Без страховки

— Так, — её голос, наконец, обрёл привычную твёрдость. Кружка, опустевшая до дна, глухо стукнула о столешницу, поставив точку в этой неловкой утренней пантомиме. Она поднялась, плечи расправились, взгляд сфокусировался, смущение растворилось в решимости. — Мне пора. Нужно заскочить домой, переодеться и явиться на площадку. — Я… — начал он, инстинктивно поднимаясь ей навстречу. — Нет, нет, — она перебила его с поспешностью, в которой проскользнул отзвук утренней паники. Мысль о том, чтобы продолжить это странное совместное утро, пугала Оливию необходимостью что-то объяснять, что-то решать. Ей явно нужно было побыть одной, чтобы прийти в себя. — Я вызову такси. Уже вызвала, наверное, уже ждет. — Депп, прочитав этот ясный, хоть и неозвученный, сигнал, не стал настаивать. Лишь молча кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с легкой тенью досады. Она двинулась к выходу, он — по пятам. У двери, Оливия замерла и обернулась. Время остановилось на мгновение. — Джон… — начала она без следов вчерашнего смущения. Но мысль, недозревшая, невыверенная, оборвалась на полуслове. Вместо слов она лишь резко поджала губы, превратив их в тонкую упрямую черту, и развернулась к своим ботинкам и принялась обуваться, всем видом показывая, что диалог исчерпан. — Увидимся, — ответил он просто. Она кивнула, почти не глядя, и вышла, притворив дверь с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Джонни остался стоять в прихожей, прислушиваясь к затихающему звуку ее шагов. В доме снова воцарилась тишина. Он подошел к окну и увидел, как Оливия вышла на улицу, и не оглядываясь село в такси. Машина рванула с места и растворилась в потоке машин, увозя с собой хрупкое, неловкое недоразумение прошедшей ночи. Этот день продолжился с ледяного душа для обоих, но по совершенно разным причинам. Для Оливии — буквально. Она стояла под ледяными иглами душа, пытаясь смыть с себя липкую паутину похмелья и жгучий, всепроникающий стыд.  Вода, холодная как укол совести, стекала по коже, но не могла смыть воспоминания. Обрывки вчерашнего всплывали в памяти обжигающими кадрами: ее собственная размашистая, пьяная жестикуляция в баре; интимный полумрак его гостиной, наполненный тишиной и то сокровенное, нелепое признание, сорвавшееся с губ без ее ведома. «Ты мне чёртовски симпатичен…» Она простонала, прислонившись лбом к кафельной стене. Ну просто катастрофа… Полнейший и беспросветный крах. Для Джонни — метафорически. Он проснулся в тот день с ясной, трезвой головой и тяжелым, но странно приятным камнем на душе. Его память, заточенная годами на запоминание текста, с пугающей четкостью воспроизвела каждое ее сонное слово, каждую интонацию. Он не испытывал стыда. Испытывал нечто сложное — смесь ответственности, осторожной нежности и дикого, почти мальчишеского любопытства. Как она будет себя вести? Что вообще между ними будет? День, последовавший за этой сюрреалистической ночью, был для Оливии одним сплошным напряженным нервом. Каждая клеточка ее тела кричала о недосыпе и легком, но унизительном похмелье, но она заставила себя загнать эти ощущения в самый дальний, самый темный чулан сознания, подальше от посторонних глаз. Утром она прибыла на площадку одной из первых. Джонни сегодня не было. У него были съемки в другом павильоне, сцены с другими актерами. Оливия не знала, испытала ли она при этом облегчение или разочарование. Девушка  в этот день была воплощением эффективности, живым учебником по постановке трюков. Но внутри все было иначе. Внутри она все еще сидела на том диване, в его большом халате, и слышала свой же собственный, хмельной и сонный голос, произносящий те дурацкие слова. В какой-то момент к ней подскочил Лео. Он сиял, как начищенный медный грош, и его молодая, неотягощенная прошлым энергия болезненно резала глаз. — Оливия! Миссис Девис! — он поправился, поймав ее строгий взгляд. — Вчера было просто невероятно! Я до сих пор под впечатлением. — Оливия, не отрываясь от монитора, где каскадер отрабатывал прыжок. — Прыжок хорош. Приземление жестковато. Подложите еще один мат. Лео, не отвлекай меня. — Но юноша не унимался. Он переминался с ноги на ногу, полный энтузиазма.  — Я понимаю, понимаю! Просто… я хотел извиниться. Если я был слишком навязчив. Я немного перебрал и… — он засмущался, — …вел себя, наверное, как идиот. Оливия вздохнула и на секунду оторвалась от экрана. Она увидела его искреннее, немного испуганное лицо. Он был ребенком по сравнению с ней. По сравнению с ними.  — Ты вел себя как все, Лео. Ничего страшного. Забудь. — девушка поежилась, снова так некстати вспомнив как вчера вела себя она, и что она наговорила Деппу. — Просто вы были так… круты, — продолжил он, ободренный. — И мистер Депп! Я не ожидал, что он такой… свой в доску. Вы как будто давно знакомы. Как у вас это получается? — Вопрос повис в воздухе. «Как у вас это получается?» Эхо ее собственного вчерашнего вопроса к Джонни. Оливия почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Получается что, Лео? — ее голос стал опасным, низким.  — Ну… это… такое взаимопонимание, — запнулся он, чувствуя, что наступил на мину. — Я видел, как он о вас заботился. Вы с ним смотритесь… мило. Слово «мило» прозвучало для ее воспаленного слуха как оскорбление. Ее броня, стоившая таких усилий, дала трещину. Она резко повернулась к нему, и в ее глазах вспыхнул холодный, стальной огонь. — Послушай меня, парень. То, что было вчера — осталось вчера. Мистер Депп поступил как джентльмен, потому что он им является, вопреки всему. А я была глупа и неосмотрительна. И ему точно не нужно, чтобы об этом трезвонили на площадке. Ладушки? — к концу своей речи Девис смягчила тон, все же парень был не при чем. Однако, сияющее лицо парня померкло.  — Конечно! Оливия, я не… я не хотел… — от парня все же не скрылась такая яркая реакция миссис Девис на его безобидные слова. Он понял, что затронул то, что не должен был. —Хорошо, — она перебила его. — Тогда займись полезным делом. Проверь крепления у Льюиса. — Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Лео постоял еще секунду, сгорая от стыда, потом кивнул пустому воздуху и быстро ретировался. Оливия снова уставилась в монитор, но цифры и картинки расплывались перед глазами. Она не хотела быть с ним резкой. Он был хорошим парнем. Но его болтовня всколыхнула в ней то, что она тщательно пыталась подавить. Его простой, бесхитростный взгляд на ситуацию — «мило» — был таким далеким от той сложной, электромагнитной бури, что бушевала сейчас между ней и Джонни. По крайней мере, ей так казалось. Во время обеденного перерыва она уединилась в своем офисе, пытаясь проглотить безвкусный сэндвич, казавшийся комом ваты. В висках стучал навязчивый, унизительный марафон: «Чёртовски симпатичен… Чёртовски симпатичен…» Это было куда хуже любого похмелья. Вдруг в дверь постучали. Оливия вздрогнула, сердце бешено заколотилось. Абсурдная, мгновенная надежда вспыхнула и погасла. — Войдите, — выдавила она. — На пороге стоял Лео. Он выглядел виноватым и держал в руках два бумажных стакана.  — Я принес кофе, — сказал он робко. — Вам явно нужен. И… я хотел извиниться. Я не должен был нести эту тупую чушь. — Заходи, Лео. И спасибо за кофе. — Он осторожно поставил стакан на ее стол. — Просто… вы сегодня какая-то другая. Напряженная. И я подумал, что это из-за меня и глупости, которую я сказал. — Оливия вздохнула и откинулась на спинку стула.  — Это не из-за тебя, Лео. Это… — она замялась, ища слова. — Ты ни при чем. —Он кивнул, понимая больше, чем она говорила.  — Понятно. Просто знайте… все ребята, мы все вас уважаем. Безумно. И то, что вы вчера были с нами… для нас это было важно. — Спасибо, Лео. Это… очень мило с твоей стороны. — Он засветился в ответ. — Всегда пожалуйста! Ну, я пойду, дам вам поработать. — И он выскользнул за дверь, оставив ее наедине с кофе и своими мыслями. Девушка устало выпустила карандаш из пальцев, сделала глоток и поморщилась — он влил в напиток ударную дозу сахарного сиропа. «Зачем?» — с тоской подумала она. Оливия отодвинула стакан, поднялась с кресла и устроилась на потертом диване, накрывшись курткой, и шумно выдохнула, прикрыв глаза.

***

Телефонный звонок среди ночи. Голос Барри, неестественно плоский, лишенный всех привычных интонаций: «Оливия, тебе нужно сесть. Случилось кое-что…». Поездка на место аварии. Мелькание синих мигалок, освещающих искореженный металл, в котором с трудом угадывался их джип. И главное — оглушительная, звенящая тишина внутри нее. Ни крика, ни слез. Просто вакуум, ледяной и безвоздушный, как в открытом космосе. Она стояла, закусив губу до крови, и смотрела, как спасатели кого-то вытаскивают из этого металлического месива,  ее единственной мыслью была сухая констатация: «Лобовое стекло. Не пристегнут. Смерть на месте». И вдруг сцена сменилась. Она была дома. В их с гостиной, где на полках все еще лежали его вещи и пахло корицей и… счастьем. Он стоял у окна, спиной к ней, такой же живой и мощный, каким она помнила его всегда. Оливия застыла на пороге, сердце замерло.  — Ты?.. — ее голос прозвучал как хриплый шепот. Он обернулся. На его лице не было ни боли, ни укора. Только знакомая, немного усталая улыбка, с мелкими лучиками морщин у глаз.  — Привет, Оливка, — сказал он своим низким, грудным голосом. Он всегда называл ее так. Она не могла пошевелиться, не могла дышать. Видение было таким ясным, таким реальным, что ее физически затошнило.  — Я… я не могу… — выдохнула она, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. Впервые за долгие месяцы слезы текли свободно, не запираемые внутри. — Я знаю, — он мягко сказал и сделал шаг к ней, но не приблизился, давая ей пространство. — Ты держишься, как я тебя всегда и учил. Горжусь тобой. — Мне так тебя не хватает, — ее голос сломался. — Все пошло не так. Все сломано. — Ничего не сломано, Оливка, — он покачал головой, и его взгляд стал серьезным, но все таким же добрым. — Просто… изменилось. И это нормально. Ты не можешь вечно жить в том вечере. В прошлом.— Он покачал головой Он смотрел на нее прямо, и ей показалось, что он видит все: и ее одиночество, и стыд, и ту странную, новую связь, которая одновременно пугала и манила. — Я хочу, чтобы ты жила, понимаешь? — его голос прозвучал настойчиво. — Полноценно. Дышала. Смеялась. Летала и чувствовала. Даже если это будет не со мной… ты же понимаешь меня? — Она смахнула с лица слезы и усмехнулась, и это прозвучало одновременно как смех и как рыдание.  — Он… мне так сложно. — Вижу, — он ухмыльнулся, и в его улыбке была вся их прошлая, совместная жизнь. — Похоже, тебе как раз такой и нужен. Чтобы не было скучно. Чтобы не давал тебе зазнаться. Он сделал еще один шаг, и теперь она могла бы коснуться его, если бы протянула руку. — Мы не успели всего, что планировали, Оливка. Так вышло. Не обесценивай то, что было, цепляясь за это как за оправдание, чтобы ничего больше не чувствовать. Ты заслуживаешь другого. Я хочу, чтобы ты снова чувствовала вкус жизни. — Его образ начал мерцать, становиться прозрачным. Паника снова сжала ей горло.  — Не уходи! Пожалуйста! — Я всегда с тобой, — его голос звучал уже как эхо. — Но мне пора. И тебе — жить. Просыпайся, Оливка.

***

Странный писк раздался громким эхом в ее голове. Она резко села на диване, сердце колотилось, как после спринта. Щеки были мокрыми от слез. Она провела руками по лицу, пытаясь отдышаться. Грудь распирало от противоречивых чувств. Острая, свежая, как будто заново, тоска по нему. По его силе, по его простому, ясному присутствию. По тому миру, который рухнул в одно мгновение. Но впервые за долгий год его образ в памяти не вызывал всепоглощающей боли, а приносил горькое, но светлое успокоение. Телефон на столе светился, Девис медленно поднялась на ноги и приблизилась к аппарату. На экране светилось уведомление с сообщением от Деппа. J.D.: «Как ты себя чувствуешь? Все в порядке?» Оливия замерла, пальцы сжали холодный корпус телефона так, что костяшки побелели. Весь её мир, только что перевернутый сном-видением, снова резко качнулся. Голова гудела от недосыпа и этого призрачного, но такого реального разговора. «Просыпайся, Оливка». Она медленно опустилась в кресло, отбросив куртку. Что ему ответить? «Всё прекрасно, спасибо, просто перебрала вчера и несла чушь»? Или «Да, отлично, мне только что явился призрак моего мёртвого мужа»? Сарказм был её кольчугой, её первым и самым привычным щитом. Но сейчас он казался тяжёлым и не к месту. Она чувствовала себя обнажённой, будто Джонни подсмотрел за самым сокровенным ритуалом её горя. Она глубоко вдохнула, выдохнула. Пальцы сами потянулись к клавиатуре. Она печатала медленно, с оглядкой на каждое слово, будто ступала по тонкому льду.

Оливия: 

Жива-здорова. Спасибо за беспокойство. И за ночлег.

Три точки, обозначающие, что он печатает, появились почти мгновенно. Он ждал ее ответа. J.D.: Всегда к твоим услугам.  Она почти физически ощутила его ухмылку, сквозящую в этом тексте.

Оливия:

Твои услуги обычно не включают выслушивание пьяных исповедей?

Она рискнула. Нужно было обозначить слона в комнате, иначе он так и будет стоять между ними, непрошенный и неудобный. Точки снова пропали. Он задумался. Оливия представила его: он где-то на площадке, в перерыве между дублями, прислонился к стене, с телефоном в руке. Его лицо стало серьезным. J.D.: Считай это премиум-опцией. Ничего такого, чего я бы не хотел услышать.  Она замерла, перечитывая эти слова. Девушка не была готова к такой прямоте.

Оливия:

Лео только что принес мне кофе. Влил в него полкило сахара. Похоже, я сегодня всем даю повод для беспокойства.

Она резко сменила тему. Спряталась. Послала ему сигнал: «Стоп. Я не готова идти дальше». Пауза затянулась. Она представила, как он вздыхает, проводит рукой по лицу, возможно, с легкой досадой, и убирает телефон в карман. Ей стало одновременно и стыдно, и спокойно. Контроль был возвращен. J.D.: Береги себя. Оливия отложила телефон и снова взяла в руки уже холодный стакан. Она вылила сладкий кофе в раковину и заварила себе крепкий черный чай, собрала волосы в тугой хвост и вышла из кабинета. Она мысленно уже скинула проклятые ботинки, которые к концу съемочного дня стали походить на доспехи средневекового рыцаря, и рухнула в объятия дивана. Или сразу в ванну. Еще не решила. План рухнул в ту же секунду, как девушка поднялась на свой этаж. Прямо перед ней, на потрепанном коврике «Добро пожаловать!», стоял букет. Это было нечто собранное с душой и определенной долей безумия. Он напоминал не композицию, а пестрый, веселый хаос: несколько оранжевых гербер, удивленно таращившихся на мир, пара синих ирисов, гордо взиравших вдаль мелких желтых цветочков, которые, казалось, безудержно смеются. Все это было щедро перевязано грубой бечевкой, завязанной на узел, явно бросавший вызов всем законам физики и логики. Оливия замерла, сумка бессильно соскользнула с ее плеча на пол. Она медленно обошла подарок, ожидая, что он, того и гляди, зашипит или произнесет пару ласковых на своем, цветочном, языке. Ни открытки, ни записки. Только этот ботанический взрыв на пороге. «Ну конечно», — мысленно вздохнула она, поднимая строптивый букет. — «Кто же еще?»

***

— Дэннис, — её резкий голос рассек гул генераторов. Кончик карандаша, словно жало скорпиона, упёрся в застывший кадр на планшете. — В следующий раз, когда тебя отбрасывает взрывной волной, ты не грушу боксёрскую изображаешь, а пытаешься группироваться. Вжимаешь голову, подбираешь конечности. Понятно? — Она посмотрела на него поверх экрана, и в её глазах читалась безжалостная требовательность к качеству работы. — А то летишь, как мешок с картошкой. Не убедительно.  В этот момент в павильон, словно черный кот в собачью будку, бесшумно вошел Джонни. Каскадеры разом замолчали, уставившись на него, как неандертальцы на вертолет. Актер, в своей потертой косухе и джинсах, с лицом, хранящим следы грима и лёгкой усталости от съёмок в другом павильоне, позволил себе ленивую, чуть утомлённую ухмылку. — Миссис Девис, — прогремел голос Джонни, эхом разнесясь эхом по павильону. — Служба доставки эго и харизмы. Вызывали? — Оливия, не отрываясь от планшета и не меняя выражения лица, сделала последний глоток остывшего чая. Она поставила стакан с тихим, но чётким стуком. — Перепутал адрес, Депп. Цирк — двумя улицами дальше. Там как раз клоунов не хватает. — Ой, какая ты сегодня колючая! Я, можно сказать, по дороге с другой каторги. Услышал зов одинокого желудка и подумал — а не составить ли ему компанию на ужин, — парировал он, подходя ближе. — Ужин? — Она наконец подняла на него взгляд, оценивающе скользнув по его виду, приподнимая бровь. — А что, твой личный шеф-повар объявил забастовку? Требует повышения зарплаты огурцами? — Хуже, — со скорбью вздохнул он. — У меня его нет. Я с голода пухну. Спасай, а то я здесь прямо при всех в голодный обморок грохнусь, будет скандал. — Каскадеры захихикали. Оливия смерила его взглядом. Вид был тот ещё: помятая рубашка, глаза уставшие, но с озорными искорками. Выглядело это… забавно. — У меня, — отрезала она, делая вид, что снова погружается в планшет, — дома работы непочатый край. Барри взвалил на меня подготовку к завтрашним трюкам, нужно продумать каждую мелочь. — Вот и обсудим эти мелочи под сочный стейк! — оживился он. — Я предлагаю поехать в местечко, где, я зуб даю, ты еще не была. Там такие стейки делают, что плакать хочется. От счастья, — уточнил он, видя её поднятую бровь. — Она хотела отказаться. Сказать, что вымотана. Что её ждёт дом, пижама и полный игнор на все входящие. Но её собственный желудок вдруг громко заурчал, давая ей понять, что сухая гречка из контейнера — это не вариант. — Слушай, нет, — она не сдавалась, с раздражением проводя рукой по волосам. — У меня мозги уже набекрень. Мне бы тишины и покоя. — Идеально! — не сдавался он. — Кроме нас там вряд ли будут еще люди . — Ты неугомонный.  — Это моё второе имя. После «гений» и перед «странный». Так что? Давим жажду и голод вместе? А то я один, как дурак, там торчать буду. — Оливия посмотрела на его умоляющий взгляд и сдалась.  — Ладно. — Чудно! — он буквально воспрял духом. В одно мгновение его усталость как рукой сняло, мужчина схватил её сумку и победно зашагал к выходу. Оливия, покачивая головой от собственной слабости и едва поспевая за Джонни, на ходу отправила пустой стакан в мусорное ведро. Пластик глухо шлёпнулся о дно. Через пятнадцать минут они уже сидели в уютном полумраке заведения, где со стен свисали неоновые вывески, а официант называл Джонни по имени. Он заказал сразу два стейка, с таким видом, будто совершал нечто героическое. Местечко оказалось и вправду безлюдным. Когда последние куски мяса исчезли, а пиво было почти допито, он откинулся на спинку стойкого деревянного стула. Пламя подтаявшей свечи колыхалось в стеклянной колбе, отбрасывая дрожащие тени на его лицо. — Ну что, Девис? Живёшь? Или уже отъехала в гастрономический нокаут?  — Пока держусь на плаву, — Она отхлебнула из стакана, отставляя его с лёгким стуком. — Ты, кстати, сегодня почти не бесил. Редкая аномалия. — О, комплимент! — он приложил руку к сердцу. — Я сейчас распущу хвост павлином. Так оно и шло уже недели две. Эти внезапные вылазки Джонни после съёмок стали чем-то вроде странной традиции. Он как будто обладал радаром на её одиночество и появлялся ровно в тот момент, когда она собиралась зарыться в работу с головой, как крот. Сегодня это была бургерная, на прошлой неделе — место, где суп подавали в таких мисках, что в них можно было умыться. Сидели в комфортном молчании, ковыряя в тарелках последние луковые кольца. Джонни крутил в пальцах бумажную соломинку, разглядывая её своим пронзительным взглядом. А дальше разговор лился сам собой — трюки, смешные случаи на площадках, он рассказывал анекдоты и она смеялась так, что пару раз чуть не поперхнулась картошкой фри. — Слушай, какая-то ты…не такая, тревожит что-то?... — он начал. Оливия вздохнула, с лёгкой усталостью от этого неизбежного вопроса.  — Нет, не то что бы…. Мне приснился сон, один близкий мне человек. Он погиб год назад. — выдохнула она, смотря куда-то мимо него. — Вот так вот. Остались я и мой личный зоопарк тараканов в голове. — Тараканы, говоришь? — переспросил он, — Мелкие или мамонтовых размеров? С рожками? — мужчина тут же мысленно послал самому себе проклятие за эту неуместную шутку. — О, самые что ни на есть! — она махнула рукой. — С рожками, хвостами и в лакированных штиблетах. Целый парад уродцев. — Он тихо хмыкнул.  — А мой личный зоопарк состоит в основном из многоножек с тревожностью. Они чокнулись. Выпили. Тишина снова накрыла их, но теперь она была наэлектризована невысказанным. Джонни мял в пальцах бумажную салфетку, а потом снова поднял на неё взгляд. — Слушай, насчёт зоопарка... — начал он, и в его голосе пропала вся ирония. — И насчёт вчерашнего вечера, когда ты, в общем, ляпнула, то, что не планировала… — Оливия тут же открыла рот, но не успела ничего сказать — Не извиняйся. Я взрослый мальчик, уши не отвалятся. — Девушка замерла, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Она надеялась, что этот эпизод канет в Лету, как и многие другие неловкости.  — Джонни, я была пьяна в...  — ... в стельку, я знаю, — перебил он мягко. — Но трезвые люди редко говорят чистую правду. А пьяные... её просто не фильтруют. Давай не прикидываться, что мы друг другу противны. — Он улыбнулся криво, Девис опустила глаза, снова рисуя узоры на запотевшем стакане. Её плечи напряглись. — Это не в том дело, — прошептала она. — Дело не в симпатии.  — А в чём тогда? — его голос стал тише, но твёрже. — В том, что твои уродцы в лакированных штиблетах шепчут тебе на ухо, что это — чистой воды предательство? — Она резко посмотрела на него, и в её глазах читалась настоящая боль. Давняя, привычная, въевшаяся, как грязь под ногтями после трюка. — А разве нет? — голос её сорвался. — Он... он был… мы были женаты. А теперь я тут сижу, и мне... хорошо. С тобой. И это кажется кощунством. Как будто я стираю его, разрешая себе это. — Джонни помолчал, обдумывая ее слова.  — Я тебя понимаю, — сказал он наконец, и в его словах не было ни капли снисхождения, — Понимаю больше, чем ты думаешь. Но, Оливия, смотри. — Он наклонился через стол. — Это не смена батареек в пульте. Вынул старые, вставил новые — и всё о’кей. Так не бывает. — Он ткнул пальцем в её сторону. — Он был. Он есть. И он всегда будет частью тебя. Твои шрамы, твои принципы, твоё умение валить с ног одним лишь взглядом — это всё он, я уверен. Но это не значит, что ты должна намертво встрять в этой точке, как заезженная пластинка, и крутить одну и ту же песню до конца своих дней. Это не верность. Это... мазохизм какой-то. — Девушка хотела что-то возразить, но он не дал. — Я не предлагаю тебе его забыть или заменить. Боже упаси. Я предлагаю... сделать пристройку к тому дому, что у тебя уже есть в душе. Потому что ты живая. А живые — они растут. Иногда в самых неожиданных направлениях. — Он откинулся на спинку стула, будто выдохнув всё, что копилось. — Всё, лекция окончена. Можешь кинуть в меня чем-нибудь, как обычно. Оливия не сидела, обхватив стакан руками, и смотрела куда-то внутрь себя. Его слова, как скальпель, вскрыли её самый главный, самый болезненный страх. — Это так просто звучит у тебя, — наконец выдохнула она.  — Да я ни хера не сказал простого, — он поморщился. — Это адски сложно и жутко страшно. И я, со своим багажом, тебе ещё тот подарок, не спорю. Но скрывать то, что между нами проскакивает искра — это уже не верность памяти, а просто тупое упрямство. А ты на упрямых не похожа. Ты на решительных похожа. — Он допил своё пиво и поставил кружку со стуком. — Ладно, я попытался. Теперь можно снова делать вид, что мы просто два «прикольных» приятеля. — Оливия слабо улыбнулась. Депп поймал взгляд официанта, сделал едва заметный знак рукой — «счёт» — и улыбнулся Оливии в ответ.  — Что же, давай закругляться, нам бы не помешал отдых после тяжелого рабочего дня. Он отвёз её домой. Девушка не обернулась, когда шла к подъезду, а он не уезжал, пока она не скрылась за дверью. Им обоим нужно было время, чтобы решить, что делать.

***

На следующее утро Оливия пришла на площадку с чётким планом. Она отыскала Барри в его офисе, заваленном бумагами и пустыми стаканчиками от кофе. Он что-то яростно диктовал в телефон, но, увидев её, поставил звонок на удержание. — Оливия! Лучше твои новости будут ультра-мега-крутыми, потому что у меня тут, — он дико повёл рукой, очерчивая весь кабинет, — полный коллапс по всем фронтам! Говори, только быстро и по делу! — Мне нужны два дня, Барри, — отчеканила она, без предисловий и смягчений, глядя ему прямо в глаза, будто вбивая гвоздь. — Отгул.  — Барри замер с открытым ртом, как будто она только что попросила его одолжить вертолёт.  — Два дня? — переспросил он, медленно опускаясь в кресло. — Два... дня? — он прохрипел, медленно оседая в кресло, которое жалобно заскрипело. — Девис, ты вообще в курсе, где находишься? У нас не пикник, а съёмочный процесс! График и так трещит всем швам, я тут как на иголках! Ты нам критически необходима здесь! — Я знаю. Я всё подготовила. Лео полностью в курсе дела, он компетентный парень, справится под твоим присмотром. Все раскадровки, все расчёты готовы. Я всё проверила лично. — Но это самый дорогой эпизод этой недели! Без тебя тут всё полетит в тартарары к чёртовой матери!  — Не полетит, — её голос был стальным. — У меня срочные личные обстоятельства. — Барри пристально посмотрел на неё, и его взгляд продюсера, видевший всё, уловил что-то непривычное.  — Личные обстоятельства? — переспросил он уже мягче. — Всё…в порядке? — Всё будет в порядке, — поправила она его. — Как раз если я возьму эти два дня. Они померялись взглядами — её непробиваемый, холодный сталью, и его — вымотанный, но цепкий. Барри издал тяжкий, многострадальный стон и потер переносицу, будто пытаясь втереть в себя обезболивающее.  — Боже... Ладно. Чёрт с тобой. Два дня. — Он ткнул в неё пальцем. — Но чтобы к твоему возвращению тут был идеальный порядок! Никаких сюрпризов! А Лео... — он зловеще понизил голос, — если хоть одна шестерёнка провернётся не туда, я устрою ему такой разнос, что он будет вспоминать его в кошмарах до самой пенсии! Ясно? — Да ты чудо! Спа…  — И даже не думай благодарить! — рявкнул он, уже хватая телефон. — Теперь мне надо срочно выдумать, как объяснить страховой компании отсутствие главного координатора трюков во время детонации автомобиля за полмиллиона! Вали уже! — Оливия кивнула и вышла, оставив его ругаться на кого-то в трубку. Именно за разговором с Деппом Оливия приняла для себя решение. Ей нужно было съездить туда. Она поехала одна, Утренняя дорога мелькала за стеклом, знакомая до боли и в то же время будто увиденная впервые — каждый поворот, каждое дерево отзывалось эхом из другой жизни. Кладбище встретило её тишиной, нарушаемой лишь шелестом листвы под ногами и пением какой-то птицы. Воздух был прохладным, прозрачным, словно отфильтрованным самой печалью. Она медленно шла по гравийной дорожке, в руках — скромный букет из белых роз, их стебли холодными пальцами касались её ладони. Девушка присела на корточки, не обращая внимания на влажную землю, и положила цветы. Пальцы сами потянулись коснуться шершавой поверхности гранита, ощущая его вечный, неумолимый холод.  — Привет, — прошептала она, и её голос прозвучал неприлично громко в окружающей безмолвной ауре. Она молчала несколько минут, просто глядя на буквы, высеченные в камне, позволяя привычной волне тихой печали накрыть себя. Но на этот раз за ней не последовала знакомая ледяная пустота. — Со мной творится нечто... странное, — начала она, и слова потекли сами собой, тихие и искренние. — Я не знаю, что это и к чему оно приведёт. Это… странно. — Она поправила цветы, её голос дрогнул. — Я не хочу тебя предавать. Я никогда не смогу тебя забыть. Ты часть меня. Но этот человек... он будто будит во мне что-то важное. То, что я, кажется, сама в себе усыпила. — Она замолчала, прислушиваясь. Ветер в листве старого дуба был единственным ответом. — Ты бы его, наверное, высмеял, — она улыбнулась, и на глаза навернулись слёзы, но на этот раз не только от горя. — Сказал бы, что он слишком вычурный и много о себе мнит. А потом… а потом, наверное, разговорился бы с ним о музыке и предложил бы ему выпить. — Она провела ладонью по камню, словно стирая пыль с прошлого. — Мне нужно идти вперёд. Мне страшно. Но стоять на месте — ещё страшнее. Я надеюсь, ты поймёшь. — Она постояла ещё немного, затем наклонилась и поцеловала прохладный камень. — Спасибо за всё.

***

Второй день своего отгула Девис встретила в состоянии, далеком от предписанного доктором благостного ничегонеделания. Ее натура, отточенная годами железной дисциплиной, восставала против этой вынужденной праздности. Вместо предписанного покоя ее потянуло в святая святых — в спортзал, что располагался в цокольном этаже ее дома. Свет люминесцентных ламп там холодным сиянием выхватывал из полумрака ряды гантелей, гирь и одинокую, терпеливую скамью для жима. Это был ее храм, где обрядом была боль, а молитвой — упрямое преодоление. Ее поврежденное плечо ноющей песней напоминало о себе. Но Оливия лишь стиснула зубы, ее взгляд, обычно такой острый, сейчас был устремлен внутрь себя, полный мрачной решимости. Она принялась за работу с почти что фанатичным рвением. Каждое упражнение было немым сражением с тенью той, кем она была. Пот катился градом, смывая с лица маску невозмутимости. Дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистый, хриплый ритм. Она ловила себя на том, что издает тихие, сдавленные стоны, которые тут же глушила, словно признаваясь в слабости. Оливия не просто качала мышцы — она заново собирала по крупицам свою идентичность, свою «самость», рассыпавшуюся в момент травмы. Закончив, она стояла, облокотившись здоровым плечом о прохладную стену, вся во власти трепета изможденных мышц. Боль в плече пылала теперь ярче, словно предупреждая о безрассудстве ее затеи. Но на губах Оливии играла едва заметная, победоносная улыбка. Она проигнорировала предписание, переступила через запрет. И в этом акте тихого бунта против собственного заточения, она впервые за долгие дни почувствовала вкус свободы. Вечерние тени уже легли на улочку, когда Оливия, с трудом волоча ноги, добралась до соседней двери своего дома. Она чувствовала себя так, будто ее пропустили через стиральную доску для джинсов. Каждая мышца вела тихий, но яростный мятеж, а поврежденное плечо пульсировало навязчивым, монотонным эхом, напоминая, что его милость — доктор — был категорически прав. Роясь в кармане в поисках ключей, она услышала знакомый голос. — Оливия? — Девушка замерла, будто школьница, пойманная за побегом с уроков. Она медленно обернулась. За ее спиной стоял Барри. Он смотрел на нее с таким выражением лица, словно видел призрака. Его взгляд скользнул по ее потной майке, спортивным штанам и здоровенной сумке, и его лицо совершило путешествие от удивления через недоверие к чистому, неподдельному ужасу. — Барри! Э-э... Привет. Неожиданно. — Оливия судорожно пыталась нащупать ключ. — Привет? — он быстрыми шагами подошел к ней, тыча пальцем в злополучную сумку. — Что это, прости господи, такое? Ты решила ограбить спортивный магазин? — Просто... сумка, — буркнула она, наконец втыкая ключ в замок. — Ходила... гуляла. — Гуляла? — его голос взвизгнул. — С сумкой, которая выглядит так, будто в ней спит гиппопотам? Ты, прости, вообще в своем уме? Тебе прописали покой! Лежать! Пускать слюни в потолок! Я сам читал заключение! — Я ходила в бассейн! — выпалила она первое, что пришло в голову. — В бассейн? — Барри фыркнул так, будто поперхнулся собственным сарказмом. — Ага, а это у тебя, наверное, специальный гидрокостюм для синхронного плавания? Или ты там якоря с затонувших кораблей таскала для разминки? Да брось ты, вся в поту, дышишь как паровоз, и глаза у тебя блестят! Оливия сдалась, открывая дверь. Девушка смущенно потупилась. Ее поймали с поличным, и все отговорки звучали глупо. — Ладно, я была в зале. Но я ничего такого! Чуть-чуть, для тонуса. — Для…чего? — взревел он, вваливаясь за ней в прихожую. — У тебя тонус сейчас должен быть один — горизонтальный! Ты понимаешь, что если ты сейчас, не дай бог, чихнешь неправильно и у тебя что-то отвалится, мои страховые взносы взлетят до таких высот, что мне придется продать почку! И не свою! — Она, постанывая, плюхнулась в кресло. — Успокойся, Барри. Я жива. Все кости на месте. Ну, почти. — «Почти»! — передразнил он ее, снимая пальто с яростью. — Я сейчас позвоню своему агенту, и у него случится удар! Он будет орать на меня таким пронзительным фальцетом, что у соседей посыпется штукатурка! — Оливия не сдержала смеха, тут же поморщившись от боли в боку.  — Это сильно. — Мне не до шуток! — бубнил он, но уже немного поостыв. — Ладно. Признавайся, что ты там делала. Хоть разок присела? Потягала железки? — Ну... может, пару раз подтянулась. Совсем чуть-чуть. И пару подходов с легкими гантельками. Чтобы не закиснуть. — Чтобы не закиснуть! — Он закатил глаза к небу. — Прекрасно. Теперь я буду спать с телефоном в руке в ожидании звонка из травмпункта. Слушай сюда, упрямая ты моя. Если ты хочешь упражняться, я найму тебе самого занудного тренера на планете. Договорились? — Оливия слабо улыбнулась, скидывая носки.  — Договорились. Проходи, чаю выпьем. — Чай? — уточнил, следуя за ней на кухню. — Мне сейчас нужно что-то покрепче. Или валерьянки целую канистру. Кошмар мой. — Старик, давай без драмы? — Ладно, у меня к тебе вообще-то разговор — замялся Барри — По поводу — Оливия выгнула бровь. — Депп. По поводу Деппа. — О как… Ну, валяй — Девушка развернулся, едва не смахнув кружку со столешницы, и с интересом уставилась на мужчину.