца, а лицо упиралось в недавно измученную щекоткой шею.       — Ты ведь уже не спишь… — неразборчиво пробубнил Ли, почти касаясь уха Хёнджина губами. — Всё, отпускай меня.       — Не-а, — протянул Хван. — Подожду, когда ты задохнёшься.       — Я сейчас реально задохнусь! — подтвердил Феликс, учуяв неприятный аромат кожи, которая не появлялась в ванной уже третий день. Хёнджину было больно стоять дольше трёх минут, а про процесс намыливания себя мочалкой и думать было страшно. — Если не отпустишь, то по яйцам дам. У меня колено как раз в этой области.       Аргумент показался довольно убедительным, и через секунду Феликс смог вдохнуть относительно свежий воздух, освободившись из заточения. Хёнджин улыбнулся, заметив, как парень разглядывал его лицо и оценивал, настолько лучше оно выглядело по сравнению со вчерашним днём, не пропуская ни одной царапины и синяка.       — Стоять, — палец Феликса оказался на губах Хвана, который уже тянулся ими к лицу парня. — Сначала зубы чистить. И мыться.       — Давай потом.       — С таким же успехом я могу Пеппу поцеловать, — прыснул Ли. — Но конкретно сейчас она почище тебя будет. Давай-давай, будет тебе мотивация.       Хёнджин по-прежнему не мог находиться в стоячем положении продолжительное время, поэтому пришлось тащить небольшую подставку для ног, которая лежала в каждой комнате именно для таких случаев. Перед тем, как запустить Хвана в ванную, Феликс аккуратно отклеил каждый пластырь с его лица, снял с головы бинт, прикрывающий швы на висках, и собственноручно стянул фиксирующую повязку с торса парня, которая закреплялась на крючках. Полностью голый и мокрый Хёнджин сидел на подставке, держа в руке душ, пока Феликс намыливал его голову шампунем.       — Как думаешь, почему пиздюк так взъелся вчера? — спросил Хван, продолжая смотреть на стену.       — Я не знаю, — пожал плечами Феликс. — Я же как лучше хотел, а в итоге он чуть не задушил меня. Ну не спросил я его мнение, что в этом такого?       — Я этих семьянинов никогда не пойму, — иронично усмехнулся Хван. — Его позицию, наверное, только Чан сможет объяснить. Он-то в нормальной семье рос, где даже брат и сестра имелись.       — Раритет наш, — так же посмеялся Феликс. — Давай не будем о грустном. В общем, я звонил врачу, он пообещал через два дня приехать и посмотреть швы. Если всё срослось, то снимет.       — Ты про повязку не спрашивал? — спросил Хван. — Как раз через пару дней хотели начать тренировки.       — Хуй тебе на рыло, а не тренировки, — соответствующая комбинация пальцев в виде «фига» закрепила слова Ли. — Ещё неделю точно лежать будешь.       — Но…       — Никаких «но», — перебил его Феликс, не позволив ему защитить свою позицию. — Рёбра — это серьёзно. Если не веришь мне, то у Минхо спроси. Он тебе во всех красках расскажет.       — Прямо во всех?       — Естественно. Я же их сломал, — без капли гордости, даже со стыдом напомнил он. — Думаешь, Минхо упустит лишний раз выставить меня тварью?       — Я вообще не понимаю, что между вами происходит… — Хёнджин, получив сигнальный стук по плечу, протянул Ли душ. — Вы же общаетесь, как… Как мы с тобой! Точно, как мы с тобой раньше!       — Только я не хочу его убить, а он только об этом и мечтает, — выдохнул Феликс и направил льющуюся воду на покрытые пеной волосы Хвана. — Ну, может, совсем чуть-чуть хочу. Минхо слишком уж много выёбываться стал, хотя сам теперь ничем не лучше меня. Он просто мстит за прошлое и никак не угомонится.       Помощь требовалась Хвану не только в мытье, но и в переодевании, так как банально согнуться и поднять руки было ужасно тяжело и болезненно. Он, конечно, настаивал на своей самостоятельности и способности одеться без посторонней помощи, поэтому Феликс решил доказать ему обратное путём проб и ошибок. Предоставив Хёнджину полную свободу действий, Ли наблюдал за тем, как он натягивал на себя боксеры и усердно старался не издавать лишних звуков. Потом, переключив взгляд на фиксирующуюся повязку, штаны и футболку, лежащие на крышке унитаза, Хван принял поражение и сам попросил о помощи. Дело пошло гораздо быстрее.       Следующим пунктом плана была обработка синяков и повторное заклеивание ран. Феликс притащил аптечку, посадил Хёнджина напротив себя и начал с самого безобидного — нанесения мази от синяков.       — Они уже окрашиваются в красноватый, — оповестил Ли, проводя пальцем под его глазом. — Потом позеленеют, пожелтеют, отёк спадёт, и всё нормально будет.       — А хрень из глаз ушла? — спросил Хёнджин, имея в виду повреждённые сосуды.       — На правом нормально так ушла, а на левом… — пауза не предвещала ничего хорошего. Вместо должного описания Ли протянул ему зеркало, стоящее на его тумбочке, и Хёнджин увидел, что радужка левого яблока была почти полностью окружена красным цветом. — Давай в глаза капну.       На лечебные процедуры ушло порядка пятнадцати минут, и потом Феликс наконец-то оповестил его о том, что заказал еду и кофе, который поставил в холодильник. Притащив всё на кровать, Ли вручил ему две коробочки, в одной из которых лежал круассан, а во второй находился кусок чизкейка, украшенный голубикой.       — Это что за царская трапеза? — заулыбался Хван, смотря на инициалы кофейни, прославленной своими не низкими ценами. — Какой повод?       — Во-первых, мне деньги привалили, — похвастался Феликс. — Недавно увиделся с одним старым знакомым.       — Мажор какой-то?       — Не какой-то, а дохуя богатый, — сделал акцент Феликс. — Мы с ним хорошо общались до того, как я в клоповник переехал. Встретились взглядами, он сам подошёл поздороваться, взглянул на меня и пообещал вернуть долг. Чтоб ты понимал, он три года назад занял у меня деньги, когда мы с ним познакомились на пьянке у одной девки того же царского сорта, и сейчас решил вернуть. Ему жалко меня стало.       — Много отвалил?       — Три с половиной миллиона, — ответил Ли. — Он тогда захотел перед всеми выебнуться и заказал проституток, а имениннице отдельного стриптизёра оформил.       — Это где такие проститутки?.. — ошарашено спросил Хёнджин. — Пиздюк по сравнению с ними за гроши потеет.       — Мы же не на сайтах смотрели, а лично владельца одного клуба знали, — сказал Феликс, открыв коробку с круассаном. — Ещё и скидку нам сделал. Зато теперь смогу Джисону нормальный подарок на день рождения купить.       — Вот свалился ты на наши головы… Спокойно жили и ничего не дарили, а теперь приходится.       — Можем что-то общее подарить, — предложил Феликс. — У меня даже идея есть.       — Я знаю, что он мечтает об огромной черепахе. Где-то метр на метр, — добавил сведение о размере Хван. — Но нам такого чуда не надо.       — Моё предложение покруче будет.       Выслушав его идею, Хёнджин широко распахнул глаза и уже собирался возмущаться, но Феликс успокоил его и выдвинул в свою защиту несколько весомых аргументов, сумев убедить парня в безобидности подарка. Спустя пять минут уговоров Хван всё-таки согласился.       — Кажется, ты мне кое-что обещал, — намекнул Хван и демонстративно надул губы. — Я ведь уже чистый.       — Кажется, ты пиздишь.       — Не пользуйся моим дедовским здоровьем. Хватит издеваться.       — Тогда молись, чтобы на мне твоя вонючая мазь не осталась.       Феликс перебрался поближе к Хёнджину, и отсутствие места по бокам заставило его прибегнуть к крайним мерам. Он, стараясь не касаться корпуса парня, уселся на его ноги, и колени дотронулись до худощавых бёдер. Ли разместил руки на плечах Хёнджина, наклонился вперёд и примкнул к его губам. Он чувствовал каждую ранку, но даже находил в этом шарм и не мог сказать, что ему не нравилось. Хван испытывал некие болезненные ощущения из-за позы, принятой Феликсом, но ему было всё равно. Остаться наедине в общежитии — редкостное удовольствие, поэтому любые неудобства казались сущими мелочами. Они не стеснялись целоваться при остальных жителях комнаты, но делали это коротко, без демонстрации страсти и огромной любви, что происходило в данный момент, а в присутствии парней ограничивались мимолётными касаниями губ. Сейчас же они не боялись коварной ухмылки Чонина и шуточек со стороны Хана, не сидели, словно на иголках, переживая, что кто-то мог пробраться в комнату через окно. Такие моменты казались особенно ценными. Когда Хёнджин и Феликс жили под одной крышей, они дорожили каждым мгновением, наслаждаясь им сполна. Если на съёмной квартире царила свобода действий, то здесь не существовало понятия личного пространства, и даже полежать в обнимку удавалось далеко не всегда. Именно по этой причине их отношения выглядели в глазах парней странно. Со стороны даже казалось, что Хёнджин и Феликс были хорошими друзьями, которые любили подкалывать друг друга, посылать в пень и в места пострашнее, ведь не увлекались демонстрацией своих чувств на публике. Бесспорно, огонь между ними ощущался и без весомых доказательств, но это не означало, что парни со стеснением скрывали его внутри. Даже в коридорах университета их часто ловили за долгими поцелуями, которые прекращались в момент появления хотя бы одного зрителя, в то время как короткие соприкосновения губ, осуществляемые в присутствии посторонних, не вызывали у них чувство дискомфорта.       — Давай ещё, — то ли попросил, то ли приказал Хёнджин — Феликс не смог уловить интонацию. — Пока никого нет.       — У меня так лёгкие разорвёт, — посмеялся Ли. — Ты же прям всасываешь. Я будто вантуз целую. Или пылесос.       — Столько комплиментов за пару секунд, — он театрально отвёл взгляд в сторону и вновь вернулся к своему желанию. — Ну пожалуйста! Я ещё хочу.       — Ты так просишь, будто я тебя не поцеловал, а выебал.       — В таком случае я бы сейчас лежал в карете скорой помощи, — Хёнджин положил свою руку чуть ниже груди, указав на рёбра. — Всё бы разлетелось.       — Сначала поешь, а потом я подумаю, заслужил ли, — Феликс указал на тумбочку, где лежала нетронутая Хваном еда.       — Я тебе шавка, что ли? — в шутку возмутился тот, выгнув одну бровь. — Мне ещё и заслуживать надо? То помыться, то поесть… Так и скажи, что ты меня дрессируешь.       — А тебя по-другому не заставишь, — Феликс слез с ног Хёнджина и дотянулся до коробок, которые поставил возле левого бока парня. — Фас.       — А если я не хочу?       — А ты не прихуел, случаем? — высоко поднял брови Ли, заулыбавшись. — Я его тут красной рыбой кормлю, а он нос воротит.       — Только не бей, — Хван взял в руки коробку с круассаном, удивился от его размера и решил проверить, насколько щедрыми были сотрудники кофейни. Рыбы явно не пожалели, о чём говорили бешеные глаза парня, прикинувшего вкус и цену за этот гастрономический шедевр. — Ну, раз ты так просишь…       Добиться второго поцелуя, который Хёнджин в шутку называл «совершеннолетним», так как не любил формулировку «взрослый», суть которого заключалась во внушающей продолжительности и использования языка, ему удалось после немедленного уничтожения круассана. Ли пообещал третий, если чизкейк улетит с тем же удовольствием, что и выпечка, а за обработку швов ненавистной Хваном зелёнкой — четвёртый. Прайс-лист Феликса соответствовал происхождению владельца, но Хёнджин был готов принять любые цены, лишь бы провести с ним побольше времени в таком близком контакте, скрытом от глаз остальных жителей двух комнат.

***

      Сынмин: «Приходи в шоп, разговор есть.»       Сообщение, отправленное парнем, заставило Джисона усомниться в нормальном окончании сегодняшнего дня. Создавалось полное ощущение, что все сделали вывод о нехватке общения с ним и немедленно собирались исправить эту ошибку. Но Хан не хотел. Сынмин был человеком, который не стал бы беспокоить его по пустякам, и разговор, запланированный им, явно нёс в себе серьезный посыл. От этого становилось страшно. Джисон жил, как партизан, боясь, что в любой момент кто-то мог уловить зацепку и начать выпытывать из него правду. Каждый прожитый день заканчивался мыслью о том, что завтра придётся так же избегать глубоких диалогов, которые могли вывести его на чистую воду, и опасения Хана уже подтвердили себя на практике. Он ходил по тонкому лезвию, и любое непродуманное заранее движение могло повлечь за собой серьёзную травму.

      Джисон: «Я не могу. Работа.»

      Сынмин: «Я писал Гаону, и он сказал, что сегодня его смена. Если попробуешь придумать другую отговорку, то припечатаю в общаге, причём при всех. Оно тебе надо?»

      Джисон: «Скоро буду.»

      Сынмин никогда не бросал слова на ветер, и если он сказал, что разговор в любом случае состоится, но уже не в конфиденциальном формате, то так оно и будет. Хан решил не испытывать судьбу и пойти на встречу. Ким закрывал шоп в девять часов вечера, а сейчас часы показывали всего четыре. Отсюда вытекала теория, что он не затронет тему недавнего прошлого Джисона, ведь обсуждать подобное при клиентах было слишком неэтично даже для Сынмина. Хан догадывался, что паранойя полностью отравила его сознание и до такой степени вынудила бояться любого диалога с друзьями, что кровь стыла в жилах, а желание уехать на другой конец страны возрастало с каждым днём в геометрической прогрессии. Он думал: «Наверное, я накручиваю себя», — и это была сущая правда, но сам факт того, что именно Сынмин, а не кто-либо другой, захотел поговорить с ним, ещё и используя шантаж, сопровождал Джисона всю дорогу до вейп-шопа комом в горле и тревожной тряской рук, спрятанных в карманах ветровки.       На двери в магазин висела табличка о перерыве длиною в час. Стало ясно одно — дело очень плохо. Джисон выдохнул, пытаясь настроиться, потянул ручку на себя и оказался в помещении. За прозрачным стендом, расположившись на диване, сидел Сынмин. На невысоком столе стоял открытый ноутбук, рядом с ним — две банки энергетика, а по правую сторону от парня лежала записная книжка.       — Закрой на ключ, — сказал Сынмин, не отвлекаясь от переписки с поставщиком. — Он в дверь вставлен.       Выполнив его указание, Хан неуверенно зашагал к стойке, продолжая держать руки в карманах ветровки грязно-зелёного цвета. Он остановился там, где покупатели озвучивали выбранный ими товар, опасаясь зайти в рабочую зону.       — Ты чего завис? — не понимал Ким, с подозрением осмотрев его с головы до ног. — Ко мне пятнадцатилетки за жижей приходят более раскрепощёнными, чем ты.       Джисон, продолжая молча стоять на месте, устремил взгляд на записную книжку, лежащую на столике. По телу пробежала волна, бросившая его в мимолётный жар, и сердце забилось в разы быстрее. Это была его вещь, которую он забыл здесь в день, когда вместе с Бан Чаном заговаривал зубы сотруднику полиции. Хан сразу определил, что закладка в виде толстой ленты лежала не в том развороте, на котором он её оставил.       — Что ты стоишь, как неродной? — не выдержал Сынмин, поднялся с дивана и схватил Джисона за руку, чтобы лично завести его за стойку. — Тебя по дороге не парализовало?       — Нет… — он медленно стягивал с себя ветровку, стараясь не смотреть на дневник, но взгляд словно приклеился к обложке. Хан присел, положив верхнюю одежду на подлокотник дивана, и Сынмин протянул ему энергетик, который тот отложил в сторону. — О чём ты хотел поговорить?       — Давай с другого вопроса начнём, — предложил он, щёлкнув крышкой, и отпил немного из своей банки. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?       — Не думаю.       Он не дал чёткий ответ, ведь не держал его даже в своей голове. Хан и сам не знал, что с ним происходило. Он до ужаса боялся разболтать истинную причину ситуации, едва не увлёкшей его на тот Свет, но в то же время хотел, чтобы все наконец-то узнали правду, и с плеч свалился тяжёлый груз. Тогда бы ему ничего не мешало, и общение со всей компанией больше не имело бы границ, но гарантия на подобный исход отсутствовала. Кто знает, как они отреагируют? Особенно, если дело касалось Сынмина — человека, открыто осуждающего любые способы избежания проблем.       — У меня такое чувство, что ты меня боишься.       — Конечно, — подтвердил Хан. — Ты так смотришь, будто через пять минут отправишь меня в газовую камеру.       — У меня такой нет, к сожалению, — Сынмин вытянул руку, схватил записную книжку, не дающую Джисону покоя, и оправдал его опасения. — Ты не подумай, я чужие дневники не читаю… Просто я не понял, что это за штука, поэтому открыл.       — В какой части?       — Что?       — Начало, середина или конец? — чётко произнёс Джисон.       — Там, где ленточка торчала. Посередине.       — И зачем ты врёшь? — монотонно спросил он, забрав у него книжку. — Я положил её в начало.       Ежедневник Джисона не был личным дневником, но и не лишался этого статуса полностью. В нём был задействован целый механизм: на первых разворотах были записаны табы гитарных соло, лично сочинённых Ханом; в середине мелькали и ноты, и наброски текстов, которые кричали о состоянии души парня; конец представлял из себя тренажёр памяти выученных им мелодий, где Джисон, расчерчивая нотоносец, располагал номера ладов в соотвествии с необходимыми струнами. Сынмина заинтересовали именно отрывки стихов.       — Ладно, я весь пролистал… — признался Ким, не скрывая своего стыда. — Извини.       — И что дальше?       — А дальше сработал накопительный эффект. Джисон, объясни, почему ты считаешь нас слепыми? Мы ведь прекрасно видим, что ты нас избегаешь, а нормально общаешься только с Минхо и Хёнджином. Что у тебя постоянно глаза на мокром месте, что ты на кладбище появляешься чаще, чем в общежитии. Ты стал очень дёрганым и нервным. Явно что-то скрываешь.       — У тебя есть предположения? — Хан не показывал свой страх открыто, но ответы на вопросы другими вопросами уже давали понять, что он пытался увести разговор в другое русло. — Зачем мне что-то скрывать?       — Меня интересует то же самое.       Сынмин сделал несколько шагов, обойдя столик вокруг, вновь взял в руки положенный Ханом дневник и открыл разворот, где лежала лента. Он посчитал строки текстом песни, но сейчас понял, что это были стихи, не требующие музыкального сопровождения. Слова были написаны не тем языком, которым владел Джисон, и дело было далеко не в иероглифах. Он никогда не использовал подобные сложения в обычной жизни, считая их устаревшими, неинтересными и изжившими себя в прошлых веках.       — Не знал, что ты так умеешь, — со скромной улыбкой произнёс Сынмин. — Мне понравилось.       — Ты можешь перейти к делу? — склонив голову, спросил Хан. — Явно же позвал меня не для того, чтобы похвалить писанину.       — Я хочу, чтобы ты сам всё сказал.       — Мне нечего тебе сказать.       — Значит, проблема всё-таки во мне, — вынес вердикт Сынмин. Он вернулся на прежнее место, чувствуя, как Джисон наблюдал за каждым его действием. Сынмин взглянул на раскрытый разворот и зачитал: — «Ведь ты не умер — ты погиб. / Погиб от рук врагов надменных, / Что своим словом свили петли / И обрекли тебя на череду губительных обид…» Это ведь про Юнсо, да?       — Даже если про Юнсо, то что дальше? — с трудом размыкая челюсть, скованную тревогой и злостью за прочтение своих записей, спросил Хан. — Ты прекрасно знаешь, что его смерть — очень больная тема для меня.       Сынмин перелистал несколько страниц и остановился на последней из второй части дневника. Вопрос Джисона исчез в то же мгновение.       — «Твоя душа давно ушла, моя осталась в этом мире. / Вслед за тобой смерть забрала её осколок — мать, / А я, чтобы друзей на стыд не обрекать, / Свою кончину проведу в сатире.»       Хан написал это в декабре прошлого года. Раскидал четверостишия по разным страницам, чтобы избежать подобной ситуации, но Сынмин смог соединить их воедино.       — Я надеялся, что ты сам во всём признаешься, — смотря в пустые глаза Джисона, сказал Сынмин, и положил записную книжку на стол. — Тем более, раз ты написал об этом в дневнике. Если бы не хотел, чтобы об этом узнали, то не стал бы излагать.       — В отсутствии твоей совести я никогда не сомневался, — нервно усмехнулся Хан, имея в виду то, что Сынмин без малейшего стыда прочёл записи и даже озвучил их в присутствии автора. — Мои объяснения больше не требуются. Я пойду.       — Стоять, — он схватил Джисона за рукав чёрной кофты, не позволив ему даже подняться с дивана. — Давай хотя бы один раз за два года серьёзно поговорим.       — Зачем? — с холодом спросил тот. — Мне нужны были разговоры, когда я писал эти стишки, чтобы не сойти с ума. Сейчас мне уже ничего не нужно.       — Ты можешь подробнее рассказать об этом? — попросил Сынмин, указав на дневник.       — Хорошо.       Джисон был уверен, что обсуждение данной темы именно с Сынмином будет самым ужасным опытом их всех возможных, но, не зная причины, он совершенно перестал бояться, когда наступил роковой момент. Рассказывая это Хёнджину, Хана крутило от душераздирающих попыток не закричать во весь голос, а сейчас ему было всё равно. Именно, Джисон решил наплевать на дальнейшие действия Сынмина, не стал просить его молчать об этом и просто захотел пустить ситуацию на самотёк. Хёнджин и Минхо уже выразили свою реакцию и не отреклись от него, а без остальных он как-нибудь проживёт. Наверное. Он дорожил каждым из компании, всех семерых считал семьёй, но всё же расставлял приоритеты. Если от него отвернутся, то Хан огорчится, но будет готов к этому, и боль покажется не такой сильной. Он привык настраивать себя на худшее после произошедшего инцидента в общежитии. Только парадокс заключался в том, что худшим в тот момент для него являлось продолжение жизни.       Хан рассказал Сынмину всё: что послужило причинами; как он рассчитал дозировку, чтобы наверняка умереть, если бы Минхо не вмешался; расположение ближайшей больницы и примерное время приезда скорой помощи, которая в любом случае не успела бы спасти его без оказания первой помощи руками Ли; что он считал смерть лучшим решением своих проблем и оттягивал её, надеясь, что вскоре всё придёт в норму, но ожидания потерпели крах; и сказал главное — суицид под видом передозировки наркотическими веществами никогда бы не раскрыл себя, ведь никаких улик, помимо дневника, сейчас лежащего на столе, не было. В тот день Хан спрятал записную книжку в небольшом отверстии дома своей матери, зная, что она продолжит лежать на земле, страницы рано или поздно выцветут, а иероглифы расплывутся от влаги дождей. Джисон продумал всё до мелочей, но просчитался лишь в одном месте и не учёл, что Минхо умел оказывать первую помощь. Хан ненавидел поступок Ли, но был благодарен самому другу за то, что он боролся за его жизнь до победного. Сынмин слушал его, запоминал каждое произнесённое слово и чувствовал, как тревога сдавливала грудь. Он до последнего надеялся, что стихи, прочитанные им, не имели прямого отношения к отражению состояния Джисона, но пришёл к выводу, что сейчас сидел напротив настоящего психа. Сынмин, как и остальные парни, помимо Минхо и Хёнджина, считал причиной продолжительности его тусклого состояния относительно недавнее нахождение на пороге смерти, но не подозревали, что им управляла несбыточность плана.       — Я ответил на все твои вопросы? — поинтересовался Джисон, смотря в шокированные правдой глаза Сынмина.       — Я не… Подожди… — он не мог собрать мысли в единое целое, и хаотичные движения руками, что касались лица, подтверждали его растерянность. — Я просто поверить не могу… Почему ты так спокойно говоришь об этом?!       — В первый раз рассказывать было страшно, — признался Хан. — Сейчас уже почти неощутимо.       — Кто ещё знает?       — Минхо узнал на следующий день после случившегося, а Хёнджину проболтался на прошлой неделе.       — Почему ты не рассказал остальным?! — спокойствие окончательно покинуло его речь. — И как долго ты собирался молчать?! А если тебя опять накроет?!       — Поэтому и молчал, — ответил Хан, сделал глоток из жестяной банки, а затем достал из кармана сигареты. — Что ты планируешь делать с полученной информацией? Что от этого изменится? И изменится ли вообще? Только ответь честно.       — Честно, значит… — вздохнул Сынмин и почуял запах жжёного табака, что донёсся от закурившего Джисона. — Хочу рассказать пацанам. Если продолжишь просвещать всех поодиночке, то крайний раздует скандал. Да, что-то изменится, но эти изменения не понесут за собой ничего плохого.       — Сдадите меня в психдиспансер? — заулыбался Хан, выпустив дым, прошедший по стенкам лёгких. — Там меня подлечат и внушат, что нормальные люди не накладывают на себя руки.       — Тебе реально нужна помощь, — заявил Сынмин. — Если мы не сможем её оказать, то…       — А на кой хрен мне нужна эта помощь? — перебил его Джисон и предложил сигарету, но получил отказ. — Всё в прошлом.       — Если бы всё было в прошлом, то ты бы не вёл себя так.       — Как? — спросил Хан, приподняв брови. — Может, я всегда таким был, откуда тебе знать? Ты ведь не застал период моей трезвости.       — Я знаю, что раньше ты особо не отличался от периода употребления. Мы спрашивали это у Минхо недавно.       — Вот же сучёныш… — натянул ухмылку Джисон, постучав по сигарете над пепельницей, принесённой в магазин им же. — Давай смахнём это на влияние наркотиков на психику. Я же не мог выйти сухим из воды.       — Разве тема наркоты не вызывает у тебя триггеры? — озадачился Сынмин. — Ты так равнодушно о ней говоришь.       — Это был один из лучших периодов моей жизни… Почему я должен вспоминать о нём, как о чём-то плохом?       Нависла тишина.       — Чего?.. — Сынмин поднялся на ноги в один момент с ним, предугадав, что Хан захочет уйти после произнесённой фразы. — Какой лучший период, блять?! Ты чуть не помер несколько раз!       — А это плохо? — зажав сигарету в зубах, чтобы надеть ветровку, пробубнил Хан. — Согласен, что ёрзать от ломки и быть готовым пойти на любой абсурд, лишь бы найти деньги на дозу — сомнительный повод для гордости. Но здесь фигурирует немаловажный момент.       — Какой?       — Я не боялся смерти, — ответил он, схватил сигарету указательным и большим пальцами, а затем положил ежедневник в карман лёгкой куртки. — И не боюсь сейчас. Я желал этого, понимаешь? Самое худшее, что могло произойти с жизнью, является моим настоящим. Ладно хоть из универа не выперли, но даже диплом мне мало чем поможет, когда на руках справка из наркологички.       — А мы? — в упор смотря на расслабившегося парня, спросил Сынмин. — Нас ты вообще в учёт не берёшь? И в тот день, как я понимаю, тоже забил на наше существование?       — Только не говори, что твоя жизнь сильно бы изменилась, не будь в ней моего лица, — выдохнув клубок дыма, сказал Хан, положил руку на плечо Сынмина и продолжил шёпотом: — Тебе всегда было насрать на меня. И даже не пытайся отрицать, я всё равно не поверю.       Джисон похлопал его по плечу и кивнул, дав понять, что уходил. Сынмин провожал его взглядом, понимая, чем было вызвано такое мнение о своей персоне, но на душе всё равно заскребли кошки. Он знал, что имел проблемы с выражением своих чувств, в приоритеты диалога ставил дружеские подколы и оскорбления, и последнее высказывание Хана было логичным, хоть и неправым. Сынмин действительно создавал образ человека, не интересующегося проблемами даже близких людей, но внешность всегда была и будет обманчива. Теперь он осознал, какого было Джисону в тот период, когда никто не воспринимал его должным образом. В глазах других он выглядел весёлым и безответственным парнем, улыбающимся в лицо смерти, но никак не жалеющего её. Своё желание он вылил в строки стихотворения, чья ценность заключалась не в красивых сложениях слов и рифме, а в трактовке истинного состояния Хана.

«Тоска пропитывает память, отраву в дни мои несёт.

Я забываю голос твой, твой смех и вечно юный взор.

Сменилась музыка души с мажора на минор,

И в ней отныне древо детства, окутанное смехом, не растёт.

Ведь ты не умер — ты погиб.

Погиб от рук врагов надменных,

Что своим словом свили петли

И обрекли тебя на череду губительных обид.

Твоя душа давно ушла, моя осталась в этом мире.

Вслед за тобой смерть забрала её осколок — мать,

А я, чтобы друзей на стыд не обрекать,

Свою кончину проведу в сатире.

Пусть память стен хранит мою манеру,

Но большей чести я и не прошу.

Ты знай: пока я здесь, покуда я дышу,

Буду внушать всем в лучший исход веру.»

***

      Чанбин держал в руках листок с переписанными Сынмином четверостишиями. Почерк Джисона был крайне непонятным, прямо-таки корявым, и отличить один иероглиф от другого удавалось далеко не с первой попытки, поэтому Ким решил перенести текст на бумагу, являясь единственным, кто без особых проблем разбирал его писанину. Сам автор строк благополучно убежал к Гаону, предупредив, что вернётся «пьяным и счастливым». Все присутствующие, в числе которых был даже Чонин, отсиживающий в комнате законный отгул, данный ему начальником за хорошую работу, уже ознакомились со стихом и молча переваривали прочитанное. Пожалуй, они могли предположить любую вариацию вечера, кроме как происходящую сейчас ситуацию.       — Это точно Джисон написал? — не веря собственным глазам, спросил Чанбин и поднял лист до уровня подбородка. — Совсем не в его стиле.       — Он там свою биографию изложил, дубина, — закатил глаза Сынмин, облокотившись на лестницу между этажами кровати. — Я сам в шоке был, когда нашёл это. Честно, если бы не музыкальные строчки с циферками, то никогда бы не понял, что это его дневник.       — Дневники ведут те, кто хочет, чтобы их прочитали, — заявил Феликс. — Тут вопрос в другом: мы ведь все думаем об одном источнике вдохновения?       Сынмин не стал заявлять об истиной причине записей Джисона. Он вручил им стихотворение, а дальше решил исходить из ситуации.       — Что значит: «Свою кончину проведу в сатире»? — спросил Чанбин, прочитав строку из третьего четверостишия с листа. — Сатира — это высмеивание?       — Да, — подтвердил Бан Чан. — Джисон понимал вред наркотиков, но продолжал употреблять.       — И тем самым высмеял свой порок… — дополнил Чонин. — Давайте больше не будем использовать литературные термины. Я себя школьником чувствую.       — Суть не в анализе его шедевра, а в самой причине написания, — сказал Феликс. — Я пиздец как уверен в одной теории, но не хочу её озвучивать.       Чанбин, Чонин и Бан Чан синхронно закивали, дав понять, что их мысли были направлены в ту же сторону.       — Говори им уже, — впервые за всё время, прошедшее с начала общего сбора в комнате, подал голос Хёнджин. — Хватит кота за яйца тянуть.       — Суицид он совершить хотел, — почти безразлично произнёс Сынмин. — Сам мне в этом признался. Но вся жесть ни в самом факте, а в том, что Джисон от смерти Юнсо и матери до сих пор не оправился, ещё и новых проблем нахватался. В общем, желания жить у него столько же, сколько у меня совести.       — У тебя не только совести, но и мозгов нет, уёбище… — сурово произнёс Минхо, спустившись с подоконника. — Он, по-твоему, просто так ото всех это скрывал? С чего ты взял, что можешь взять и всё рассказать?!       — Если бы я не рассказал, то он так бы и продолжил дискутировать с каждым по отдельности, — в отличии от Ли, голос Сынмина звучал безмятежно, но от этого создавался обманчивый образ равнодушия ко всей ситуации. — Может, Джисон к тому времени опять попробует таблеток нажраться? А теперь, как говорится, все предупреждены и вооружены.       — Он поэтому и не хотел ничего говорить! — продолжил психовать Минхо. — Знал, что вы будете за ним следить и не давать сделать лишний шаг!       — Успокойся, истеричка, — обратился к нему Феликс. — Никто не собирается бегать за ним хвостом. Не собирается ведь? — теперь взгляд перешёл на Бан Чана.       — Если он сам не попросит, то вмешиваться не буду, — высказался Чан. — Захочет поговорить — я всегда рад. Максимум, который мы можем обеспечить, так это убедить Джисона в нашем беспокойстве. Видимо, в тот раз он думал, что мы положили на его существование огромный болт, поэтому действовал без тормозов.       — Переходим к самой сентиментальной части населения, — прокашлялся Хёнджин, посмотрев на Чонина, который сидел на стуле, опустив глаза в пол. — Надеюсь, ты не будешь забивать на свои проблемы и полностью переключаться на Джисона?       — Если я забью на свои проблемы, то останусь без мелких, — пожал плечами тот. — Они либо умрут от голода, либо отец забьёт их до смерти. Ещё есть вариант, что от голода полягу я.       — Почему? — не понимал Сынмин.       — Я родителям деньги даю, чтобы они счастливо пропивали их со своими друзьями и не появлялись дома. Уж лучше сразу в руки отдать, чем они будут вытряхивать из Юци и Минни. Чан, что нового ты пытаешься там найти?..       — Погоди, — чётко произнёс Чан, прочитав стихотворение ещё раз. — «А я, чтобы друзей на стыд не обрекать…» Какой стыд?       Всё внимание перешло на Минхо.       — С меня ничего не спрашивайте, — отвёл взгляд в сторону он. — Если Джисон захочет, то сам объяснит.       — Ты издеваешься?.. — окинув его надменным взглядом, спросил Феликс. — Если знаешь, то скажи.       — Я ничего не…       Его прервал стук, раздавшийся за спиной. На пожарной лестнице стоял Хан, вернувшийся в обещанном им виде: пьяный и счастливый. Он держал в руке средненький виски, приветливо улыбался и делал по одному глотку из бутылки с перерывами в пять секунд. Минхо распахнул перед ним окно, перехватил алкоголь и помог забраться в комнату.       — Что за собрание и без меня? — нахмурился брови Джисон, взглянув на каждого присутствующего. — Зай, дай моё пиво.       — Это виски, зай, — протянув ему бутылку, смиренно вздохнул Ли. — Ты когда успел так нажраться? Тебя три часа не было.       — Ты меня недооцениваешь, — во весь рот заулыбался он и направился к Чану, не выпуская алкоголь из рук. По пути Хан успел сделать ещё один глоток, затем бутылка оказалась у рядом сидящего Феликса, а её владелец набросился на Бан Чана с крепкими объятиями. — А ты мне справочку нарисуешь? Я ведь завтра не встану…       — Ты чем думал, когда бухать шёл, дегенерат? — Чан попытался отодвинуть его от себя, сторонясь отвратительной вони, но Джисон вцепился в парня намертво. — Без справочки обойдёшься. На первой паре скажу, что ты пошёл мочу сдавать, а потом уже подтянешься.       — Спасибо, — благодарно протянул Хан и обхватил пальцами ладонь Чана, в которой нащупал сложенную в две части бумажку небольшого размера. — А что у тебя там?       Заполучить её так просто не получилось, поэтому Джисон, поняв, что Бан Чан оказывал сопротивление, взялся за середину и оторвал бóльшую часть. Текст не пострадал, и в руке Чана остались лишь поля тетрадного листа.       — Нихера не вижу… — прищурился Хан, пытаясь превратить плывущие перед глазами палки в иероглифы. — «Тоска пропитывает память, отраву в дни…»       Джисон, в полной тишине, опустил руку, в которой держал обрывок бумаги. Сначала он устремил стеклянные глаза пол, а затем взглянул на каждого и заострил внимание на Сынмине. Казалось, что Хан протрезвел в то же мгновение, когда зачитал первую строку.       — Это… Это все прочитали? — спросил Джисон, скомкав лист в комок одной рукой. Получив немой положительный ответ от парней, он обратился к Сынмину. — Ты что наделал?..       — Сохранил тебе время, которое ты бы потратил на сольные объяснения? — предположил тот.       — Не в этом дело! — яростно закричал Хан, бросил скомканный лист на подоконник и сделал несколько шагов вперёд, чтобы стоять ближе к Сынмину. — Зачем ты показал им?! Тебя кто просил?!       — Они бы в любом случае узнали.       — Узнали, но не таким же, блять, образом! — его лицо раскраснелось, и на глазах засияли слёзы, вызванные то ли опьянением, то ли обидой — парни не смогли определить. — Я не хотел, чтобы они это видели! Не хотел, доходит до тебя?!       — Чем твой шедевр отличается от обычного объяснения?       — Всем, сука, всем! Это совершенно разные вещи! — Джисон сделал несколько громких шагов, выхватил из рук перепуганного Феликса виски и запрыгнул на подоконник. — Чтобы я ещё раз с тобой чем-то поделился… Трепло ебаное.       Хан скрылся на лестнице, и Чан, стоящий возле окна, увидел, как парень начал взбираться наверх, хватаясь за перекладины одной рукой, так как вторая была занята бутылкой. Он уже сам принял решение рассказать парням о случившемся, не желая беседовать с ними поодиночке, о чём говорил Сынмин, и это послужило причиной напиться ради расслабления и моральной подготовки. Джисон бы открыл им правду ни сегодня, ни завтра, ни на следующей неделе. Он бы дождался момента, когда смог бы с уверенностью заявить, что готов излить душу, но Сынмин всё решил за него. И вся суть заключалась даже не в разглашении секрета, а в демонстрации стихотворения.       Спустя десять минут, проведённых на крыше в обнимку с виски, с мокрыми глазами и обидой в душе, Хан заметил звуки, доносящиеся снизу. Сначала мелькнула макушка, а потом уже показалось лицо её владельца. Чонин отряхнул испачканные об одну из перекладин джинсы, добрался до центра крыши, где сидел Джисон, и расположился в нескольких сантиметрах от него.       — Мы всё это время решали, кто к тебе пойдёт, — усмехнулся Чонин, посмотрев на лицо друга. Его щёки горели от слёз, а губы судорожно тряслись по той же причине.       — Чем ты выделился? — дрожащим голосом спросил Хан и протянул ему бутылку. Чонин, сделав один глоток, сморщился от горечи на языке и поставил виски возле ног. Через мгновение они вновь оказались в руке Джисона.       — Чан будет стараться не затрагивать тему, пока ты сам не захочешь её обсудить. Минхо сейчас бунтует и угрожает отрезать Сынмину яйца, а Хёнджин, как он выразился, держит обещание не разговаривать с тобой об этом в ближайшие дни. У Флекса и Чанбина та же позиция, что и у Чана.       — Ты пришёл, чтобы узнать, почему я проклял Сынмина?       — Ну… Это одна из причин.       Джисон вновь опрокинул бутылку, сделал два глотка алкоголя и, притянув колени к груди, обхватил их руками, не выпуская из правой виски. Объяснение его реакции было, но Хан сам понимал её странность. Тем не менее оставить Чонина без ответа он не мог, а поймёт он его слова или нет — уже другой вопрос.       — Там есть одна строчка… — Джисон решил не цитировать. — Про обречение на стыд. Не хотел, чтобы вы её видели.       — Нам правда было стыдно, — признался Чонин, вспомнив один из самых страшных дней своей жизни до мельчайших подробностей. — В тот момент, когда ты уже… ну…       — Захлёбывался собственной блевотиной, — закончил за него высказывание Хан.       — Именно. Минхо открыл нам глаза на то, что мы совершенно забыли про тебя. Тогда у всех было проблем навалом, а тебя мы старались лишний раз не трогать, потому что ты ещё не оправился от смерти матери. За пару дней до случившегося я говорил с Чанбином, и он рассказал, что когда умерла его бабушка, вообще не хотел ни с кем видеться. Но мы же понимали, что тебе помощь нужна.       — Я сам от неё отказывался.       — Ты отказывался, чтобы не доставлять нам проблем.       — Верно, — согласился Джисон. — Эта строчка про стыд… Если честно, я написал её из-за Хёнджина. В то время он только сошёлся с мажором, про меня окончательно забыл, да и про вас тоже. За пару дней до они заперли меня в туалете с ломкой и оставили там. Вот же веселуха была…       — Это мы выяснили, — сделал вывод Чонин, поняв, чем была вызвана истерика Хана. — У меня ещё один вопрос. Но он очень неприятный и бестактный.       — Валяй.       — Ты не думал над тем, чтобы попробовать во второй раз?       — А ты только этого и ждёшь, да? — заулыбался Джисон.       — Что?.. Нет! — воскликнул Чонин. — Просто Сынмин сказал…       — Я понял, — перебил его Хан. — Ты про моё заявление о худшем настоящем.       — Да.       — Не парься, пиздюк. Вывезу.       — Значит, нет?.. — неуверенно уточнил Чонин и сразу поймал на себе суровый взгляд парня. — Ты нас тоже пойми. Из тебя же нихрена не вытрясешь, пока к стенке не прижмёшь и неоспоримые доказательства не предъявишь.       — Не собираюсь я ничего делать, — недовольно цокнул Хан. — Крыша над головой есть, вы рядом, а дальше как-нибудь разберусь. Ещё и общаться с вами наконец-то нормально смогу.       — В смысле?       — Я же не просто так немым притворялся. Больше нет никаких секретов, и ничто не будет сковывать разговор.       Чонин решил выяснить последний, но от этого немаловажный из волнующих его в данную минуту момент.       — Тебе стало легче?       — Знаешь… да, — кивнул Хан, смахнув с лица ещё не высохшие слёзы. — Сам в шоке. Видимо, разговоры действительно помогают. Чан мне не напиздел, — заулыбался во весь рот он и сделал очередной глоток виски. — Пойдём, пока я в тонусе. Через пару минут вырублюсь. И советую вам оставить форточку открытой на ночь. А ещё…       — Что?       — Передай Хёнджину, что я не планирую вешаться и что-то в этом роде. Я в порыве наговорил ему очень много херни.       Врать Джисон так и не отучился. Он не был роботом и не мог переустановить программу в своей голове, которая отвечала за откровение. Хан посчитал ложь лучшим завершением сегодняшнего дня. Теперь все знали правду, но были радостно ослеплены единственным её противоречием — Джисон заявил, что больше не мечтал о смерти. Но он, очевидно, желал её наступления. Кто, имея такую жизнь, не захотел бы распрощаться с ней?       К счастью для Джисона, Сынмин не стал рассказывать парням об одном из фигурирующих моментов их разговора. Он умолчал про отношение к периоду употребления. Джисон был откровенен, когда заявил, что считал его одним из лучших. В те часы, проведённые в эйфории, он совершенно не думал о своих проблемах, а в перерывах между ними забивал голову мыслями о способах найти деньги. Ему было некогда страдать, из-за чего все мучения просматривались в нынешнем контрасте с прошлым. По этой причине парни и заметили его общую подавленность. Единственный раз, когда они застали его яркие эмоции и желание поговорить, произошёл по мере возвращения Джисона в общежитие сегодняшним вечером. Он прекрасно понимал, что больше не был приспособлен к нормальному существованию. Теперь Хан чувствовал себя живым лишь временами — когда по венам вместо крови циркулировал алкоголь.