В глазах — больше, чем звёзд огни, сердце моё цвети!

— И как так вы умудрились, молодой человек? Тоненькая игла медленно, почти невесомо, вошла в и без того онемевшую от боли ладонь, прокалывая нежную кожу, и Мишка, ссутулившись идеальным колесом на жёстком стуле, сжал челюсть до хруста, изо всех сил стараясь не дать этим предательским горячим слезам вновь скопиться в уголках глаз, а тем более скатиться вниз, потому что ну как же, взрослый парень, а будет тут нюни распускать на людях, как маленький. А завыть от боли хотелось пиздец как сильно. — Вдохните поглубже. Щипчики, холодные, почти ледяные, принялись осторожно, с выверенной точностью, вытаскивать из его ладони острые стеклянные крошки — мелкие такие, как песчинки, но каждая вонзалась внутрь так глубоко, так беспощадно, раз за разом вызывая волны колящей боли по всей руке. Осколки, окрашенные в густой красный цвет, блестели в металлических лапках инструмента, и медсестра складывала их на салфетку, расстеленную на хирургическом столе. Когда она наконец добралась до особенно большого, собственнически вцепившегося внутрь плоти куска стекла, Миха весь сжался — буквально в одну точку — и, дёрнувшись, сдавленно выдохнул, потому что боль полоснула так резко и глубоко, как будто в него вонзили тонкий огненный прутик. Медсестра пыталась извлечь его несколько раз, бормоча что-то успокаивающее, и когда осколок всё-таки выскользнул наружу, покрытый сгустками крови и проступившей сукровицы, Миша закусил губу так сильно, что вмиг почувствовал металлический вкус и вскинул жалостливый, чуть мутный взгляд в потолок, смаргивая пляшущих белых мушек. Лишь бы не смотреть на то кроваво-стеклянное месиво, которого всего несколько часов назад ещё не было. — Да я, ё-маё, в ванной поскользнулся на мыле, вот, и-и-и… — Мишка замялся, втягивая воздух сквозь зубы и надувая щёки, когда ватка, пропитанная чем-то резким, спиртовым, почти удушающим, вновь прошлась по глубокой, рваной ране. — Эт самое… хотел за стеклянную перегородку ухватиться, а она треснула, ну и вот… Он отвёл взгляд и сжал пальцы здоровой руки в кулак на коленях. Врать дальше не было смысла — но и говорить правду не было сил. И ведь тут Мишка в самом деле не соврал. Всё произошло именно так: он действительно поскользнулся в ванной, потерял баланс и, нелепо взмахнув руками, ухватился за первое, что попалось под руку. А попалась как раз эта галимая, старая стеклянная перегородка, которая давно просилась на замену и которую хозяин квартиры клялся «как-нибудь потом» починить. Да вот только почему он поскользнулся, как дошло до того, что ноги у него стали ватные, разум помутнел, а голова легонько кружилась — это… это был уже другой вопрос, куда более щепетильный, и точно не тот, который он собирался размусоливать, ослеплённый яркой хирургической лампой. Не на следствии ведь. — Дюх, ты, чё-ли? — бросил Мишка, отплёвываясь от пены шампуня, которая стекала по его лицу и шее белыми вспенившимися дорожками, кусая за глаза. Андрей застыл в дверях, как ёжик в тумане: ни черта не видно, всё в белых клубах пара, как в баньке, и Мишка среди этого как чертёнок стоял. — Да я… я, кто ещё-то, — буркнул Князев и, не раздумывая, полез в ту же чугунную ванну. Мишка зажмурил глаза, густые брови сложились домиком, и он ещё яростнее стал вспенивать шампунь, с остервенением намыливая и без того уже скрипящие чистотой прядки. — Хули припёрся? — Мириться. Ну а хули нет-то? И не давая Мише ни секунды на размышления, Андрей ухватил его за скользкие от пены плечи, рванул на себя и впечатал в горький, отчаянный и трепетный поцелуй, засасывая тоненькую губу. Ну поцапались они, да. Идиотски, по-детски. На пустом месте. Один что-то не так сказал, второй что-то не так услышал, оба вспыхнули — и пошло-поехало. Всё эта ебатория началась с простого, безобидного намека Мишки на вопрос — «Кто мы друг другу?». Для Андрея же всё казалось очевидным, настолько очевидным, что он даже не задумывался, что Мишка может думать иначе. Ну а что ещё всё это могло значить? Зачем бы они вообще так близко сходились, если не… ну, если не это? Но разговор случился. И случился до того глупо и нелепо, как, в принципе, всё у них.

***

Разомлевший донельзя Мишка плавился в Андреевых ласках и жался к нему всем телом, и, вскинув горящие глаза полные обожания и неприкрытой влюблённости, слюняво цапнул зубами за Дюшин подбородок. — Так мы чё, получается… кто, типа, парень и парень, да? — прошептал Мишка с нежностью в немного осипшем от стонов голосе. — Ну, мгх, мы же… ну… два месяца всего вместе, Мишк, — неуверенно выдавил Андрей, отводя взгляд куда-то в сторону. — Всмысле, Дюх?  — искренне удивился Миша и дёрнулся, выпутываясь из плена рук. — Так мы же… ну… просто тусили там, дружили, — Андрей неловко махнул рукой. — Я думал… ну… пока что… без ярлыков… — А теперь, значит, с ярлыками? — Миша обиженно фыркнул, не веря своим ушам. Какие такие ярлыки? Хуяки, блять. Типо пидорства? Так у них ведь совсем другое — нежное, хрупкое, светлое, трепетное… Или Миша сам себе в голове всё напридумывал? — Так ты… ты вообще не думал обо мне так, да? — карие глаза заблестели от злых слёз. — Мишк, подожди, я не это… — осекся Андрей, осознавая, что его понесло куда-то не туда. В груди до ужаса больно защемило, сердце гулко пропустило удар. Но было уже поздно. Мишкино лицо исказилось в такой горестной гримасе, что Князь хотел сам себе дать смачного подзатыльника, чтоб всю дурь из головы выбило нафиг. Уголки Мишиных искусанных губ стекли вниз, поджимаясь в тоненькую ниточку, глаза потупились, смаргивая пару непрошенных капелек. Боже, как же больно было видеть именно этого Мишку — тихого, съёжившегося, загнанного. Андрей всё время старался сделать так, чтобы эта грустная моська исчезла навсегда… а теперь сам стал причиной её появления. — Прости, — прошептал Миха. — Я просто… я думал… — голос оборвался, и парень проглотил остаток фразы, давясь жгучими, невысказанными словами. Андрей рванулся было обнять его, притянуть к себе, зашептать в висок, что всё у них по-настоящему, и что без него Андрей уже не сможет и что глупость невероятную сморозил, но Миша дёрнулся, будто от огня, ощетинившись. — Мишк, прости, я не это имел в виду. Я не готов просто к такому разговору, понимаешь? У нас так всё закрутилось… — бормотал Андрей, сам не веря в то, что несёт. — Сразу бы, блять, сказал, что тебе ничего от меня не надо, — с тихой злостью выплюнул Миха и отвернулся, пряча взгляд. Он к Андрею со всей распахнутой настежь душой, со всем сердцем, всё твоё, бери без остатка, а этот… Про ярлыки ебучие затирает. Андрею скрутило внутри живота так сильно, что перехватило дыхание. — Ты меня не так понял! — выкрикнул он, сдёрнувшись с места и хватая Мишку за руку, вновь пытаясь притянуть к себе. — Да всё я понял, Дюх, не тупой, — прорычал Миша, злостно вырывая руку, и утопал в ванную, громко захлопывая за собой дверь. Андрей, совершенно оглушённый хлопком, стоял посреди опустевшей комнаты, и с такой яростью, такой бессильной ненавистью корил себя, что в груди сердце болезненно сжималось. Как он мог быть настолько слепым, настолько занятым своими переживаниями, что даже не замечал очевидного — того, как Миша уже давно смотрит на него по-особенному, почти благоговейно, как на самого единственного человека, к которому тянет всем сердцем. Как вздрагивает, едва Андрей наклоняется ближе и шепчет что-то у самого уха; как прикасается — будто боится обжечься; как эти два месяца они «трутся» друг о друга вовсе не потому, что так вышло, а потому что Миша жадно, отчаянно ищет тепла. И не какого-то там, а именно Андреева. И как Андрей — идиот, законченный идиот — умудрился этого не увидеть. Он ведь был для Мишки всем — буквально всем, что только можно запихнуть в смысл этого слова. А Андрей своей же глупой вспышкой, своим необдуманным «я не готов» ранил единственного, кого хотелось только беречь. И вообще, к чему не готов? К серьёзным отношениям? К тому, что Мишка любит его так отчаянно, что щенячьи глаза искрились звёздочками? Если уж честно, то Андрей точно не был готов в тот вечер, когда в хлам пьянющий Мишка на вечеринке просто подошёл, ухватил его за футболку и втянул в первый, неуклюжий, сбивчивый, но такой искренний поцелуй. Тогда Андрей замер, напрягся весь, пытаясь хоть как-то объяснить себе самому происходящее. Он же тогда всё списал на пьянку: мол, Мишка не соображал, перепутал, решил над ним поугарать… А оно вон как. Расцвело. И закрутилось у них всё настолько стремительно, так бурно, что тормоз нажать они не думали вовсе. Какие разговоры? Какие определения? Тут от бушующих гормонов нехило так размазывало, особенно когда регулярно вокруг тебя вертится горячий, податливый, сияющий Мишка Горшенёв, готовый своего Дюшу везде-везде заласкать. Вот башню и унесло обоим. Так о каком «не готов» вообще разговор? Не готов признаться вслух, что он — гей? Не готов сказать, что любит? Не готов назвать Мишу своим? В голове пронеслось мерзкое: а вдруг Мишка решит, что он у Андрея так… мальчик для потрахушек и ничего больше? Вдруг подумает, что Андрею нужен просто удобный, ласковый, покладистый Мишка под боком, а не отношения, не близость и не любовь со всей своей ванильной хуетой? Да кто вообще знает, что там может стрельнуть в этой нежной, ранимой Мишкиной башке… От этой мысли Андрею стало холодно и тошнотно. Бред. Миша уже давно был его, абсолютно весь — от лохматой макушки с непослушными вихрами до самых пят.

***

— Мишенька… прости меня. Андрей обхватил Мишкину голову ладонями, притянул к себе и уткнулся губами в мокрую, пахнущую лавандовым шампунем макушку. — Прости меня, Мишань, я такую чушь иногда горожу, ты ж сам знаешь… Поцелуи опаляли щёки, нос, лоб — тёплые, отчаянные, как будто Андрей боялся, что если остановится хотя бы на секунду, Миша снова закроется в своей раковине. Он ловил каждую капельку на обиженном Мишиным лице, стирая её губами и завороженно наблюдал, как трепетали прикрытые длинные мокрые ресницы. Мишка недовольно пыхтел в губы, лениво, почти неохотно отвечая, но и не вырываясь из цепких и настойчивых рук. — Ладно, Дюх… закроем тему… — злостно буркнул он и замолк, покусывая надутые в обиде губы. — Мир? — тихо спросил Андрей, притираясь носом к виску Миши. — Мир, — кивнул тот, немного расслабляясь в кольце рук. Горячая вода стекала по их телам, приятно обжигая кожу. Андрей провёл ладонями по Мишкиной спине, ещё ближе прижимая к себе, скользя по мокрым позвонкам — лениво, медленно, вырисовывая невидимые линии от поясницы до плеч. Наглые руки опустились ниже, и Андрей не удержался, ласково, уверенно так сжал влажную и такую аппетитную половинку, наблюдая, как Мишка громко всхлипывает и чуть подаётся вперёд, притираясь полувставшим членом к бедру. — Дюх, — замычал Миша, краснея. — Ты чё творишь, ё-маё? — Прощения прошу. Поцелуи опустились на шею, пахнущую химически-сладким гелем, отдаленно напоминая апельсин. Андрей жадно вдыхал цитрусовый запах, прикусывая зубками кожу и зализывая багровые засосы. Пальцы, наконец, отпустили замученную попку и скользнули между половинками, лаская тугую дырочку. От нахлынувшего удовольствия Мишка выгнулся дугой, тихо постанывая. Ватные ноги разъехались в разные стороны по чугунному дну, когда один палец полностью вошёл в узкую дырочку, надавив на простату, и Андрей, размякший от того, что его простили, и от того, что Мишка был так близко, и так сладко ему на ухо стонал, не успел ни опомниться, ни подхватить парня. Миша, окончательно теряя равновесие, рухнул прямо на узкую стеклянную вставку, служившую перегородкой от брызг. Хлипкое стекло не выдержало тяжести и громко треснуло, осыпаясь на пол и в ванну, прозрачными лезвиями впияшиваясь в раскрытую Михину ладонь. От неожиданности Миша резко согнул пальцы, инстинктивно сжимая их в кулак, и болезненный вскрик прорезал шум льющейся воды. В прозрачные струйки, текущие по его коже и по дну ванной, вплелась тонкая алая лента — густая кровь стекала по пальцам, растворяясь в горячей воде. Андрей на секунду просто застыл, будто мозг отказался воспринимать произошедшее. А потом сорвался с места, схватил Мишку под руки, выдергивая его из ванны и осторожно разжимая его пальцы. В мягкую кожу ладони впились десятки мелких осколков, и пару крупных было видно сразу — стекло сидело достаточно глубоко, чтобы задеть мышцы. Миша, побледнев, зажмурился от боли, всхлипнул и жалобно заскулил, снова судорожно сжимая пальцы. Это движение вызвало новый всплеск тягучей и жгучей боли. Херово. Очень херово. — Тише, Мишк… тише, я сейчас, сейчас… — сбивчиво шептал Андрей, лихорадочно пытаясь сообразить, что делать. Он никак не мог заставить себя перестать трястись и собрать себя в кучку: паника подавила всё логическое мышление и ориентацию, а сердце бешено дубасило об грудную клетку. Миша, мелко дрожа, опёрся спиной о раковину, медленно сползая вниз. Капли крови уже россыпью покрывали плитку, оставляя круглые бордовые пятна. Андрей схватил первое попавшееся полотенце, аккуратно обернул Мишке руку, стараясь хоть немного остановить кровь. Затем хаотично натянул на трясущегося парня какие-то вещи — даже не разобрался, чистое или грязное, его или нет, и на ходу оделся сам в хуй пойми что, да это было и неважно, лишь бы быстрее найти смартфон и вызвать скорую. — Миш, держись… держись, пожалуйста, — выдохнул он, подхватывая уже окончательно обмякшего от боли парня под локоть. Метнувшись в гостиную, Андрей с дрожью в пальцах набрал номер скорой, с трудом попадая пальцами по нужным кнопкам. Сердце бухало где-то в горле, голова кружилась. Мишка, полностью навалившись на Андрея, хныкал, пуская сопли в заботливо подставленную шею, едва не теряя сознание. Когда противный, скрипучий голос тётки на линии наконец подтвердил, что скорая выехала, Андрей на миг выдохнул. Силы, держащие его на ногах, разом покинули его тело, и он осел на пол, утягивая за собой Мишку. Он осторожно подтянул его голову к своей груди, крепко, но бережно прижал, сбивчиво шепча: — Щас, Мишка… потерпи чуть-чуть, слышишь? Они уже выехали… мы тебя в больничку отвезём, там всё сделают… слышишь меня, а, Мишк? Мишка, всхлипывая, уткнулся носом в мягкий хлопок футболки и лишь промычал что-то нечленораздельное. Он тихонечко завыл, дёрнув наспех завёрнутой рукой, которая уже насквозь пропитала полотенце кровью. Андрей только крепче обнял его, поглаживая мокрый затылок, сжимая зубы, пытаясь сглотнуть тошнотворный комок. Ну и дебил же он. Нет чтобы спокойно дождаться Мишку, схватить его мокрого и готовенького из душа, затащить в кровать, зацеловать до одури, загладить везде-везде. Нормально, по-человечески. А он… он вот как «помирился». Из затягивающих, липких мыслей Андрея резко вырвал громкий, резкий звонок в дверь. Он дёрнулся так, будто его ударили током, и, подхватив Мишку под подмышку, почти волоком вывел его в коридор. Он одной рукой открыл дверь, другой буквально впихнул Мишку ввалившимся санитарам, умоляя отвезти в больницу как можно быстрее. В фургончике скорой помощи Мишка не отлипал от Андрея ни на секунду: вцепился здоровой рукой в его руку, уткнулся лбом в плечо, тяжело, прерывисто дышал. Андрей большим пальцем неотрывно гладил запястье неповреждённой руки, мучительно морщась всякий раз, когда Мишка особенно громко скулил, когда жгутом перетягивали чуть выше локтя, чтобы остановить бурно льющуюся кровь. Андрея в операционку не впустили, хотя он туда упорно пытался попасть, ведь знал, что Мишка пиздецки сильно боится врачей. Его лишь грубо отпихнули, захлопнув перед носом тяжёлую дверь. Последнее, что он увидел — до ужаса напуганное Мишино лицо, кривящееся от болезненных судорог, которые он тщетно пытался скрыть, стискивая зубы.

***

Последний осколок наконец был аккуратно вынут из ладони, и Мишка с облегчением вздрогнул, обмякнув на стуле. Всю искромсанную ладонь сверху перекрыл белоснежный бинт, туго перетягивая плоть. — Ну вот, молодой человек, — произнесла медсестра с лёгкой улыбкой. — Можете идти. Будьте аккуратнее в следующий раз. Вам просто повезло, что осколок не задел мышцы. Мишка кивнул и на негнущихся ногах вышел из пахнущего стерильностью кабинета. Едва он переступил порог, как к нему подлетел Андрей, весь взволнованный и напряжённый. — Мишк, Мишк, ну что там? — Да что там… — Мишка коротко вздохнул, махая замотанной рукой, — дали укольчик, всю эту херь вытащили, забинтовали… Мышцы в норме. Жить буду, ё-маё. — Болит? — Андрей бережно коснулся повязки, поглаживая кончиком пальца. — Угу… — Мишка грустно хмыкнул, сжимая губы. — Печёт пиздец как сильно. Всю дорогу домой Андрей нервно кусал губы и по сотому кругу пережёвывал внутреннюю сторону щеки, бесконечно виня себя, за то, что произошло, за то, что не уследил, не уберёг, не сумел предугадать. Ну и за то, что сам не поменял стекло. Только они переступили порог своей уютной квартирки, как Андрей сразу же закружил вокруг Мишки, готовый хоть лоб себе расшибить, лишь бы тому было получше. И укрыл, и ещё одну подушку подложил, и поесть заказал, и телек с каким-то идиотским шоу включил — лишь бы отвлечь. Они, уставшие и вымотанные до предела, жевали доставленную пиццу, заливаясь холодным пивом. Заслуженно, особенно после всего того ужаса, что им пришлось пережить. Перед глазами всё ещё стояла этот ужас — как посыпалось стекло, как потекла кровь, как Мишка осел от боли. Даже сейчас от воспоминаний Андрея мороз пробирал. Что-что, а это он никогда не забудет. — Прости меня, Миша… — в тысячный раз за день прошептал Андрей. — Не надо было приставать, а дать тебе помыться спокойно… Мишка лишь молча повёл плечом, позволяя Андрею бережно взять его перебинтованную ладонь в свои руки и прижать к заветренным губам. — Дюх… сделай так ещё раз. — Как? — переспросил Андрей, удивлённо поднимая брови. — Ну… поцелуй, ё-маё. Андрей сначала глупо моргнул, а потом, снова прижался губами к перебинтованной ладони, ещё осторожнее и нежнее. Вот ведь, этот Мишка, чертёнок маленький. Верёвки из него вьёт и даже не стесняется. — Ты просто… ё-маё… когда за руку держишь, у меня ничего не болит. Андрей едва сдерживал улыбку, обнимая его крепче, осторожно касаясь пальцев и медленно целуя их, с радостью в сердце наблюдая за размякшим Мишкой, который тихонечко сопел, приоткрыв рот. Они лежали так в тишине, в мягком уютном гнёздышке, намертво прижавшись друг к другу, переплетаясь ногами, чтоб уж точно ни одного лишнего миллиметра между ними не осталось. — Миш… — Андрей провёл пальцами по его щеке, чтобы Мишка поднял глаза. — Я ж это… чуть сам копыта не откинул сегодня от страха… Испугался, что ты того… ну… из-за такого потери крови тоже копыта откинешь… И пока ты был в операционке, я так испугался, что не успею тебе признаться… Я люблю тебя, Мишутка. И я хочу, чтобы мы стали парой. — Мы… — Мишка густо покраснел до корней волос и запнулся. — Ты… ё-маё… я тоже хочу быть с тобой. Я тебя люблю, Дюш. Пиздецки сильно. Наступила долгожданная тишина, прерываемая лишь глухим бубнежом телевизора и редким вошканьем одеяла. — А чё, — пробормотал Мишка уже на грани сна. — Реально думал, что я того, ну, окочурюсь? — Ага… — честно признался Андрей, сладко зевнув, запуская пятерню в тёмные прядки. — Пиздец ты долбоёб конечно, — хрюкнул Миха, и ткнулся губами в Дюшины губы, втягивая в сладостно-трепетный поцелуй.