Наш Уголок

От лица Ириски

Боль была тупой, навязчивой и единственно реальной вещью в этом кошмаре. Она пульсировала в бедре синхронно с ударами сердца, каждый толчок отзывался огнём по всему телу. Я сидела на заднем сиденье железной коробки, которую он называл УАЗом, и мир качался и дребезжал, увозя меня в никуда. Запахи. Они били в нос, сбивая в кучу все ощущения. Едкий дух бензина и раскалённого металла. Сладковатый, тошнотворный запах моей собственной крови, просочившейся сквозь свежую повязку. Пахло пылью, потом — её, детским, испуганным потом. И на фоне всего этого — он. От него исходила странная, чистая прохлада, будто от только что выпавшего снега. Чистота в этом мире ржавчины и гнили была кощунством. Была оружием. Я смотрела на его затылок, на белый капюшон, не собирающий ни пылинки. На шарф в чёрно-голубую клетку, аккуратно повязанный. Мозг, заточенный на анализ угроз, отказывался работать. Мужчина. В Зоне. Один. Он не был похож на измождённого, затравленного зверя, какими были те немногие, кого я видела краем глаза в ранние дни. Он не был и безумцем. Его движения, когда он расправлялся со стаей, были выверены, как танец. А его взгляд… я видела его лишь мельком, но за тёмными стёклами не было ничего. Ни гнева, ни любопытства, ни жалости. Как у бури или у землетрясения — просто явление, не несущее злого умысла, но сметающее всё на своём пути. А потом — девочка. Лисичка. Худая, с мальчишечьей стрижкой, с огромным револьвером, который она сжимала так, будто это был якорь, удерживающий её в реальности. Его щит? Его голос? Его совесть? Он отдал меня ей. Сломанную игрушку на воспитание. «Твоя проблема». Что это значило? Что я теперь — её слуга? Её обязанность? Её первая кровь, если я окажусь слаба? Он забрал мой «Винторез». Выбросил затвор, а корпус отдал ей, как подачку. «Твой трофей». Я была трофеем. Живым, дышащим призом, который теперь нужно было нести. Машина резко дернулась и замерла. Меня бросило вперёд, и я вскрикнула от внезапной боли, впившись пальцами в сиденье. — Аномалия, — его голос прозвучал как удар хлыста по натянутой струне. — Переждём. Он вышел, хлопнув дверью. Но не ушёл. Встал у капота, спиной к нам, замерши, как монолит. Сторож. Надзиратель. Давящая тишина в салоне сгустилась, стала невыносимой. Она сидела, не двигаясь, сжав свой «Бульдог». Я видела, как напряжена её спина. Мы были двумя заключёнными в одной клетке. — Чего он от меня хочет? — мой голос сорвался, хриплый и сломанный, прежде чем я сама это осознала. Она вздрогнула, но не обернулась. Прошло несколько секунд. — Чтобы ты не умерла, — так же тихо ответила она. — И чтобы не мешала. — И всё? — я фыркнула, и это вышло горько. — Он что, святой? Альтруист в аду? Она наконец повернула голову. В её глазах не было злобы. Лишь усталое, не по-детски серьёзное понимание. — Он… он строит дом. — она произнесла это так просто, будто говорила о самом обыденном деле в мире. — А для дома нужны люди. Крепкие. Строит дом. В Зоне. Эти слова повисли в воздухе, такие же нелепые и невозможные, как и он сам. Высшее безумие. Или высшая надежда. Я смотрела на её профиль, на эту девочку, говорящую о доме с револьвером на коленях, и чувствовала, как что-то щемящее и забытое шевельнулось глубоко внутри, под слоями страха и боли. Дверь со стороны водителя открылась. Он вернулся. В его руке, в чёрной перчатке, была горсть цветов. Я узнала их сразу — «Кроваво-красные маки». Сильнейший релаксант. Снотворное. Укол паники, холоднее предыдущего, пронзил меня. Он хочет меня усыпить. Обездвижить. Сделать полностью беспомощной. Я отшатнулась к дверце, вжимаясь в сиденье, готовая броситься вон, на верную смерть, но только не в этот химический плен. И тут он посмотрел на Лисичку. Не на меня. На неё. Молчаливый приказ. «Твоя проблема. Решай.» Я замерла, наблюдая за ней. Она посмотрела на цветы, потом на моё, наверное, перекошенное ужасом лицо. Медленно, очень медленно, она протянула руку и взяла маки у него. Её пальцы слегка дрожали. — Это чтобы не болело, — тихо сказала она, глядя прямо на меня. Её голос был твёрдым, без колебаний. — И чтобы ты поспала. Выбора нет. Ты кричала бы от боли, когда мы поедем дальше. А крик сюда привлекает… такое, что он не всегда отгонит. Она не угрожала. Она констатировала. Говорила на языке Зоны, который я понимала слишком хорошо. Это был не акт милосердия. Это был акт прагматизма. Выживания группы. Я посмотрела на маки в её руке. На его бесстрастное лицо. На её решительные глаза. И поняла, что мой выбор между болью и опасностью с одной стороны, и временным забытьем — с другой, был иллюзией. Реального выбора у меня не было. Я кивнула, один раз, коротко и резко. Капитуляция. Она осторожно отделила один цветок и протянула мне. Я взяла его. Лепестки были бархатистыми и безвкусными. Я разжевала и сглотнула горьковатую кашицу. Через несколько минут волны тепла и тяжести начали накатывать на сознание, смывая боль и страх. Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в сон, было её лицо, внимательное и серьёзное, и его белый силуэт на фоне сиреневого неба.

От лица Лисички

Она уснула. Её дыхание стало ровным и глубоким. Напряжение, которое висело в машине сгустком колючего пара, наконец рассеялось. Я выдохнула, сама не зная, что держала воздух. Рома завёл мотор, и мы снова тронулись в путь. Я смотрела на спящую Ириску. Она казалась моложе без гримасы боли и страха на лице. «Твоя проблема». Да, теперь она была моей. Как когда-то я была его. Он взял меня, грязную и оскалившуюся, и дал мне пчёлку, воду и закон. Что я могу дать ей? Мы ехали ещё несколько часов. Степь медленно сменялась холмистой местностью, в воздухе запахло солёным ветром. И тогда УАЗ, поднявшись на очередной холм, замер. Внизу, под сиренево-зелёным куполом неба, лежало оно. Курортное. Десяток одноэтажных домиков с выцветшими крышами. Ржавые скелеты лодок на песке. Длинный, полуразрушенный причал, уходящий в воду. Ни огней. Ни движения. Ни воя мутантов. Лишь ленивый шёпот волн и шелест сухой травы. Тишина. Не зловещая, как в степи, а пустая, заброшенная. Покой. Рома заглушил двигатель. В наступившей тишине было слышно только моё сердце и ровное дыхание Ириски. Он привёз нас. Сюда. Он сказал — будет дом. И он его строит. Сначала была я. Потом она. Кто следующий? Я посмотрела на спящую Ириску, на её сильные, даже во сне сжатые в кулаки руки. Снайпер. Она сказала, что её зовут Ириска. Теперь нас было трое. Это уже не просто побег. Это было… начало. Рома вышел из машины. Он обвёл взгляд посёлок, его голова была слегка наклонена, будто он прислушивался к чему-то, что не дано услышать мне. Потом его взгляд ушёл дальше, на мыс, где среди зелени угадывались белые корпуса какой-то базы отдыха. «Волна». Он смотрел туда долго и внимательно. — Здесь, — произнёс он наконец. Его голос в тишине прозвучал как обет. — Начинаем. А его взгляд всё ещё был прикован к «Волне». И в его позе я прочитала не просто уверенность, а вызов. Как будто он смотрел не на руины, а на будущую крепость. И на следующую битву за наш уголок.