В золотистых полях голос Полоза слышится...

Ай, то не пыль по лесной дороге стелется,

Ай, не ходи да беды не трогай, девица.

Колдовства не буди, отвернись, не гляди,

Змей со змеицей женятся.

(Мельница — «Невеста Полоза»)

Давно эти дела были, всего не знаю, да и не упомню, но коли ж взялся за перо, то расскажу историю вам, да не абы какую, а о Невесте Полоза Великого, хозяина всех злат да руд. Был некогда в некоторых местах далёких, самой Макошью любимый край, Амфореус, обитель труда справедливого, праведного, да народа душевного, сердечного. В краю том и поселений было-то: раз, два, да обсчитали. Град Охема, великая крепость, Вечный Святой град, да множество деревенек: Каструм Кремнос, Янусополис, Айдония, Стиксия да одна-две столь мелких, что и упоминания не стоят. Обратимся же к деревеньке Каструм Кремнос. Стояла она на утёсе: внизу острые камни, скалы, да бескрайнее море, простирающееся далеко за горизонт, в иные земли. Редкие торговцы, приплывающие оттуда к берегам Стиксии, соседнего поселения с более снисходительными брегами, да заглядывающие в Кремнос, сказывали будто там всё иначе: стоят там грады великие, каменные, нефритовые, да серебрянные. Одни не верили совсем, иные верили, дивились, да считали будто на родной земле пригодиться лучше, нежели на чужбине. А некоторые мечтатели не только верили, но и пытались доплыть на кораблях и лодках, даже вплавь, к диковинным градам, но только словно сила какая держала их на Амфореусе. Однакож это совсем другой сказ... Наша история не о том. В то время люд простой всегда всё подмечал, хоть и не всегда сразу. Не зря ведь предки о силе нечистой столько сказывают, есть значит тому причина и закономерность её появлению. Так, заприметил с десяток лет назад один землепашец, что к полям ближе к полудню змеи стекаются самые разные: и ужики, и гадюки, и совсем незнакомые окраской своей, да поначалу не стал ничего делать, только после дочь его, единственная, родимая, стала как сама не своя. Всё смотрела далеко в поля, да смотрела, а взгляд как стеклянный, неживой и бормочет одно и тоже: — "Милый ждёт меня там, батюшка, точно говорю. Тянет меня туда, будто лошадку за упряжку..." Тогда то и забеспокоился папаша. Уж и не знал к кому обратиться, уж и думал будто ума лишилась девица, а после заприметил перстень на руке её, драгоценный, золотой, с камнем, голубым как небо, только с роду в деревне ни у кого таких богатств не водилось, а в их семье и подавно. Смекнул тогда землепашец, что все змеи те — слуги Полозовы, ищут господину своему Невесту, снял с дочери перстень, пока спала та, да швырнул в огонь тёмной ночью. Вот тут то сердце его в пятки и ушло. Огонь поглотил перстень, тот затрещал, камень раскололся и точно сила нечистая сама из него выходить стала! Пламя окосилось в ядовито-зелёный цвет! Затушил его землепашец песком окрестным, да побежал в свой дом, только его и видели. К счастью помогло это, сняло чары злые с дочери его. Да только более в поля около полудня никто не ходил, да дочерей, жён и сестёр не пускал от греха подальше. И полуденниц хватало-то, теперь ещё и слуги Полоза Великого явились. Неспокойно стало на деревне, вот только поволновались-поволновались ну и бросили, как обычно это и бывает. Да зря. Полоз сам мудр, да равнодушен к людям, пока те на его богатства не зарятся, а вот слуги его — услужливы черезчур, да вездесущи. Не столько ради хозяина своего, сколько чтоб девиц да юнцов губить раскидывают они украшения златые и серебрянные, надеясь приманить их. А как украшение на них окажется — так сила тёмная их в логово Полоза и тянет постепенно. К осени сила совсем разум смутит, тогда-то в осеннюю даль вслед за змеями и направится жертва "сватовства", только к самому Великому Полозу никто из них не доберётся. Всех слуги его откушают ещё по пути. С тех пор с некоторой периодичностью стали пропадать в полях люди, что ж тут поделаешь, коли сила нечистая тянет их, да развеять мираж некому? А в Каструм Кремносе, в ту пору жил несчастный кузнец, Эврипон. Сильный, грузный, да только молчаливый, даже нелюдимый, от того и несчастный. А ровно через улочку жила не менее несчастная Горго, девица, что мечтала не о доме полном детей, а о запахе битвы и звоне клинков. Казалось бы, как могут они быть связаны? Но видно сама богиня Лада, увидела что по судьбе они другу другу приходятся, да свела под каменными сводами просторной кузни. Горго завладела сердцем кузнеца своей смелостью, отвагой, тот же очаровал её мастерством ковки и силой. Обвенчались они весной того же года, что полюбились друг другу, а не более чем через год уж родился у них сын. Глядели молодые родители на плод своей любви и нарадоваться не могли, дитя их-кровь с молоком! Малыша-то, назвали Мидеймосом, и, казалось бы, имя, столь тяжёлое по значению и звучное на слуху, не подходит малышу, особенно со своим значением, "огромная армия", но вскоре он его полностью оправдал. Мальчишка был способен поднять всю деревню на уши своими детскими проказами не хуже самой огромной армии! И всё же, как подрос, он стал образцовым юношей для всех деревенских. Складен, статен, красив, крепок... Люо дорого взглянуть! Чуть свет — он уж помогает матери в полях. А в полдень, когда, по сказу людей знающих, на опалённые солнцем поля выползают полуденницы да слуги Великого Полоза и народ идёт отдыхать, уж бежал помогать отцу в кузне да колоть дрова или носить воду домой. К вечеру со всеми на реку идёт, да по праздникам в лес, через костёр прыгать. Глядишь на него, на улыбку молодецкую усталую от работы, на глаза ясные, да на смех задорный — и сердце радуется вместе с ним, и восхищением полнится. Но разве так легко перекроить буйный нрав? Да, Мидей был вежлив всегда со старым и младым: старикам воды принесёт, дрова наколоть поможет, коров да коз пригонит, с ребятнёй поиграет, пожурит коли надо. Но только попадись ему кто равный, да с языком бойким, — после первого же словесного выпада в драку кинется. Вспыльчивый был он, как пламя в кузне отцовской, как солнце жалящее в полдень, как сам Перун, Зевес иль Арес. Мать с отцом прямо и не знали что делать с ним, вот и старались занять трудом, а тот и рад, что времени на перепалки нет, ибо честь родительскую позорить уж устал, а с горячей головой своей справиться не мог. В молву Мидеймос никогда не верил, как и в нечистую силу и богов. Родители не раз ругали его за такие слова, называя их богохульством, но тому хоть бы хны: для вида покивает, а сам при своём мнении. Так и жили. Потому, сколько бы мать не гнала его с поля в поллень, сколько бы ни запрещала купаться в море по ночам, сколько бы не напоминала о подношениях богам — он слушался через раз. Противоречиво, верно? Столь примерный юноша мог быть и таким вот забиякой. Однако настоящий человек рисуется именно противоречиями и соткан из них же. Того же мнения был и Мидей. Несмотря на его пренебрежение к богам, те словно с самого рождения оберегали его. От мавки некогда уберегли, лихо от него отвели, лешего в собственном лесу запутали, да птице Сирин голосистой клюв заткнуть не постеснялись. Не в вере его было дело, а в праведности. И всё же даже это не уберегло его от череды таинственных событий... — Матушка, обожди, я с тобой пойду! Мидей спешно догоняет мать, что уж далеко от дома отошла, направляясь в поле. Солнце ещё только-только показало свои лучики-лапки, словно паучок-сенокосец, но многие уже направлялись на свои поля и грядки. Никто не желал остаться зимой без припасов, потому и трудился каждый как мог. Горго обернулась к своему сыну, что уж давно перерос её саму, а для женщины она была весьма и весьма приметного роста(!), и улыбнулась. И почему она уже не удивлена? — Хорошо, коли руки сами к труду тянутся. Пойдём, так и быть. К соседям возвратиося из града Охемы сын, вы раньше часто цапались, а так хоть соблазнов подраться и вспомнить отрочество не будет. Серп хоть взял? Женщина показательно постучала косой по земле словно посохом и пытливо взглянула на юношу. — Разумеется, матушка! Мидей демонстративно снимает инструмент с пояса и показывает матери. Та одобряюще кивает и машет рукой, намекая следовать за ней. Они неспеша идут по протоптанной тропе, пропуская изредка идущие телеги, и вскоре выходят в просторное поле. Стоял конец липня, совсем скоро начнётся серпень, но уже пшеница стала золотистой и колосилась как никогда раньше. Выросла выше пояса! Видно, довольна ими Макошь в этом году. Косить начинали уже сейчас, чтоб не дать пропасть ни одному зёрнышку, ни одному колоску. Оглядев фронт работ, Горго усмехнулась, да послала сына начинать с одного угла, а сама принялась за другой. Сколько не коси, а меньше словно и не становиться, да собрать всё, повязать вместе не забудь да унести в тот же день, иначе полёвки да мыши не постесняются покуситься на каждое брошенное зерно. Мать с сыном работали долго, уж солцне взошло в зенит, а кажется, что не скосили и сотой доли всего объема. Ну делать нечего, около полудня на полях оставаться не следует, так что собрали он всё скошенное, вогрущили на спины, да в руки, и понесли домой. Там переберут, от травы очистят, да после на мельницу снесут, на муку. Уже дома, отобедав плотно, Мидей хотел было пойти в кузню к батюшке, да вспомнил одно дело: позабыл он в полях серп! Казалось бы, просто инструмент, да только именно этот особенный, первый, от матери полученный, сердцу дорогой... — Матушка, я быстро сбегаю в поле за серпом, передай отцу что позже буду! Горго хотела отговорить сына, убедить что никуда этот серп не денется, а его и след простыл. Вздохнула она тяжко, покачала головой, да и плюнула на это дело. Сынок у неё не дурак, на бред полуденниц не купится, украшениям драгоценным слуг Полозовых не поддастся, да на иные уловки не поведётся. Значит и волноваться в сущности не о чём. А всё же неспокойно было материнское сердце, глас шептал его: не пущай дитя своё, быть беде да горю, но ало-красная рубаха Мидея уж превратилась в точку на золотисто-зелёном холсте лугов и полей... Мидей бежал резво и быстро, словно дикая косуля, ведь не хотел заставлять отца ждать. Тот всё чаще жаловался на спину, возраст давал о себе знать, потому помощь сына в кузне ему точно не помешает. И вновь поле, злато колосьев, свист птиц высоко в голубом небе. Зоркий глаз ищет по земле знакомый стальной отблеск. Наконец, луч солнца отражается от серпа и юноша обнаруживает свою пропажу. Уста расплываются в улыбке, глаза блеснули с облегчением, беспокойное сердце замедлило свой взволнованный стук. Он хотел было воротиться, да услыхал змеиное шипение. Для полей змеи — санитары: и мышей отловят, и птиц отпугнут, да букашек подъедят. Мидей улыбнулся этой мысли и из любопытства прошёлся на звук, желая взглянуть на его источник поближе. Чешуя переливалась не хуже каменьев драгоценных среди колосьев. Казалось, будто и не поле это, а сокровищница царская, богатств полная. Юноша раздвигает пшеницу и смотрит на двух змей, пригревшихся на тёплом солнышке клубком, уставивших свои блестящие глазки на него в ответ. Миг, другой, третий проходит так. Страха не чуют ни змеи, ни он сам. Пора бы и честь знать, уйти, да только будто морок какой напал, хоть и не верил Мидеймос в эту ересь, не даёт пошевелиться и всё тут! Вдруг раздаётся шипение. Змея покрупнее срывается с места, но юноша вовремя уклоняется, хмурясь и более не решаясь соваться к гадам ползучим. Минутное наваждение спало. Вопреки своим убеждениям, он сплюнул через левое плечо, развернулся да побрёл домой в смятении. — Не иначе как на солнце перегрелся... И какая муха меня укусила, что я к змеям полез? Не лучше Эона с соседнего двора после тары-другой сбитня... Помотал головой, посерчал на собственную глупость, да позабыл. Воротился домой, схватил ватрушку свежую под недовольство матери о еде на бегу, да рванул к кузне, жуя мимоходом, роняя крошки творога мимо рта. Впрочем, то даром не пропадёт. Крошки уж начал собирать по дороге пухлый, несмотря на свою маленькость, рыжий кот. Кто-то с увадением величал его Химерой, Константиноплем, Деметрием, а кто-то ласково звал Васькой да Рыжиком, клички-то настоящей никто не знал. А отзывался комок шерсти и на то, и на другое, и на ругательства пьяных мужиков. Вот показался дым от печи каменной кузни. Работв шла во всю. Эврипон ковал инструменты по заказу деревенских. Даже появление сына не смогло отвлечь его от раьоты, но взгляд сам собой смягчился, наполнился тёплой, отцовской усмешкой. — Ты нынче припозднился, Мидеймос. Поазбыл чего на полпути, да пришлось воротиться, иль папке помогать расхотел? Мидей, отдышавшись, хмыкает в ответ и качает головой, принимаясь подкидывать дров в печь, да хлопотать о мелочах вокруг. Они с отцом не часто говорят друг с другом, для них это уже нормально, но от того их отношения не стали холоднее или сложнее, нет, как раз наоборот, в отсутствии слов был какой-то шарм, идиллия. Эврипон потому частенько любил говаривать будто молчанье — золото, а счастье любит тишину. В этом юноша его преимущественно поддерживал. Болтать по пустякам он тоже не любил. Злословящих терпеть не мог. Но и немым как рыба он не был. Дай ему волю, неделю будет разглагольствовать о том, что сердце дорого. А о гранатовом соке и месяц-то говорить будет — не устанет. — Батюшка, о дне рождении матушкином не пора ли озаботиться? Помнится, в том году память подвела тебя, да счастье что выкрутился. Боюсь, как бы не лишиться тебе головы с твоей забывчивостью. Между делом вставляет Мидей. Не уверен, что отец ответит, однако посчитал важным напомнить. Не ранее года назад Эврипон действительно позабыл о дне рождении жены, к счастью цветами полевыми да сапожками новенькими, наспех на ярмарке купленными, откупился. Но нынче не выйдет, ярмарки столь удачно не предвидется, вот и пришлось справиться. — Золотые серьги. Шахтёрам нашим нынче везёт. "Кратко, да ёмко", — подумалось юноше. Однако от отца б не убыло, если б на пару слов больше сказал, да пояснил нормально, что у шахтёров злата обменял на новые инструменты и теперь вот хочет серьги выплавить. А в недрах земли и правда последние месяца густо: железо, уголь, каменья да злато — всего в изобилии! Оно и хорошо, наверное. Более никто из них слова не проронил. Мидеймос просидел с отцом до самого вечера, а после они вместе воротились домой. Купаний молодёжь сегодня не планировала, Вече народное не собиралось, жёны с их улочки посиделок не созывали, потому семья проводила время в полном составе. Опустилась ночь, погасла лампадка, да все улеглись. Утром всё начинается снова. Кушанье, вода, дрова, снова поле, снова покос, снова змеиное шипение откуда-то из-под ног. Мидей оглядывается беспокойно, хмурится, да ничего не видит. Горго, обеспокоенная его поведением подошла ближе. — Увидел чего? — Матушка, разве не слыхала? Змеи шипели! — Не напекло ли тебе голову, дитятко? Пойди, да передохни в тени, не было ни шипения, ни змей. Юноша дуется, сердится, что ему не верят, потому из упрямства не внемлет, продолжает косить, да игнорирует звук сей, что будто лишь в ушах его звучит. Вдруг слабый блеск у скошенных колосьев приманил его взор. Рука сама тянется к находке. Серьга. Златая. Стоило поднять её, как взгляд больше хотел отрываться от украшения. Руки сами собой потянулись к собственной серьге и проворно поменяли их, отложив свою карман. И всё будто то же, что было, только змеи вокруг замолкли, стихло шипение. Словно очнувшись ото сна, Мидей помотал головой и продолжил косить пшеницу. Но вместе со змеями замолкли и птицы в небе и солнце, и небосвод затянуло облаками. За это время и лучинка бы сгореть не успела, а уж грянул гром, да сверкнула молния вдали. Первые капли упали на загорелое лицо юноши. — Надо же... — Мидей! Чего застыл? Пойдём, нужно поторопиться, коли не хотим промокнуть до последней нитки. Иль ты тут останешься? — Ах, точно! Уже бегу, матушка! Укрыв голову руками, они бежали по размокшей дороге, пытаясь успеть до того, как хлынет в полную силу. К сожалению, не удалось, пришли они, выгоядя не лучше тряпок во время стирки, да и хоть выжимай! Ну а Мидей всё продолжал витать в облаках сам того не замечая... Той же ночью юноша слёг с жаром. И лекаря звали, и знахарку — всё без толку Горго носилась по избе, причитая то об одном, то о другом, а он метался в постели видя неясные, красочные картины и образы, которые всё не хотели проявляться, а перед глазами всё пятнами: золото полей, зелень лугов, синь небес... Особенно синь небес. И... Глаза. Глаза, оттенком своим напоминающие эти самые небеса. Чьи.. Чьи это были глаза? Мидей не помнит, не ведает, не знает, но тянется, тянется тянется вслед за их обладателем, а после тихий шёпот, напоминающий змеиное шипение... "За полями, у скал морских, за водопадом буйным, встретимся в последнюю ночь листопадника..." Три дня и три ночи промучился он с жаром. И снились ему сны: один чуднее предыдущего. Мать вся извелась, на лбу у отца залегла глубокая морщина от хмурого выражения, что не покидало его лица всё это время, но утром четвёртого дня Мидеймос наконец проснулся совершенно здоровым. Взгляд его был странно мечтательным и душой он будто был вовсе не здесь, а где-то далеко. Однакож родители до слёз радовались уже тому, что он здоров. А под напором родительской ласки и юноша не сиог остаться равнодушным, вновь улыбался да о прощении за принесённые волнения просил. *** А в ту пору, где-то под скалами острыми, обернулась белая змеица девицей юной, да потянулась от души. Ох, как же притомилась она в чешуйчатом теле! Вдруг от грота соседнего послышался разъярённый крик... — Агх! Как же я раздражена! Будь проклят тот человечишка, что прервал нам послеобеденный сон! Гисиленса! Ответь мне, Цифера уже отнесла к его ногам то разнесчастное украшение? Юная дева низкого роста скандалила как не в себя, в то время как её подруга устало вздыхала, выслушивая гневную тираду. — Керидра, свет мой, можем ли мы помолчать... Хотя бы пять минут?... Я уверена, что Цифера в состоянии подсунуть ему побрякушку... Керидра фыркнула, скрестив руки на груди. — Тц, я надеюсь на это. Названная девица, та самая что предстала перед нами прежде, вошла в грот с крайне довольнмы выражением лица. Керидра обернулась к ней, в нетерпении тараторя: — Цифера, золотце, скажи что выполнила мой наказ! Осчастливь меня! — Спрашиваешь! Уж коли я взялась за дело — комар носа не подточит! Шипела я вокруг него, да не показывалась, уж чуть умалишённым не посчитали, а после всё дело чар златых! Околдуют юнца к осени насовсем, так, что ничего уж не спасёт! — Прелестно! Просто прелестно! Недолго ликовала девица, не долго хвасталась другая. Из глубины пещер выполз к ним змей, обернулся юношей, да хмуро произнёс: — Что вы тут устроили, барышни? Я злато подземное сосчитать не могу из-за вас, всё время сбиваюсь, да заново начинать приходится! Да хозяин нынче недоволен, людская жадность ему сон портит... И как прикажете работать в таких условиях?! Цифера пихнула его локтем в плечо по-товарищески, да рассмеялась задорно. — Да ладно тебе, Анакса! Не угрюмься, а то на лешего становишься похож! Мы ничего эдакого не делаем, так, человека приманиваем. Юноша разозлился только пуще, да прикрикнул на неё: — АНАК-СА-ГО-РАС! НЕ АНАКСА!