Без страховки

Больничная палата, залитая утренним светом, напоминала то ли санаторий для особо упрямых пациентов, то ли лабораторию, где изучали, сколько времени человек может продержаться, не сойдя с ума от однообразия. Солнечные лучи пробивались сквозь жалюзи, рассыпаясь по стенам и полу, будто решили устроить импровизированное световое шоу специально для Оливии. Она лежала, уставившись в потолок, словно надеясь разглядеть там ответы на все свои вопросы, а её пальцы нервно выбивали дробь по подлокотнику кровати, как будто её тело отказывалось верить, что теперь её единственная задача — просто лежать. Шесть месяцев. Полгода без работы. Полгода без адреналина, без этого опьяняющего хмеля свободы, который давали ей трюки — тот самый, от которого кружилась голова, а сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. Полгода без ощущения, что она жива на все сто, без этого сладкого, почти детского восторга, когда ты балансируешь на грани, зная, что одно неверное движение — и всё. Барри появился вечером, неся под мышкой папку с бумагами — толстую, внушительную, явно набитую чем-то официальным и неприятным. Он вошёл с таким видом, будто нёс не документы, а бомбу замедленного действия, и теперь решал, стоит ли её обезвредить или лучше просто бросить и бежать. — Ну что, героиня, как самочувствие? — спросил он, стараясь звучать бодро, но получилось так фальшиво, что даже больничный монитор рядом с Оливией замигал тревожно. — Отвратительно, — скривилась она, бросая на него взгляд, который мог бы испепелить менее закалённого человека. — Когда меня, наконец, выпустят из этого пятизвёздочного курорта с видом на потолок? Барри вздохнул, сел на край кровати так осторожно, будто боялся, что она его укусит (а учитывая её настроение, это было не так уж далеко от истины). — Не раньше, чем через неделю. И то — только если доктор разрешит. — Чёрт! — Оливия снова уставилась в потолок, словно винила его во всех своих бедах. — Барри поёрзал на месте, явно собираясь с мыслями, прежде чем перейти к главному. — Послушай, Оливия… Насчёт работы. — Что насчёт работы? — её голос стал резким, как лезвие. — Скотт… Он не хочет рисковать. После инцидента с Дереком… — Он меня увольняет? — её глаза вспыхнули, и Барри чуть не отпрянул, будто перед ним внезапно оказалась не пациентка, а разъярённая пума. — Нет! Нет, конечно нет! — он замахал руками, как будто отгоняя саму мысль. — Но… он хочет перевести тебя на менее опасную работу. Консультантом. — Нет. — Оливия резко приподнялась, лицо исказилось от боли, но она не сдалась, стиснув зубы. — Оливия… — Я сказала — нет! — её голос дрогнул, но не от слабости, а от ярости. — Я не буду сидеть в сторонке, как какая-то скучная тётка из бухгалтерии, и смотреть, как другие делают то, что умею я! — Барри опустил глаза, понимая, что аргументов у него нет. — Я передам ему твои слова. — Спасибо. — Она откинулась на подушки, закрыла глаза, всем видом показывая, что разговор окончен. Когда он ушёл, Оливия осталась одна. Тишина. Только лёгкий гул больничной жизни за дверью. Но в её голове было не тихо. Мысли крутились, одна страшнее другой. А что, если это действительно конец? Что если она больше не вернётся на площадку? Что если её карьера — всё, ради чего она жила — закончилась вот так, банально и глупо? Но хуже всего было другое. Она боялась. Впервые за долгие годы. Не высоты, не скорости, не риска, а того, что больше не сможет. Бессонница. Больничная палата в три часа ночи — идеальное место для того, чтобы осознать всю абсурдность своего существования. Оливия лежала, прикованная к койке, и слушала мерное пиканье аппаратуры, которое напоминало ей не столько о работе сердца, сколько о том, что время здесь течёт иначе — медленно и тягуче. Будто часы отсчитывали не секунды, а куски её жизни, которые теперь утекали сквозь пальцы, несмотря на все её попытки удержать их. Она сжала кулак здоровой рукой — слабо, неестественно слабо, словно её мышцы вдруг забыли, что когда-то были стальными тросами, а не тряпичными лентами. Как это вообще возможно? Ещё месяц назад она могла подтянуться на одной руке, перевернуться в воздухе с грацией кошки, удержать равновесие на краю крыши, где ветер норовил сбросить её вниз, а она лишь смеялась ему в лицо. А теперь? Теперь она даже не могла держать стакан без дрожи, и это было хуже, чем любая боль. Страх подкрадывался по ночам, когда вокруг не было никого, кто мог бы отвлечь. Когда даже медсестры, обычно такие бодрые и деловитые, дремали на своих постах, а коридоры больницы превращались в длинные, пустые тоннели, ведущие в никуда. Находясь здесь уже неделю, она стала также ненавидеть больничные халаты, сочувствующие взгляды медсестёр, как будто она превратилась в хрупкую фарфоровую куклу, а не в человека, который всего лишь сломал пару костей, даже Барри, который теперь говорил с ней так, будто она сделана из стекла и вот-вот рассыплется от одного резкого слова. «Тебе нужно время». Время. Как будто его можно было просто взять. Как будто оно не утекало с каждым днём, оставляя её всё дальше от той жизни, где она была свободна и решала сама. Где она была той, которая не боялась ни высоты, ни скорости, ни даже собственной дерзости. Она закрыла глаза, вспоминая тот момент. Падение. Боль. Она не испугалась тогда — страх пришёл позже, когда врачи начали говорить о реабилитации, о перерыве, о возможных последствиях. Сейчас её пугало другое. Пугало, что она не сможет бежать, прыгать, падать и вставать, не сможет доверять своему телу. А кто она без этого? Оливия Девис ненавидела слово «реабилитация» — оно звучало как приговор, как признание того, что её тело, всегда послушное и отточенное годами тренировок, вдруг стало чужим, предательски слабым, сковывающим её в каждом движении. Но ещё больше она ненавидела другое слово — «Нет». Нет, ты не можешь вернуться к работе. Нет, ты не готова. Нет, это слишком рискованно. Словно кто-то решил, что теперь её жизнь — это сплошные запреты, а она должна просто смириться. Но Оливия Девис никогда не умела смиряться. И если ей придётся заново учиться ходить, она научится. Если придётся заново доказывать, что она может — она докажет. Потому что «нет» — это не ответ. Когда приходили люди — Барри с его вечными озабоченным выражением лица, Джонни, неуклюже пытавшийся шутить, даже Пенелопа разок заглянула, — она улыбалась, шутила, говорила, что все будет в порядке. Но все было вовсе не в порядке: ночью, одна, она сжимала простыни и думала о том: как сильно она не хочет, чтобы ее жалели, чтобы они видели ее сломанной, потому что, если они увидят — значит, это правда. Она всегда думала, что свобода — это отсутствие страхов. Что это про смелость, про риск, про адреналин, бьющий в виски. Но сейчас она понимала: свобода — это контроль. Контроль над своим телом, которое сейчас предательски подводило её, контроль над своими решениями, которые теперь за неё принимали врачи, контроль над тем, куда шагнуть — а сейчас она не могла сделать и трёх шагов без того, чтобы не схватиться за стену. И если она теряла этот контроль… то теряла всё, ведь вот уже как год контроль — это все, что у нее осталось. Постепенно туман рассеялся, оставив лишь жёсткую реальность: узкая койка, гипс, сковывающий движения, и постоянная ноющая боль, ставшая неотъемлемой частью существования девушки. Медсёстры сменяли друг друга в бесшумном ритуале — поправляли подушки, измеряли давление, вводили лекарства. Их руки двигались с точностью, а глаза избегали долгого контакта. Первая попытка встать обернулась унизительной слабостью — ноги подкашивались, пол уходил из-под ног , будто решил пошутить над ней в самый неподходящий момент. Пальцы впились в поручень, суставы побелели от напряжения. Несколько шагов — и тело, предавшее её, потребовало возврата в кровать. Она была рада лишь тому, что никто не видел этого позора. Но уже следующий день Оливия начала с требований — наличие упражнений, большей нагрузки. Физиотерапевт качал головой, но уступал под напором её упрямства. — Вы же понимаете, что перегружать себя нельзя? — Я понимаю, что без нагрузки я тут сгнию. К вечеру мышцы горели огнём, а пальцы отказывались удерживать даже ложку. Но впервые за эту неделю на её губах появилось подобие улыбки. За следующую неделю её состояние действительно улучшилось — не настолько, чтобы танцевать на столах, но достаточно, чтобы врачи, наконец, махнули рукой и отпустили её из этого стерильного чистилища. Больничный свет, который раньше резал глаза, теперь казался просто неприятным, но терпимым — как плохой совет от родственника на семейном ужине. Когда врач, молодой мужчина с усталыми глазами и вечной улыбкой человека, который слишком часто имеет дело с ипохондриками, протянул ей документы о выписке, Оливия едва сдержала порыв схватить их зубами, если бы руки не подчинялись. — Поздравляю, миссис Девис, — произнёс он, просматривая последние снимки с видом человека, который только что нашёл последний пазл в самой скучной мозаике в мире. — Ключица срастается хорошо, но вам всё ещё нужен покой и реабилитация. И этот корсет — он кивнул на жёсткий медицинский бандаж, плотно обхватывающий её торс, будто пытаясь задушить в объятиях, — носить минимум шесть недель. Без вариантов. — Оливия поморщилась, попытавшись пошевелить плечом. Боль была тупой, но терпимой — уже не та острая, пронзающая агония первых дней, когда каждый вдох казался ножом под рёбра. — А когда я смогу… — Никаких трюков, прыжков и даже пробежек в ближайшие три месяца, — перебил врач, будто читая её мысли. — Иначе рискуете заработать хронические проблемы. А они, поверьте, куда менее романтичны, чем кажется. — Барри, стоявший у двери, тяжело вздохнул, он уже представлял, сколько раз ему придётся повторять эти слова в ближайшие недели. — Слышал, дружище? — Оливия слабо ухмыльнулась, глядя на него. — Меня официально списали. Как старый диван на помойку. — Временная передышка, — ответил он, подхватывая её сумку с таким выражением лица, словно нёс не вещи, а бомбу замедленного действия. — Не конец света. — Для тебя — нет. Для меня — как посмотреть. Барри помог ей подняться, осторожно поддерживая под локоть, будто она была хрустальной вазой, которую случайно задели на аукционе. Оливия нахмурилась, но не стала сопротивляться — её левая рука всё ещё была в гипсе, правая дрожала при малейшей нагрузке Второй день дома. Оливия стояла перед зеркалом в ванной, стиснув зубы так сильно, что, казалось, они вот-вот раскрошатся. Её отражение казалось чужим — бледное лицо, тени под глазами, гипс, корсет, беспомощность. Она ненавидела это слово. Ненавидела его даже больше, чем больничную еду, чем сочувствующие взгляды, чем этот проклятый корсет, который не давал ей дышать полной грудью. Девушка попыталась одной рукой застегнуть пуговицы на рубашке. Пальцы дрожали, ткань выскальзывала. У нее не получалось. — Чёрт! — Она рванула воротник — пуговицы отлетели, звякнув о раковину, а дыхание участилось, будто она только что пробежала марафон, а не пыталась справиться с тряпкой. — Да как же… — Она схватила полотенце, швырнула его в стену. Потом стакан — он разбился о дверь, оставив после себя осколки, такие же острые, как её ярость. Голова закружилась. Она оперлась о раковину, но корсет сдавил рёбра, и резкая боль пронзила спину. Впервые за долгое время — слёзы. Горячие, яростные, неконтролируемые, перерастающие в неконтролируемую истерику, которая настигла Оливию так внезапно, без объявления войны.

***

Вечер следующего дня выдался на редкость тихим — слишком тихим для квартиры, в которой обычно царил творческий хаос Оливии. Джонни заскочил ненадолго — Барри, вечно занятой и вечно озабоченный, попросил передать ей какие-то документы. Он постучал в дверь, ожидая привычное, слегка раздражённое «заходи», но вместо этого услышал глухое: — Не сейчас. — Голос за дверью звучал неестественно ровно, почти механически, как будто его пропустили через фильтр эмоционального подавления. — Оливия? — Джонни приложил ладонь к двери, почувствовав холод дерева под пальцами. — Всё в порядке? — Всё нормально! — она повысила голос, но это прозвучало так же убедительно, как политика перед выборами. — Нет. Не нормально. — Джонни склонил голову набок, будто пытаясь уловить в её голосе хоть что-то, кроме этой ледяной отстранённости. — И это нормально. — Просто... уйди, Джон. Пожалуйста. Она говорила слишком чётко, слишком размеренно, и именно это его и насторожило. Оливия никогда не была из тех, кто прячется за закрытыми дверьми. Она либо вышибала их с ног, либо встречала с саркастической ухмылкой, но не стояла по ту сторону, словно запертый в клетке зверь. — Мне нужно просто передать папку — Джонни намеренно сделал голос легче, будто обсуждал погоду. — Откроешь на секунду? — Не сегодня. Оставь у двери. Джонни прищурился. В щель под дверью он заметил тень — она стояла вплотную к створке, будто охраняла вход, как дракон, не пускающий рыцарей к своему золоту. — Ладно, — медленно опустил папку на пол, — но знаешь, я не уйду, пока не услышу, что ты хотя бы улыбнулась. — За дверью раздался короткий, фальшивый смешок. — Вот, услышал. Теперь доволен? — Нет, — он скрестил руки на груди, — потому что настоящая твоя улыбка звучит как... — Нарочитая пауза. — Как что? — не выдержала она. — Как когда ты в прошлом месяце разлила кофе на новый костюм Барри. — За дверью хмыкнули — на этот раз искренне. — Он его ненавидел, тот костюм... — Вот видишь, — Джонни ухмыльнулся, — а теперь открой дверь, а то я начну рассказывать, как ты… — Дверь резко распахнулась. Она стояла в проёме — глаза красные, но сухие, будто слёзы уже выгорели дотла, а руки крепко сжаты в кулаки, словно она до сих пор готова была биться, даже если противником была собственная беспомощность. Джонни молча поднял взгляд — за её спиной, в ванной комнате, виднелись осколки разбитого зеркала, сверкающие на полу, как осколки её прежней уверенности. — Доволен? — бросила она вызов. — Джонни глубоко вздохнул, затем осторожно переступил порог, закрыв за собой дверь. — Нет. Но сейчас начну работать над этим. Дверь захлопнулась с излишней силой, когда Джонни вошёл следом за Оливией. В прихожей пахло лавандовым освежителем и чем-то перегоревшим — возможно, эмоциями, возможно, терпением, а может, просто проводкой, но в данном контексте первое казалось наиболее вероятным. — Зеркало? — Джонни кивнул в сторону ванной, где осколки все еще лежали нетронутыми. — Оно само напросилось, — Оливия провела рукой по лицу, оставив на щеке бледную полосу. — У зеркал такая привычка, — он сделал шаг вперед, но остановился, когда она отпрянула. — Когда им не нравится то, что видят. — Она фыркнула, но уголок рта дрогнул. — Философствуешь? — Нет. Просто констатирую факт. — Джонни осторожно переступил через разбросанные вещи. — Хочешь, помогу убрать? — Не надо. — Она отвернулась к окну, где вечерний свет рисовал на ее профиле золотые линии. — Я сама. — Тишина растянулась, наполненная каплями из крана, который был плохо закрыт. Джонни наблюдал, как ее плечи постепенно расслаблялись. — Документы от Барри. Но, честно говоря, мне кажется, тебе сейчас нужен не стейк из бухгалтерских отчётов, а что-то… Я здесь не только по просьбе Барри — Оливия повернулась — Тогда зачем...? — Подумал…— Он сделал паузу. — Что тебе может быть одиноко. — Ее глаза расширились, затем сузились. — Я не нуждаюсь в жалости. — И я не предлагаю. — Джонни достал из кармана две банки колы, одну протянул ей. — Предлагаю компанию. И... возможно, выслушать. — Она взяла банку, пальцы слегка дрожали. — Не о чем говорить. — ей стоило немалых усилий открыть банку без признаков того, что даже это дается ей с трудом — Значит, будем молчать. — Он щелкнул кольцом, пузырьки газа взорвались тихим шипением. Оливия смотрела на банку, потом неожиданно хмыкнула. — Ладно, — наконец сказала она. — Но только если без нравоучений. — Обещаю. Только сарказм и плохие шутки. — Как обычно, значит. Ты всегда такой... настойчивый? — Только когда это важно. — Она откинула голову, делая первый глоток. — А это важно? — Спроси у своего разбитого зеркала. — Джонни улыбнулся, прислонившись к кухонному столу. И тогда, впервые за этот вечер, Оливия засмеялась. — Черт возьми, Джонни. — Уже лучше. — Он поднял банку в тосте. За окном сгущались сумерки, но на кухне стало чуть светлее. Теплый воздух кухни наполнялся тихим потрескиванием алюминиевых банок, сжимаемых в руках. Оливия облокотилась о подоконник, наблюдая, как последние лучи солнца играют в каплях конденсата на жестяной поверхности. — Ты знаешь, что самое странное? — голос ее звучал тише, чем обычно. Джонни поднял взгляд, отложив пустую банку. — Что? — Я даже не помню, почему разбила это зеркало. Она повернула к нему лицо, в глазах — недоумение. — Просто... в груди эта черная дыра. И чем больше я пыталась ее игнорировать, тем больше вещей вокруг меня ломалось. — Он молча кивнул, давая ей говорить. — И теперь я сижу здесь, с тобой, пью колу, — Ее пальцы нервно постукивали по банке. — Как будто я застряла в каком-то странном сне. — Джонни скрестил руки на груди, обдумывая слова. — Может, это и к лучшему. — Что? — Что ты не помнишь. — Он слегка наклонился вперед. — Иногда причина — это не главное. Иногда важно просто... пережить. — Оливия задумалась, ее взгляд скользнул по кухне — по рассыпанному сахару, перевернутой кружке, следам ее утреннего хаоса. — А что, если я не хочу это переживать? — прошептала она. — Что, если я просто хочу, чтобы все стало как было? — Джонни вздохнул, затем неожиданно улыбнулся. — Тогда тебе придется научиться склеивать зеркала. — Это, должно быть, мудро? — Она фыркнула. — Нет. Глупо. — Он пожал плечами. — Но факт. — Я не знаю, как это исправить, — призналась Оливия. — Может, и не надо. — Ты предлагаешь просто оставить все как есть? — она подняла брови — Я предлагаю дать себе время. — Он встал, подошел к мусорному ведру, выбросил банку и сполоснул руки. — Иногда вещи ломаются не для того, чтобы их чинили. Иногда — чтобы их заменили. — Оливия наблюдала за ним, потом медленно покачала головой. — Когда ты успел стать таким мудрым? — После того, как сам разбил пару зеркал. — Он повернулся, оперся о столешницу. — Значит, нам обоим пора в магазин за новыми. — Или, — Джонни сделал паузу, — можно просто оставить стену пустой. Пока не найдешь то, что действительно хочешь в ней видеть. — Оливия замерла, потом медленно кивнула. — Договорились. За окном окончательно стемнело, но в доме, кажется, стало немного светлее. Раздался звонок, мужчина было приподнялся, но одним только жестом Оливия встала и медленно двинулась ко входной двери. Барри с огромным букетом цветов и коробкой пончиков (явно перестраховывался). Оливия закатила глаза, улыбнулась самой себе и открыла дверь. — Вам всем что, сегодня больше некуда пойти? — она склонила голову набок, расплываясь в улыбке. — Девис! — Он окинул её взглядом. — Ты… — Выгляжу так себе, да, спасибо, я в курсе, не надо мне лишний раз об этом напоминать. — Она перебила его. — И не собирался, — он слегка потрепал ее по волосам. — Оливия, — Барри переступил порог ее квартиры. — Ты действительно в порядке? — Абсолютно. — Она поднесла к голове загипсованную руку, будто отдала честь. — Разве я не кажусь тебе бодрой и жизнерадостной? — Ты кажешься мне упрямой до мозга костей. — Ну вот, а ты сомневался. — Ты спасла того идиота, — Барри покачал головой, вешая свое пальто на вешалку и продвигаясь на кухню. — Дерек теперь перед тобой в вечном долгу. — Отлично. Пусть моет мой мотоцикл. Когда я все же его куплю. — Оливия… — Барри, — она посмотрела на него твёрдо, — я не собираюсь лежать тут и ныть. Я буду работать. Медленно, осторожно, но буду. — Джонни и Барри наконец встретились взглядами и тут же пожали друг другу руки. — Ладно, — Барри сдался. — Но если ты хоть раз проигнорируешь указания врачей… — Вы все меня за дурочку держите? — Она закатила глаза. — Я же не самоубийца. — Ладно, — он сдался. — Но если что-то заболит ты сразу идешь к врачу. — Обязательно. Как только научусь жаловаться. — Оливия прищурилась, опираясь здоровой рукой о дверной косяк. — Ну что, решили устроить совещание без предупреждения? Сговор? — ее голос звучал хрипловато, но в нем вновь играли знакомые нотки дерзости. — Вы двое тайно сговорились против бедной девушки? Джонни, не отрываясь от своего места у кухонного стола, лишь поднял банку колы в ироничном тосте. — Ты же знаешь, мы только так и можем — за твоей спиной. Барри поставил цветы в первую попавшуюся вазу и развернул коробку с пончиками. — Скотт передает, что ты официально в отпуске, оплачиваемом — начал он, нарочито серьезно, — Кстати, звонил Дерек. Точнее, каждый день. Но я велел ему подождать, пока ты перестанешь бросаться в людей своими колкостями. — Джонни закашлялся, подавившись колой. — Я просто ненавижу когда ко мне относятся как к хрустальной вазе! — Оливия швырнула в Барри бумажной салфеткой. — О, и салфетками бросаться ты бы тоже прекращала, — мужчина рассмеялся. — О, так вот в чем дело, Оливия! — Джонни притворно ахнул. — А я-то думал, ты просто наслаждаешься возможностью всех бесить. — Это приятный бонус, — она ухмыльнулась, но вдруг зашипела от боли, когда неосторожно повернулась. Тут же оба мужчины замерли, готовые броситься к ней. Оливия подняла здоровую руку в предупреждающем жесте. Барри тяжело вздохнул. — Ладно, по делу. Я попробую еще раз. Скотт предлагает тебе консультантскую должность. Полставки. Пока не восстановишься. — Нет уж, спасибо. Лучше побуду в отпуске и вернусь на прежнее место с новыми силами. — Там есть одно «но» — Барри продолжил, будто не слыша ответ Оливии, потом вдруг обменялся взглядом с Джонни. — Ты будешь работать над новым проектом. Там как раз нужен кто-то, кто понимает в экстремальных трюках. Я уже занят на эти даты. — Совершенно случайно это мой следующий фильм. Чистое совпадение. — Джонни невинно поднял брови. Оливия медленно повернулась к нему. —Ты что, специально... — Кто, я? — он приложил руку к груди с театральным видом. — Просто оказалось, что лучшего консультанта по трюкам, чем та, что жертвует собой ради коллег, не найти. — О, я тебя умоляю! — пробормотала она, но уголки губ дрогнули. — Значит, как консультант я могу приказывать актерам делать идиотские вещи? — в ее глазах загорелся знакомый огонек. — В пределах разумного, — насторожился Джонни. — Ну вот, я же говорил — она уже почти в норме. — Барри фыркнул.