Le supplice

Год спустя Бессонная ночь дает о себе знать — глаза невозможно слипались, не было никакого желания вставать с кровати. Сатору буравил взглядом потолок, вслушивался в звуки, доносившиеся из-за приоткрытого окна, думал о том, почему начал страдать бессонницей, если вокруг была благоприятная атмосфера для сна: свежесть морского воздуха, постоянные звуки волн, отсутствие раздражителей в виде соседей. Все было донельзя спокойно и все равно не позволяло Сатору погрузиться в глубокий сон, заставляло подскакивать посреди ночи и озираться в поисках опасности, проверять, все ли было в порядке в доме. Возможно, это была паранойя… Сатору не желал в этом разбираться, копаться в собственных внутренностях с тем же стремлением, как и годы до этого. Было проще считать, что смена обстановки пагубно повлияла на спокойствие и сон, как и появившаяся зависимость от кофе, отсутствие представления о том, как можно прожить целый день хотя бы без одной кружки этого напитка с горой сахара. Невозможная тревога разъедала грудь, заставляла ворочаться, намекая, что удобное положение для сна будет найти крайне сложно. Сатору вспоминал многочисленные бессонные ночи и скрипел зубами, разглядывал потолок, словно не изучил его вдоль и поперек уже давно. Он все время пытался найти то, за что сможет зацепиться взглядом и смотреть без остановки, но каждый раз не получилось — однотонный потолок был не тем, на что можно было смотреть часами, не отрывая взгляд. Правда, иногда Сатору все-таки справлялся с такой задачей. Даже непонятно, что было лучше: пялиться часами в одну точку или пытаться заснуть. Оба варианта подразумевали под собой копошение в мыслях, съедающих изнутри. Приподнявшись на локтях, Сатору разглядывает в окно темный силуэт, разгуливающий по берегу. В горле застревает противный, как и сегодняшняя пасмурная погода, комок. Захотелось откашляться с такой силой, чтоб легкие очистились от всей скопившейся внутри дряни, а было ее донельзя много. Но как бы Сатору не пытался избавиться от всего поразившего организм дерьма — попытки оказывались тщетны. Сердце пропускает удар, когда голубые глаза запечатлели момент, как силуэт направляется ближе к морю, когда видят, что волны становятся выше — скоро начнется ливень, если не гроза. Сатору вновь скрипит зубами и поднимается на ноги, взъерошивает белые волосы и думает о том, зачем вообще поднялся, если хотел проваляться весь день и не отрывать взгляд от проклятого однотонного потолка. Он натягивает чужую черную толстовку, берет со стола пачку сигарет с зажигалкой и отправляется на выход, быстро надев кроссовки. В лицо ударяет холодный и сильный ветер, заставляет поморщиться и задержать дыхание на пару секунд. Сатору останавливается на пороге, наблюдает за тем, как силуэт не двигается с места, смотря на линию горизонта и находясь в воде примерно по колено. Скрежет в груди заставляет сжать пачку в руке сильней, вызывает желание и самому выкурить парочку сигарет — может, хотя бы так чертова тревожность наконец отстанет. Сатору понимает, что руки невозможно тряслись, что не хотелось двигаться с места, но все равно переступает через себя, направляется ближе к берегу, чувствуя, как дыхание замедляется, как песок под ногами словно засасывает, намекает, что не стоило идти дальше. Не было понимания, зачем Сатору направлялся к воде и вообще поднялся с постели — он следовал неожиданному порыву впервые выйти из дома за эту неделю. Кроссовки слегка намокают из-за небольшой волны, окатившей сразу, как Сатору оказывается у берега. Он чувствует необходимость простоять так несколько часов к ряду, не говоря ни слова, но тогда этот выход из дома будет абсолютно бессмыслен. Сердце бешено ударяет в грудь, голубые глаза не могут оторваться от созерцания темного силуэта в воде. Длинные темные волосы развивались на ветру, благодаря чему до Сатору доносится до жути родной запах одеколона, заставляя сделать глубоких вдох и на секунду прикрыть глаза. Нет, нельзя наслаждаться подобным. Сатору требуется огромное усердие, чтоб наконец найти силы заговорить. — Ты заболеешь, придурок. — выдавливает из себя Сатору достаточно громко для того, чтоб быть услышанным. Поздно приходит осознание, что голос дрожал. Взгляд темных глаз тут же поражает в самое нутро, заставляет поежиться, ощущая, с какой доскональностью они скользят по лицу, телу. Сатору почувствовал желание снять с себя кожу, но оставался на месте и молча протянул вперед руку с пачкой сигарет, намекая, что те были забыты дома. Голубые глаза запечатлели легкую ухмылку на бледном лице, поймали чужой взгляд, и тут же Сатору почувствовал, как собственную руку охватывает чужая невозможно ледяная ладонь. Сатору не может пошевелиться, оторвать взгляд от темных глаз, прожигающих дыру в душе. — Я как раз думал о том, что забыл их. — задумчиво протягивает Сугуру и наконец забирает сигареты с зажигалкой, замечая, как Сатору с облегчением выдыхает. Этот голос обволакивает все изнутри, заливает, заставляет чувствовать дрожь в пальцах более отчетливо. Сатору внимательно следит за тем, как Сугуру прикуривает сигарету и выдыхает дым прямо в лицо. Появляется мысль, что этот человек был дьявольски красив, что весь пасмурный пейзаж оживал лишь благодаря его нахождению среди него. Сатору задерживает взгляд на заметно посиневших пальцах, сжимающих сигарету, и отчетливо видит, как с тех стекают алые капли крови. Приходится моргнуть несколько раз, чтобы прогнать этот надоедливый мираж. — Как себя чувствуешь? — мягко и осторожно интересуется Сугуру. Сильный ветер вынуждает его запустить руку в волосы и придержать, дабы те не коснулись фитиля сигареты. Он оглядывает молчаливого Сатору с ног до головы, задерживает взгляд на синяках под голубыми глазами и еле заметно ухмыляется, понимая, что отвечать ему не собираются. — Мне кажется, тебе нужны прогулки на свежем воздухе, чтоб нормализовать сон. Вот мне помогло, когда я стал прогуливаться. Все-таки морской воздух чуточку лечит. Сатору молчит, буравит взглядом темные глаза, уставившиеся на него. Он перестает понимать, зачем вышел из дома и вынес сигареты, зачем решил нарушить долгое молчание. Теперь Сугуру будет еще больше стараться завести разговор, пытаться заставить Сатору вымолвить хоть слово. Теперь Сугуру будет думать, что Сатору умеет разговаривать, что его язык не отсох. — Я люблю тебя, Сатору. — с привычной ухмылкой проговаривает Сугуру, не скрывая былую нежность в голосе. Это заставляет Сатору нахмуриться и сжать кулаки в карманах штанов. Он пытается заглушить злость и неожиданно разливающееся по груди тепло, появившееся из-за сказанных слов. — И твой голос очень люблю. Прошу, скажи же мне что-нибудь. — Иди нахуй. — грубо выпаливает Сатору, подумав, что и сам отвык от того, как звучит его голос. Губы Сугуру растягиваются в еще большей ухмылке, он не сдерживается и начинает приглушенно смеяться. Это зрелище заставляет Сатору поморщиться и потоптаться на месте, ожидая, пока своеобразная истерика закончится. Он все еще не понимает, почему стоит здесь и почему ждет от Сугуру еще каких-то действий и слов. Они находятся в этом доме — в этой стране, — уже около двух недель. Сатору точно не помнит, все дни слились в один серый сгусток с видом однотонного потолка. Ни один солнечный день не заставил Сатору покинуть постель, окунуться в море и почувствовать хоть легкий намек на свободу, облегчение. Ни одна попытка Сугуру в заботу и внимание не растопила лед внутри и не заставила Сатору сказать хоть слово, ответить на вопрос или пожаловаться на то, что стоило закрыть окно холодной ночью. Сатору думал и надеялся, что больше никогда не заговорит с Сугуру, но крутящееся на языке пожелание было сильнее. Хотелось озвучить, куда Сугуру стоило отправиться вместо этого замечательного места, дома, пляжа. Около двух недель Сатору вынужден находиться здесь и терпеть общество Сугуру, не понимая, как мог желать подобного раньше, как мог слушать его голос часами, наслаждаться прикосновениями. Все перевернулось с ног на голову, и теперь Сатору вынужден любоваться отвратительным потолком. — Я рад, что ты начал разговаривать. — ухмыляется Сугуру и выкидывает бычок куда-то в море, на что Сатору хмурится еще сильней. — Буду стараться изо всех сил, чтоб продолжалось в том же духе. Сатору скрипит зубами, наблюдает за тем, как порыв ветра развивает темные волосы, подчеркивая острые черты лица. Он ловит себя на мысли, что хотелось оставить на бледной щеке еле ощутимый поцелуй, оказаться рядом, по колено в холодной воде, но тут же влепляет себе мысленную пощечину — нельзя даже задумываться о подобном, иначе будут непоправимые последствия. Сугуру буравит взглядом, разглядывает каждый сантиметр лица, вглядывается слишком внимательно и трепетно, и заставляет все внутри замереть, вызывает раздражение от подобных чувств. Этот человек не должен заставлять внутренний мир Сатору рушиться, когда он и так полыхал синим пламенем и держался наплаву лишь с помощью кофе и красивого пейзажа. Кожи касаются первые дождевые капли, и Сатору невольно морщится, вытирает щеку, что вызывает у Сугуру улыбку умиления, заставляет подойти ближе. Сатору не смеет двигаться, лишь с любопытством наблюдая за тем, что же собирался сделать Сугуру. Оледеневшие пальцы аккуратно касаются щеки, поглаживают, заставляют Сатору прикрыть глаза и задержать дыхание, чувствуя, как эти самые руки готовы затащить на самое дно вместе с собой, утопить к чертовой матери и не позволить всплыть, закрепляясь мертвой хваткой на шее. Медленно начинающийся дождь ощущается на лице, Сатору на секунду задумывается о том, не были ли это слезы, но тут же откидывает эту мысль в сторону — сильнейший не может заплакать. Холодные пальцы вытирают капли дождя, и вот Сугуру уже обхватывает лицо Сатору обеими ладонями, перестает дышать из-за того, что ему позволяли делать. Сатору чувствует, как сердце бешено колотится в груди, как дрожали губы, как дождь капал на лицо. Он не понимал, почему оставался на месте и позволял касаться себя, почему разрешил подобную слабость им обоим. Холодные пальцы очерчивают контур губ, и Сатору непроизвольно распахивает глаза, видит прямо перед собой темную и непроглядную мглу, заставляющую громко выдохнуть. Это было самое отвратительное, что Сатору видел за всю свою жизнь. И он не мог объяснить себе, почему не отрывал взгляд, почему вглядывался в растерянное и немного испуганное лицо Сугуру. Он не мог понять поведения Сатору и был испуган этим своеобразным спокойствием, разрешением прикасаться. Сатору это чуточку забавляло, он не смог проконтролировать появляющуюся самодовольную ухмылку, на что Сугуру не обращает внимание, не в силах оторвать взгляд от тонких губ. Казалось, что Сугуру вот-вот задохнется от возможности находиться так близко, что его совершенно не волновал дождь и тот факт, что он все еще стоял в холодной воде. Он весь дрожал, но не смел отстраняться — было неизвестно, долго ли продлится милость Сатору. Совсем медленно и аккуратно Сугуру склоняется еще ближе, обжигает чужие губы дыханием. Сатору вновь прикрывает глаза, не смеет пошевелиться, лишь сжимая ткань собственных спортивных штанов. Дыхание сбивается от переполняющего желания расслабиться, дать себе слабину, ведь чужие губы были так близко, манили до головокружения. Но Сатору не позволит себе подобного, нет… Он не позволит… Он не… Губы Сугуру накрывают его собственные, трепетно целуют, выливая всю тоску, ранящую в самое сердце. Сатору чувствует, как дождь усиливается, как сердце рвется из груди, как Сугуру прерывисто выдыхает, не бросая попытки целовать, заполучить ответ. Внутри разливалось невозможное тепло, наперекор бурлящей ненависти и отвращению. — Малыш, пожалуйста… — слышится еле разборчивый шепот, пронзая грудь острым кинжалом. Сатору чувствует, как истекает кровью, находится на грани. Нельзя. Поймав себя на мысли, что один из сильнейших магов был так ничтожен перед ним, Сатору понимает, что, возможно, и сам заслужил минутную слабость. Он нерешительно подается вперед, целует шершавые губы в ответ, позволяет себе зарыться пальцами в намокшие темные волосы, сжать с такой силой, что Сугуру невольно шипит в поцелуй. Это было заслужено — так думает Сатору, чувствуя, как утопает в этом проклятом поцелуе, как позволяет прижаться к себе чуть сильней, как все тело покрывалось грязью из-за прикосновений этого человека. Возникало желание окунуться с головой в море, надеясь, что соль смоет прикосновения и оставшуюся после них грязь, отрезвит. Все срабатывает на автомате, Сатору сам не понимает, как Сугуру отбрасывает в воду, как он остается стоять на берегу под дождем в одиночестве. Он лишь с небывалым спокойствием наблюдает за тем, как Сугуру поднимается из воды и жадно хватает ртом воздух, убирает прилипшие к лицу темные пряди. Хотел окунуться Сатору, но все вышло наоборот. По лицу Сугуру расползается нервная улыбка, после чего слышится надрывный смех, заставляет Сатору поморщиться и стереть с губ чужое прикосновение, сделать шаг назад, дабы выйти из воды. Но волны тут же догоняют и обдают ноги, давая понять, что было пора возвращаться в дом. — Ты сам этого хотел! — кричит Сугуру и обдает Сатору водой, заставляет поморщиться. — Я устал от твоих истерик, Сатору! Тяжело вздохнув и махнув рукой, Сатору направляется в сторону дома, не понимая, почему все тело невозможно трясло, почему внутри все скрипело, отдавало болью при каждом движении. Хотелось вернуться в постель и продолжить лицезреть потолок, закрыть дверь изнутри и больше не впускать внутрь Сугуру, смеющего ложиться с ним в одну постель. Казалось, что душ никак не поможет смыть с себя всю грязь, которая налипла на тело за все ночи, когда Сугуру прижимался к нему, целовал шею и плечи, остервенело шептал мольбы о прощении и просьбы поговорить, коснуться. Сатору морщится от этих наводящих воспоминаний и скидывает промокшие насквозь кроссовки, собираясь и правда вернуться в постель. И зачем было выносить эти ебанные сигареты? Собственная минутная слабость заставляет поморщиться и вновь провести рукавом толстовки по губам. Сатору садится на кровать, прокручивает в голове этот чертов поцелуй, до жути красивый силуэт Сугуру на фоне моря, звук волн. Он уже ни черта в этой жизни не понимал, как и то, что делать дальше. Совсем недавно все было просто… Сейчас Сатору не видел смысла в своем существовании и дозволенности Сугуру находиться рядом. Все рассыпалось неожиданно — взрывная волна одного отвратного поступка разрушила всю жизнь Сатору, которую тот с таким трудом построил. До сих пор, закрывая глаза, Сатору видел стекающую по собственным рукам кровь, ощущал липкие прикосновения к лицу. Ему больше нравилось лицезреть потолок и заниматься самообманом, вбивая в голову мысль, что поменял потолочное покрытие в своей квартире пару недель назад и все было в порядке. Только шум волн и крики чаек никак не вязались с нахождением в квартире в центре Токио — значит, Сатору был далеко не дома. Весь обман сыпался, стоило открыть окно и услышать звуки с улицы. Это было самым отвратительным. Входная дверь громко хлопает, но Сатору даже не реагирует. Он ощущает на себе пристальный и полный отчаянья взгляд, полностью игнорируя, не желая даже думать о том, что будет, если позволить обратить внимание. Хотелось тишины, спокойствия и ощущения дома. Была лишь тревожность и медленно накрывающая депрессия — вполне взрослая жизнь. Всю жизнь Сатору боялся стать депрессивным взрослым… И куда его привела погоня за счастьем? — Никогда не думал, что буду скучать по твоему бесконечному трепу. — разрезает тишину голос Сугуру, заставляет поморщиться и упасть на кровать, поджав ноги к груди. — Ты делаешь только хуже, Сатору. Этот голос… Сатору закрывает уши руками, не смея прикрывать глаза — так будет хуже. Он надеялся, что Сугуру заметит нежелание слушать, поймет, что не было смысла распинаться перед человеком, не желающим даже смотреть на него. Уставившись перед собой, замечая потерянную пару носков, Сатору задумывается о том, что никогда не мог представить себя, не желающим слушать кого-то, понять. Он помогал, как казалось, настолько безнадежным, что приходилось верить — Сатору Годжо не бросит никого даже в самой дерьмовой и сложной ситуации. Именно это он и сделал для Сугуру Гето, вкушая последствия своего решения в полной мере. Прижимая ладони к ушам, Сатору все равно отдаленно слышал голос Сугуру, но не пытался разобрать ни слова. Будет проще, если Сатору не будет слушать, слышать этого человека. Одного его вида было достаточно, чтоб сердце пропустило удар — Сатору ненавидел это чувство, желал вырвать сердце и выкинуть в море, надеясь, что соль превратит этот несчастный орган в ничто. Сатору чувствует, как матрас рядом проминается под чужим весом, как одну из рук с силой отдергивают в сторону, заставляют перевернуться на спину, и он может поклясться, что совсем скоро вновь начнет использовать Бесконечность без остановки. Сугуру сжимает его запястье, пожалуй, слишком сильно — понимает, что может получить по роже, — и заглядывает в голубые глаза, желая получить хоть одно слово, пока Сатору думает лишь о том, что Сугуру был похож на попавшего под ливень черного котенка, не понимающего, где найти укрытие от этого бедствия. С темных волос стекали капли соленой воды, вымокшая насквозь одежда пропитывала постельное белье. Заставлю стелить заново. Сатору не совсем понимает суть происходящего, но послушно не отрывает взгляд от темных глаз, ожидая, что еще может выкинуть Сугуру. Ему, честно говоря, было абсолютно все равно — не считая того момента, где запястье начинало болеть от сильной хватки. — Ты все усложняешь. — чуть ли не по слогам нервно проговаривает Сугуру, буравит взглядом, заставляет все внутри перевернуться. Внутри вспыхивает настоящее пламя, Сатору ощущает, как в груди образуется вулкан на грани извержения. Он подскакивает и вырывает руку из крепкой хватки, толкает Сугуру в грудь, отчего тот чуть не валится на пол. У него получается устоять на ногах, и Сатору отползает ближе к изголовью кровати, не желая больше допускать чужих прикосновений. Всего за одну минуту Сатору почувствовал, как безнадежность отступила в сторону, позволив гневу разлиться по всему телу. — Что, извини, я делаю? — не выдерживает Сатору, уставившись на шокированного Сугуру. Он явно не ожидал агрессию. — «Усложняю»? Это я, блять, усложняю? — А как еще назвать твой обет молчания? — выпаливает Сугуру и скрещивает руки на груди, игнорируя тот факт, что был насквозь мокрый и нужно было незамедлительно переодеться. — Ты буквально игнорируешь мое существование две недели, Сатору. Две, мать их, недели! На секунду появляется мысль, что в конфликтах и ссорах не было совершенно никакого смысла — это не приведет ни к чему, кроме очередной порции стресса. Но Сатору видел, как Сугуру злился, испепелял взглядом, сдерживаясь от того, чтоб не разгромить дом к чертовой матери. Сатору считал, что этот человек явно был не в той ситуации, в которой ему было бы дозволено злиться. Он должен был молчать, подражая Сатору, и прекратить попытки «исправить» то, что разрушено вдребезги, превращено в пепел. Сатору понимает, что стоит продолжить молчать, заглушить собственную злость, рвущуюся наружу, но усталость давила на виски, бессонница кричала, что так может стать легче уснуть. — Что еще я должен делать после такого предательства? — выпаливает Сатору, тут же почувствовав, как холод окатил с новой силой, как руки сжали одеяло до побелевших костяшек. Озвученное вслух делало больно обоим — это было прекрасно видно по вытянувшему лицу Сугуру. Только он не имел право на эту боль. — Я не предавал тебя, Сатору. — спешит оспорить Сугуру и упирается коленом в матрас, на что Сатору выставляет вперед руку. Не стоило подходить. — Ты считаешь, что все в порядке, Сугуру? — задает вопрос, на который не хочет знать ответа, Сатору и вскидывает одну бровь. Было безумно непривычно вести диалог, а не выслушивать монолог, но больше не было сил играть в молчанку. — Знаешь, когда все было в порядке? Полгода назад, когда тебя допустили до работы, вернули все тысячи «зверушек». Сейчас мы оба в полной заднице, причем из-за тебя, блять. Множество раз Сатору успел прокрутить тот самый роковой момент, когда все пошло не по плану, когда стоило понять, что нужно ударить по рукам и отругать, сказать, что так делать не нужно. Он ощущал себя родителем самого непослушного ребенка в мире, но любящего это чадо настолько сильно, что готов был спустить с рук некоторые шалости. Именно так Сатору думал тогда — «Это всего лишь шалость». Ни одна плохая мысль не ударила в голову, он с ухмылкой наблюдал за Сугуру и думал, что все плохое было позади — это ведь действительно было так. У них была прекрасная семейная жизнь: совместный быт и работа; периодически заявляющийся Мегуми, твердивший, что их пара была слишком сопливой; приходившие в гости друзья, не устававшие повторять, как рады тому, что у них двоих все было хорошо; свидания и прогулки на постоянной основе, ахуительный секс. Сатору сам не верил, что попал в ту жизнь, которой когда-то грезил. Теперь ему предстояло поверить в то, что все рассыпалось и погорело синем пламенем. » — Возбуждающе выглядит? — усмехается Сугуру, расхаживая по спальне в старом кимоно, пылившимся в шкафу без дела уже столько времени. — Я говорил выбросить эту дрянь. — закатывает глаза Сатору, но все равно окидывает Сугуру взглядом, держа мысль, что кимоно было надето на голое тело. — Тебе разве не нравилось, когда я ходил так? — ворчит Сугуру и опрокидывает Сатору на кровать, нависает сверху и ловит завороженный взгляд голубых глаз. — Я помню, как тебе нравилось меня раздевать… Сделаешь это сейчас?» Все было действительно хорошо до момента, когда Сатору с ухмылкой развязывал пояс кимоно и думал, что оставит его пылиться в шкафу для подобных случаев, для того, чтоб Сугуру иногда поддавался ностальгии. Но в какой-то из дней Сатору понял, что Сугуру уже не с такой охотой делился о произошедшем за день и своими мыслями. Все было на ладони, а Сатору верил, что трагедия не может повториться. Смотря в растерянные темные глаза сейчас, Сатору вспоминал день, когда все разрушилось. И он не мог назвать это никак иначе… Предательство. Сатору протянул на раскрытой ладони свою жизнь и будущее, ожидая, что это примут за благодетель и будут благодарны, но Сугуру схватил все это и растоптал к чертовой матери. Вся жизнь Сатору была разрушена из-за чертового мастера проклятий, в чье исправление он верил больше, чем во второе пришествие. Было прекрасно заметно, что Сугуру не имел понятия, что говорить, как оправдываться. Он столько раз просил Сатору поговорить, прокручивал варианты развития диалога в мыслях, но именно сейчас мог лишь безотрывно смотреть в опустевшие голубые глаза. Кажется, на дне этих глаз он видел отчаянье и необъятную боль, из-за чего почувствовал ощутимый укол прямо под ребрами, не давший сделать вдох. «Я больше не сделаю тебе больно.» — невольно всплывает в голове фраза, сказанная родным и любимым голосом, заставляя Сатору прикусить нижнюю губу, не отрывать взгляд от растерянного и потерянного окончательно Сугуру. Казалось, Сатору дал нужное направление, следил за каждым движением и не видел ни одного неверного шага. Но он чувствовал себя собачником, чей питомец подхватил бешенство и цапнул прохожего за ногу — после подобного нужно усыплять. Рука не поднималась. — Разговор закончен, да? — разрезает повисшую и царапающую душу тишину Сатору. — Почему тебе так сложно встать на мою сторону? — выпаливает Сугуру, нанося еще один удар. Сатору четко ощутил пощечину, но Сугуру все еще был достаточно далеко от него. — Потому что я не хочу убивать невинных и ничего неподозревающих людей, Сугуру. — процеживает сквозь плотно сжатые зубы Сатору, сжимая одеяло в кулак, желая устроить скандал, разнести весь этот проклятый дом. — Помнится, ты тоже отошел от такого мировоззрения, твердил, что наше общее будущее дороже бесконечных убийств. И что, в итоге, ты наделал?.. Ответь мне, блять, пожалуйста. Сердце пропускает удар, стоило Сатору прикрыть глаза всего на пару секунд, появилось четкое ощущение асфиксии из-за картины, вырисовывающейся перед глазами. Внутри вспыхнули те же чувства, которые он испытал тогда… Та ночь. Она останется на подкорке сознания навсегда, как бы Сатору не пытался выбить ее из головы, как бы не твердил, что это был всего лишь дурной сон. У него плохо получалось заниматься самообманом, ведь все было увидено собственными глазами, запечатлено до мельчайшей детали. Темные глаза наполнились злостью, быстро утонувшей в сожалении. Сугуру не смел подходить ближе, даже садиться рядом, и не переставал буравить взглядом голубые глаза, ища ответы на вопрос, что стоило сделать, дабы заполучить прощение и понимание. Но в этом доме не было ни грамма понимания и гармонии — все осталось в квартире в центре Токио, как и множество вещей. Впервые за всю жизнь Сатору понял, что вещи не стоили ни одной вложенной в них копейки, что можно бросить все дорогие рубашки и костюмы в шкафу и второпях сбежать, прихватив лишь парочку удобных толстовок, штанов и кроссовок. И не хотелось больше закупаться в огромных масштабах в брендовых магазинах — это не поможет. — Я сделал то, что посчитал нужным. — без эмоций и дрожи в голосе произносит Сугуру, не отводя взгляд. Кровь. Повсюду была кровь, не позволяла видеть что-то другое. Сатору чувствовал, как дыхание перекрывает, как внутри становится слишком пусто, как понимание произошедшего накрывает с головой, обволакивает и бьет с размаху в живот, травмируя органы. Умиротворенный взгляд темных глаз, не отрывающийся от него, делает все только хуже, зарождает внутри животную злость, желание воплотить в жизнь «то, что должен». Сатору торопливо моргает, поняв, что не дышал, хватает ртом воздух и видит, что Сугуру все еще смотрел, все еще ждал… Не было понимания, чего именно он ожидает: расправы, громкого скандала или понимающего кивка и усталого вздоха. Сатору и сам не знал, какое выбрать направление — теперь уже он потерялся и нуждался в помощи, плече, на которое сможет опереться и не переживать, что рано или поздно опора исчезнет, заставит рухнуть лицом в асфальт. — От тебя требовалось так немного, — горько усмехается Сатору, слыша, как голос болезненно дрогнул. В темных глазах мелькнуло волнение, намеки на чувство вины. — Говорить со мной и пить эти чертовы таблетки. На этом твои обязанности заканчивались, Сугуру. И ты даже это смог обосрать, блять… Замолчи. Замолчи немедленно. Ком встал поперек горла, Сатору почувствовал небывалую жажду. Сглотнув скопившуюся слюну, Сатору понял — даже выпив целый океан, он будет чувствовать лишь привкус соли с отголосками небывалой боли, окутавшей душу. Еще никогда несравненный и сильнейший Сатору Годжо не чувствовал себя настолько уязвимым. Ни одна масштабная битва не смогла выжать из него все соки, ударить по больному и заставить сдаться, но цепкие пальцы, покрытые чужой кровью и оглаживающие линию челюсти, заставили ощутить, как душа раскололась на части. Сугуру Гето снял скальп с сильнейшей души одним прикосновением. Голубые глаза вновь ловят взгляд темных, и Сугуру может поклясться, что почувствовал удар в самое сердце. Ни у одного из них не было слез — они были не способны плакать. При этом каждый ощущал повисшие отчаянье и безысходность — Сатору уж точно. Он не понимал, да и не хотел понимать, что творилось в голове и внутри души Сугуру. — Я старался. — пожимает плечами Сугуру и хочет было убрать руки в карманы штанов, но попытка была тщетна — те все еще были пропитаны морской водой. Сатору скрипит зубами и шумно выдыхает через нос, поджав губы и замечая еле заметную ухмылку на чужих. — Я правда старался слепить из себя того человека, которым не являюсь. Ради тебя, Сатору. — Спасибо за одолжение. — не сумел промолчать Сатору, пусть и понимал, что не стоило. Душа скрипела оставшимися от нее осколками. — Я хотел быть тем, кем пытался стать. — продолжает Сугуру, решив не реагировать на брошенную шпильку. — Но сопротивляться своему внутреннему «я» было слишком сложно. — Старейшины дали тебе шанс, взяв плату моей жизнью. — напоминает Сатору, чувствуя, как внутри все дрожит от небывалой злости. — Ты вырыл могилу нам обоим в ту ночь, когда мог просто сказать о намерениях. — И что бы ты сделал, Сатору? — усмехается Сугуру, убирая прилипшие к лицу мокрые пряди. — Ответ простой — ты бы убил меня. Очередной удар под дых, давший понять, что не стоило начинать этот разговор. Стоило молчать до победного, до момента, когда их найдут в этом укрытии и убьют к чертовой матери — всем уже давно разошлись новости о предательстве Сатору Годжо, о том, что он принял сторону Сугуру Гето. Только Сатору стоял посередине и не примыкал ни к кому — его, сука, заставили. — Я бы остановил тебя. — твердо и уверенно заявляет Сатору, слыша дрожь в голосе. Собственное тело подводило. — Убийством. — кивает Сугуру, не в силах стереть с лица ухмылку. — Тебе было приказано убить, если бы я допустил хоть одну мысль о возвращении на истинный путь. — Какой, блять, путь? — тон голоса повышается, Сатору медленно сходит с ума. Стоило молчать. — Сугуру, ты правда ебнутый. Твой путь убьет не только тебя, но и меня. — Мы умрем в один день, в один час, помнишь? — тихо смеется Сугуру и делает шаг вперед, упирается коленом в матрас. Сатору наблюдает, как Сугуру оказывается совсем рядом, как тянет руку к нему. Этот голос… Он обволакивает. Оцепенение. — Какая разница, в каких условиях? Сейчас даже лучше, по-моему… Помнишь, как мы грезили быть вдвоем против всего мира? — Сугуру дотрагивается до плеча, Сатору еще четче ощущает дрожь по всему телу, поддается легкому толчку и падает на подушки, не в силах оторвать взгляд от темных глаз, затянутых пеленой безумия. — Сейчас же так и есть, Сатору. Мы вдвоем являемся самыми опасными магами в розыске. — темные глаза оказываются совсем рядом, Сатору чувствует, как дыхание перекрывает, как одна рука упирается в подушку рядом с головой, а другая дотрагивается до бледной щеки. Тело пробирает дикий озноб. — Представь, как все дрожат, думая, что в любой момент ты можешь активировать технику, убить восемьдесят процентов человечества. Они все… Думают, что Сатору Годжо поддался мне. — Сугуру дотрагивается до светлых волос, убирает те за ухо, поглаживает. Его голос звучит слишком сладко — настолько, что Сатору чувствует привкус клубники на языке. — Так почему бы уже просто не сдаться, Сатору? Почему и правда не поддаться, если все уже решили за тебя? Куда испарилась вся злость? Сатору не может дышать, смотреть в темные глаза, уже успевшие стать совсем чужими. Он не видел тех же чувств и эмоций, что были раньше, нет… Это было что-то большее, нежели раньше — от этого тошнота подходила к горлу, собственное тело кричало, что все было не так. Хотелось толкнуть, ударить, разбить все бледное лицо, отбить внутренние органы, при этом ни разу не воспользовавшись ни одной из техник. Хотелось ощутить чужие страдания, словно они искупят всю боль израненной души. Но Сатору мог лишь наблюдать, ощущать, как Сугуру аккуратно касается кончиками пальцев лица, шеи, ведет ниже. Как будто ему было можно. Чертово оцепенение… Сатору чувствует себя беззащитным котенком, нуждающимся в людской ласке, но упорно кусающим протянутую руку, думая, что нанесут удар, что будет противно. Тот самый колючий котенок, который иногда убирает шипы и нежно тычется лбом в ладонь, тихо мяукая с намеком на то, что сейчас было можно. Белый котенок прикрывает голубые глаза, ощущая трепетный поцелуй на холодной щеке. — Ты же хороший мальчик, Сатору. — раздается шепот в самое ухо, заставляя Сатору вздрогнуть от обжигающего дыхания. Чувствуются капли морской воды — на лице, на одежде. Нужно ударить. — Почему ты не можешь послушаться? Тело отказывалось слушаться, Сатору смог лишь сильней зажмурить глаза, предпринять попытку оттолкнуть, но Сугуру аккуратно поймал ладонь, прижал к собственным губам, оставляя нежный поцелуй. Это все неправда. Это не могло быть правдой, ведь Сугуру не мог вытереть ноги обо все долгие старания Сатору, выкинуть в мусор перспективу счастливой совместной жизни, возможность построить нормальную карьеру в мире магов, жить без клейма мастера проклятий. Этот человек безумно любил Сатору и не хотел, чтоб у того возникла даже одна мысль о ноже в спину от него. Реальность не могла быть правдой. С огромным усилием Сатору заставляет себя открыть глаза, увидеть перед тобой темную и беспроглядную мглу, на дне которой теплились намеки на чувство вины, но рассмотреть можно лишь ценой потери зрения. Сугуру хмурится, прижимает чужую ладонь в щеке, не отводит взгляд от голубых глаз, и Сатору уже жалеет о том, что не активировал Бесконечность ранее, что позволил приблизиться, дотрагиваться, что допустил это чертово оцепенение. — Ты напуган? Взволнованный тон заставляет Сатору заскрипеть зубами, задуматься над тем, что Совет, возможно, простит ему следование за убийцей, если он сделает то, что и так должен был воплотить в жизнь уже давно, в самом начале. Сатору вынужден находиться здесь, в компании человека, наплевавшего на то, какой ценой ему досталась свобода. Он вынужден терпеть ворчание и бурчание про то, как надоело бесконечное молчание и игнорирование, уставать от попыток все наладить, словно поступок Сугуру можно было простить и забыть. Пальцы рук ощутимо подрагивают, когда Сатору прокручивает произошедшее снова и снова, думает о том, что не может вернуться в Токио, что он ненавидел систему, в которой находился из-за отсутствия выбора, но не настолько, чтоб разделить план и мышление Сугуру. Хотелось ощутить всю бывалую детскую беззаботность, прочувствовать осознание, что весь мир постепенно начинал вращаться вокруг одной единственной персоны — Сатору Годжо. Беззаботность продлилась недолго, а осознание лишь сильней давило с каждым годом — пришлось приспосабливаться и привыкать плыть по течению. Сатору справлялся с ролью пловца, пока Совет не стал все чаще упоминать о надобности сделать что-то с творившимся из-за Сугуру безобразием, пока ориентировки на «странного монаха» не появились почти в каждом полицейском участке, пока Сатору не заявился на порог храма под видом обычного нуждающегося в помощи. Старейшины изрядно истрепали нервы с требованием воплотить в жизнь смертную казнь, но Сатору не был готов к этому, в отличии от личной встречи с Сугуру спустя столько лет. Тогда все казалось сплошным безумием, и Сатору утопал в этом, наслаждался, думая, что, видимо, скоро так же облачится в кимоно и забудет о принципах. Не было никакой беззаботности и попыток плыть по течению — была бесконечная тревожность, переживания, а факт, что именно вокруг него крутился весь мир был забыт, ведь мир Сатору стал крутиться вокруг Сугуру. Как будто когда-то это было по-другому. Никто не давал Сатору выбора — он уже был сильнейшим, уже имел огромную ответственность на плечах, чей груз давил с каждым годом все сильней. Он мог быть лишь Сатору Годжо и никем иным в этом мире. Возможно, именно поэтому в какой-то момент жизни он чуть не растворился в другом человеке, идущим своим путем, выбравшим свой путь самостоятельно и без единой подсказки. Был ли один из этих путей правильным? Сатору не имел понятия. — Я тебя пугаю? — вырывает из прострации родной голос, аккуратное прикосновение к волосам, заставив Сатору поморщить нос. Перед ним все еще был Сугуру. Его Сугуру. Это, пожалуй, и было самое страшное из всего произошедшего с Сатору за всю жизнь сильнейшего. — Ты не похож на проклятье. — решается заговорить Сатору, вновь поймав мысль о том, что собственный голос звучал непривычно подавлено и ровно. — Я страшней. — спокойно и без уже привычной ухмылки произносит Сугуру, поглаживает белые волосы. Он не может перестать дотрагиваться. — В этом ты прав. — слегка ведет бровью Сатору и дотрагивается дрожавшей рукой до лица Сугуру, оглаживает скулу, пока в темных глазах взрывались звезды от подобного. — Ты и правда страшней любого проклятья. Тебя я, к сожалению, люблю. Укол прямо в сердце заставляет Сугуру дернуть плечом, опереться на локоть и оказаться к Сатору еще ближе, позволить почувствовать холод моря, пропитавший одежду и волосы. Сатору задерживает дыхание и мысленно считает до десяти, не в силах оторвать взгляд от темных глаз и в попытках выбросить из головы сказанное только что. Две недели отрицания коту под хвост — самому проклятому и уродливому, подхватывающему когтями нервные окончания и разрывая те вдребезги. — Теперь тебя это расстраивает. — констатирует факт Сугуру с легкой ухмылкой, ластится к руке Сатору. — Только ты и до этого любил меня. Я не был кем-то другим все это время, Сатору. Я был и остаюсь Сугуру Гето — мастером проклятий особого уровня. А ты все так же Сатору Годжо — сильнейший из ныне живущих магов, потомок клана Годжо. — Я понял это той ночью. — на одном дыхании выпаливает Сатору, готовый ударить самого себя за излишнюю откровенность. Сугуру расплывается в ухмылке, вскидывает одну бровь и ведет взглядом по лицу Сатору, пытается запомнить изгиб каждой морщинки именно в этот момент, задерживается на губах и… Рвано выдыхает, возвращая взгляд к голубым глазам. — Я думал, ты и так осознавал это целиком и полностью. — наигранно хмурится Сугуру, словно происходящее было сплошной забавой и весельем. — Страдать самообманом плохо, Сатору. — Надежда умирает последней. — все так же спокойно выпаливает Сатору, сжимает плечо Сугуру, думая, что сил не хватить сломать ему хоть что-нибудь. — Особенно если кто-то очень хорошо врет и играет. Наигранность в момент исчезает с лица Сугуру, он выпрямляется и, пожалуй, слишком хмурится, всматриваясь в совершенно спокойное лицо Сатору. Было заметно, как брошенная фраза нанесла легкую царапину, заставила ощутить неприятное жжение под кожей. Давай. Выйди из себя. Сугуру поправляет начинающие высыхать волосы и тяжело вздыхает, борется с взрывом эмоций, произошедшим всего за пару мгновений. Сатору думает о том, что устал от эмоций, что отключил бы те к чертовой матери и жил бы счастливо без угрызений совести и осознания, что жизнь была разрушена человеком, который готов был носить его на руках, когда он ударялся мизинцем об дверной косяк, который просыпался раньше, чтоб приготовить завтрак, который согласился отправляться на задания во благо людям и вразрез со своими принципами, возвращался в приподнятом настроении, говоря, что выпустил пар. Сатору строил свою жизнь с небывалой осторожностью, в чем Сугуру с удовольствием помогал, позже нанеся по получившейся конструкции удар с ноги. — Думаешь, я играл? — нервно усмехается Сугуру, будучи заметно задетым за живое. — Я никогда не врал тебе насчет своих чувств, желания быть вместе. Сатору решает устроиться поудобней, приподнимается и облокачивается спиной на изголовье кровати, окидывает Сугуру взглядом, замечая, что все постельное белье пропиталось водой и точно требовало замены. Почему-то стало неожиданно плевать — не на все, к сожалению. — «Я понял, что наше желание быть вместе без страха быть убитыми весит куда больше, чем моя ненависть к немагам.» — вспоминает Сатору чужие слова, теребя край толстовки и не отрывая взгляд от темных глаз, наблюдая за тем, как те округлились, как Сугуру вскинул одну бровь. — Твоя резко вспыхнувшая ненависть, которая все-таки заимела больший вес, привела к тому, что мы оба под угрозой смертной казни. — Ты правда веришь, что они убьют тебя? — прыскает от смеха Сугуру. — Они тебя и пальцем не тронут, Сатору. — А что тогда я, по-твоему, делаю? Отдыхаю? Прохлаждаюсь? — начинает снова закипать Сатору, сжимает в руке толстовку, будучи готовым ударить. — Они записали меня в мастера проклятий, узнав, что я ушел с тобой и был тогда рядом. Ты это понимаешь? Они бы и без побега записали меня к этим придуркам, потому что я просто был рядом с тобой. — Я — придурок? — Да, блять, ты — конченный придурок! Нервы не выдерживают, Сатору подскакивает и толкает Сугуру, отчего тот с тихим вскриком падает на пол, не устояв. В момент падения Сатору отчетливо увидел ухмылку, своеобразное наслаждение ситуацией в темных глазах, словно все и правда было не важно, словно Сугуру только и ждал этот момент, холил и лелеял мечту о том, как у Сатору Годжо сдадут нервы. И, к сожалению, у него получилось добиться желаемого результата, ведь Сатору поднимается на ноги и подходит в развалившемуся на полу Сугуру, оглядывает с ног до головы. Тело невозможно трясло, но Сатору было наплевать. Он устал. — Даже не поможешь встать? — усмехается Сугуру, не особо торопясь наносить ответный удар. Но усмешка слетает с лица сразу, как Сатору вытягивает руку вперед, видит, как пальцы дрожат, но складываются в привычную распальцовку. Нужно было убить его на месте. Нужно было засунуть в задницу эту ебанную любовь. Нужно было убить его в квартире, как только достал кимоно. Нужно было запретить видеться с Нанако и Мимико. Нужно было разъебать весь Совет за предложение отправлять этого дебила на задания. Нужно было… Выстрелить ему прямо в гнилую голову. Темные глаза наполняются испугом, Сугуру приподнимается на локте и выставляет руку вперед, что-то торопливо говорит, и Сатору клянется, что не слышит абсолютно ничего, кроме стука сердца, долбящего в уши. Где-то слышатся отголоски криков, услышанных той ночью, и глаза застилает красная пелена, не позволяя видеть ничего, кроме крови. «Если ты помнишь, где у меня задание — приезжай быстрей.» Сердце бешено стучало. Еще никогда не было так все равно на светофоры и пешеходов, на правила дорожного движения. Было плевать абсолютно на все, стоило только подумать о том, что дорогому человеку грозит опасность, что прямо сейчас он не справляется с заданием и находится на грани жизни и смерти. Стоило моргнуть, чтоб вновь очутиться в реальности, увидеть перед собой напуганное лицо Сугуру, чьи губы уже не трогала усмешка. Вытянутая рука невозможно дрожала, Сатору скрипел зубами, кусал губы и понимал, что делает все правильно, что все пришло к логичному финалу, что так и должно было сложиться. — Сатору. — слышится сквозь шум, сквозь рой мыслей, кипящий в голове и заставляющий сходить с ума. Сатору чувствует, как атомная бомба повисла над головой и осталось пару мгновений до столкновения, до взрыва, чья задача уничтожить весь его мир окончательно, бесповоротно. Он ощущает огромное давление на плечах, вспоминает, как все детство выслушивал про мастеров проклятий и что они заслуживают смерти, как дедушка наглядно показал, что стоит делать «с такими гадами». Теперь на самого Сатору повесили это клеймо — двери в отчий дом закрыты навсегда, как бы он не пытался исправить вину, как бы не напоминал, что именно он является главой и последней надеждой клана. — Сатору. Силы заканчиваются, Сатору ничего не видит, ничего не чувствует, кроме всепоглощающего горя и боли. Он не выдерживает, больше не может игнорировать застилающую глаза пелену слез. Рука падает вдоль тела, и Сатору чувствует, как сам падает на колени, как Сугуру слишком быстро оказывается рядом и прижимает к себе, запускает пальцы в белые волосы и не реагирует на попытки вырваться. Ему было все равно на непрерывающиеся удары. Он не хотел отпускать. Тело не слушалось — руки жили отдельной жизнью, пытаясь сделать больно, нанести хотя бы небольшой вред. Сатору не мог толком что-то разглядеть, кроме периодически мелькающих темных глаз, поглощенных безграничным пониманием, разрешением на подобное. От этого злость закипала в жилах, заставляла отталкивать вновь и вновь, наносить удары по спине, плечам, грудной клетке и, кажется, один раз прилетело по лицу — Сатору не следил за потоком непрекращающихся ударов, эмоций, слов. Он определенно понимал, что с губ срывались проклятья и оскорбления, но что именно — не имел понятия. Хватало осознания, что сильнейший позволил себе подобную слабость, как слезы. Родные засмеют, если узнают. — Сатору. Внутри все переворачивается с ног на голову, заставляет Сатору задержать дыхание, замереть, уставившись в темные глаза, и вновь поймать себя на мысли, что этот человек был дьявольски красив, что за всю свою жизнь он ни разу не видел мужчины красивей, что эти темные волосы пахли мечтами и океаном слез одновременно. Сатору определенно начинал сходить с ума. — Я тебя ненавижу. — выпаливает он, смотря прямо в глаза, не дрогнув. Только очередная слеза скатывается по щеке, выдавая с головой. — Ты меня любишь. — чересчур уверенно спорит Сугуру, смотря в голубые глаза и не имея сил оторваться. От недавней усмешки не осталось и следа. — Я хочу убить тебя. — оглашает Сатору, не замечая, чтоб Сугуру хоть как-то удивило это заявление. — Это мой долг и обязанность. Это стоит мне жизни. — Скажи мне о казни заранее — закрою глаза и вспомню нашу первую ночь. — переходит на шепот Сугуру, буравит взглядом. Сатору благодарен сам себе, что слезы перестали бесконтрольно литься. — Какой вообще смысл в твоем убийстве, если меня не простят? — бормочет Сатору, проигнорировав укол под ребро и думая, что не сможет оторваться от этого человека, даже при чувстве бесконечной боли, рвущей все внутри. — Клан огласит, что Сатору Годжо сошел с ума, найдя счастье в уединении с таким же сумасшедшим мужчиной, а Совет не станет опровергать — лишат меня любой возможности на прощение. — Твое спокойствие — вот смысл. — кивает своим мыслям Сугуру, гладит по спине Сатору. — Либо убей, либо примкни — вот и весь выбор, Сатору. — Либо я могу торчать в подобных местах до конца своей жизни, так и не сделав выбор. — с грустью усмехается Сатору и перестает сопротивляться желаниям, запуская пальцы в темные волосы. Казалось, он снова выворачивает себя наизнанку. — Думаешь, сможешь держать меня рядом до конца жизни? — расплывается в улыбке Сугуру, одним лишь взглядом подтверждая собственное предположение, заставляя Сатору уткнуться в его лоб своим. Слишком заметно, как дыхание Сугуру сбилось, как он нервно сглотнул слюну и на секунду прикрыл глаза — тоска дает о себе знать. — Ты знаешь, что смогу. — сквозь боль улыбается Сатору, оглаживает четкие скулы, прикрыв глаза — так будет проще. — Сам дал это понять еще в храме. Непроизвольно воспоминания мелькают под закрытыми веками, заставляют табун мурашек пробежаться под кожей. Сатору прикусывает губу, думая о том, что Сугуру выглядел донельзя уверенным, когда целовал руки, шептал о беспрерывной любви, мучающей все эти годы связи, отодвинутой в сторону. Это было безумием. Само решение заявиться в храм и настоять на разговоре было безумием, не говоря уже о том, что Сатору позволил им обоим вновь окунуться с головой в чувства, утопая окончательно. Это помогло убедить Сугуру явиться на заседание Совета, но теперь Сатору считал все сплошной и огромной ошибкой. » — Здесь не бывает никого ночами, так что не переживай. — отмахивается Сугуру на переживания Сатору, расплываясь в ухмылке и затягиваясь сигаретой. — Никто не заподозрит, что ночами здесь бродит Сатору Годжо. — Все равно бы лучше переместиться в мою квартиру. — вздыхает Сатору и роняет голову на плечо Сугуру, не замечая пораженный взгляд. — Мегуми не представляет никакой опасности, в отличии от идиотов, которые могут заявиться сюда в самый неподходящий момент. — Это ты какой момент подразумеваешь? — усмехается Сугуру и подхватывает подбородок Сатору пальцами, заставляет заглянуть в глаза. – Дебаты насчет моего триумфального возвращения или наш… — Все сразу, Сугуру. — не дает закончить мысль Сатору, еле заметно улыбнувшись уголком губ.» Сатору был поглощен всем происходящим безумием, не мог думать ни о чем, кроме как о совместной жизни с Сугуру, о проведенном вместе времени в условиях опасности. Он позволил себе быть чувствительным, поддаться сентиментальности и вспомнить, что такое — позволить показать слабость, открыться перед человеком, который уж точно не станет осуждать. Жалел ли он об этом сейчас? Определенно. — Я люблю тебя. — вырывает из мыслей Сугуру, чей голос звучит до жути тепло и искренне, заставляя все внутри заскрипеть, сжать широкие плечи и поджать губы. — И ты прав — я уже не смогу никуда уйти. Не хотелось открывать глаза и видеть эту искренность воочию, осознавать, что Сугуру не врал. Хотелось верить, что это было вранье и что совсем скоро Сугуру доведет все до точки невозврата, когда Сатору все-таки сможет воплотить приговор в реальность. — Ты затащил меня в пучину Ада. — бормочет Сатору, ощущая поглаживания по спине, направленные на то, чтобы успокоить. — Когда-нибудь я наберусь сил, чтобы закончить это. — Обязательно, Сатору. Я верю. — кивает Сугуру, запускает пальцы в белые волосы, успокаивающе поглаживая и слыша, как Сатору прерывисто выдыхает. — Ты наберешься сил и убьешь меня, будешь жить дальше без клейма мастера проклятий. Я в это верю, Сатору. Своеобразная попытка успокоить вызывает у Сатору еле заметную ухмылку, заставляет слегка отстраниться и взглянуть в темные глаза, разглядеть искренность и ту самую веру, про которую не устает говорить Сугуру. Он убежден, что рано или поздно Сатору сможет убить его без сожаления и сомнений — осознание этого ощущалось, как накрывшая с головой морская волна в шторм. На секунду Сатору вспоминает, как они периодически ужинали в компании Мегуми; как Сёко оставалась в квартире во время командировок Сатору и присылала фотоотчет о том, что Сугуру поел или лег спать после долгих часов чтения; как Нанами однажды решил навестить «двух придурков» и очень тактично избегал темы о том, что они не виделись с Сугуру десять лет и что у того были грехи за душой. Душа болела по этому беззаботному времени, и Сатору невольно задался вопросом: Как сейчас Мегуми? Хотелось верить, что произошедшее не было для него ударом в спину, что он не будет искать их двоих, а просто насладится жизнью в трехкомнатной квартире в гордом одиночестве. Сатору надеется, что Мегуми решится признаться Итадори в своих чувствах и что шесть глаз не подвели, разглядев взаимность в действиях этого парнишки, любящего поедать проклятые пальцы. Столько всего произойдет без участия Сатору, и он надеялся, что это будут лишь хорошие события, а не взятие тела Итадори под полный контроль Сукуны — например. В жизни Сатору может произойти лишь одно знаменательное и не совсем позитивное событие — убийство любимого человека. — Я хотел разделить всю оставшуюся жизнь с тобой. — бормочет Сатору, слыша, как дрожал голос, ощущая, как пальцы поразил тремор. — Но теперь это получится лишь у тебя. — Я могу быть мудаком, чтоб тебе было проще. — шепчет Сугуру, не в силах оторвать взгляд от бледных губ, сжимая белые волосы от пожирающего желания поцеловать. — Чтоб ты решился быстрей, не мучился. — Закрой рот. — с горькой усмешкой выплевывает Сатору, сглатывает комок скопившейся в горле боли. — Ты и так мудак, но все равно ситуации не помогает. Сугуру понимает, что больше не может сопротивляться, что в руках был весь ебанный мир — в лице Сатору Годжо, — который он посмел разрушить. Он был самым настоящим проклятьем — так думает Сатору, позволяя целовать, поддаваясь собственному желанию почувствовать бывалую близость, отвечая на полный боли и тоски поцелуй, утопая окончательно и думая, что будет рад, если дом накроет волна цунами и унесет их подальше от проблем и жизни в принципе. Сатору чувствует, как захлебывается, как кислород перестает поступать в легкие. У него не получается сделать вдох, но по какой-то причине удается оставаться живым, целовать обветренные губы с привкусом соли. Руки сами тянутся к пропитанной морской водой толстовке, стягивают и выкидывают в сторону — теперь Сатору отчетливо чувствует дрожь любимого тела, ощущает, насколько сильно Сугуру замерз и не подавал вида. Это правда было безумием — Сатору спятил окончательно и, видимо, был этому рад, утопая в поцелуе, позволяя касаться лица, забираться руками под толстовку, прижиматься сильней — наверное, желание согреться. Только Сатору ощущал себя ходячим мертвецом, охваченным могильным холодом. Нельзя. Нельзя. Блять, нельзя. Кричащий в голове здравый смысл не помогал придти в себя, был полностью проигнорированным. Сатору чувствует, как сильные руки аккуратно укладывают на пол, и легкий стук головы об паркет помогает вышибить адекватность окончательно, позволяет запрокинуть голову и ощутить горячее дыхание на шее, прикосновения к бедрам. Становится понятно, что Сугуру представлял из себя сейчас — голодного до ласки зверенка, готового накинуться сразу же, как получит хоть один намек на согласие. И Сатору, к собственному сожалению, издает томный стон, почувствовав, как Сугуру впивается зубами в шею — согласие было оглашено. Я пожалею? Я определенно пожалею. Осознание ошибки не помогает остановить происходящее безумие, даже наоборот. Сугуру торопливо стягивает с Сатору толстовку, откидывает в сторону и скользит руками по обнаженной груди, прессу — голубые глаза внимательно следят за тем, как темные искрились. Хотелось забыться и не вспоминать, почему они находились так далеко от дома, почему ссорились и скандалили. Сатору закрывает глаза, представляя, что находится дома, что на плите остывал ужин, а он решил взять небольшой отдых от непрекращающихся заданий — крики чаек и звуки волн могли оказаться всего лишь фоновым звуком, ненастоящим. Сатору был настоящим магом — так думал Сугуру, покрывая поцелуями его шею и грудь, вслушиваясь в томные стоны. За десять лет удалось обмануть себя, что их связь была лишь ребячеством, что они были молоды и имели право на ошибку. Увидев Сатору на пороге своих покоев, Сугуру почувствовал неясную дрожь во всем теле, ощутил, как сердце совершает попытки проломить грудную клетку. Это и помогло понять, что не было никакого ребячества и ошибки — это было проклятье. Оно пожирало и постепенно перекрывало все пути к жизни, к которой Сугуру стремился столько лет. Он грезил спустить все накопленные проклятья, уничтожить чертовых обезьян и показать, кто достоин жить на этой земле, пока не почувствовал аккуратное поглаживание по волосам, последующие поцелуи и объятия, слова о съедающей душу тоске и переживаниях. Все начало сыпаться, словно Сатору применил Бесконечность и наблюдал за последующими разрушениями — именно так и ощущал все Сугуру, поняв, что собственный мир дал трещину лишь из-за появления человека «из прошлого». И спустя какое-то время Сугуру понял — его мир снова стал крутиться лишь вокруг Сатору Годжо. Вокруг человека, который остервенело бил его и кричал о ненависти совсем недавно, а сейчас обвивал руками шею, не позволял оторваться ни на секунду, жарко выдыхал в губы и старался не вспоминать о своем долге. Этот человек был надеждой всего человечества, и Сугуру с гордой и хитрой ухмылкой позволил заграбастать себе такой ценный экспонат. Правда ли Сугуру Гето гордился тем, что Сатору Годжо все еще любил его? Определенно. Один из самых опасных мастеров проклятий смог затащить в трясину сильнейшего — это был своеобразный повод для гордости, если откинуть личное и чувства, брать «рабочий» аспект. Гето гордился любовью Годжо, пока Сугуру не хотел терять Сатору. Темные волосы были все еще влажными, пальцы запутывались и кое-как проходились сквозь пряди, тянули. Сатору чувствует, что готов раствориться в этом моменте, понимает, что из головы вылетел весь происходящий хаос, пока Сугуру был так близко, безостановочно покрывал его лицо и шею поцелуями, скользил руками по телу и не уставал шептать о любви и измучившей тоске, сводящей с ума. Да, они определенно сошли с ума — Сугуру был первопроходцем, потянувшим за собой не особо сопротивляющегося Сатору, послушно раздвинувшего ноги и позволяя устроиться между. — Боже… — еле дышит Сугуру, сжимая задницу Сатору и ловя губами томный стон. — Я так скучал. Ты представить себе не можешь, насколько сильно я по тебе скучал. Это звучит абсурдно — они не расставались ни на день, жили в одном доме и спали в одной кровати. Но Сатору прекрасно понимает, о чем говорит Сугуру. Приоткрытое окно пропускает в дом порыв ветра, Сатору чувствует расстилающийся по полу холод обнаженной спиной. Это не помогает остудить разгоревшийся между телами жар, охладить пыл и придти в себя, понять, что происходящее между ними не имело места. Сатору может лишь издать хриплый стон, почувствовав, как Сугуру оглаживает его член через ткань спортивных штанов, сжимает, заставляя запрокинуть голову и закусить губу. Дыхание сбивается к чертовой матери, и Сатору впивается ногтями в широкую спину, скребется, пока Сугуру ласкает его и жарко дышит в шею, оставляет укусы. Остановиться уже не получится. Класс. Возбуждение охватывает тело, и Сатору помогает стянуть с себя штаны, откидывает в сторону и, тяжело дыша, наблюдает за тем, как Сугуру покрывает поцелуями внутреннюю сторону бедра, цепляет пальцами резинку боксеров и тянет вниз. Сатору невольно вспоминает множество ночей, проведенных с женщинами, чьи лица он даже не старался запомнить — это были попытки забыться. И это точно была не одна из них, нет. Это было тем, что Сатору действительно хотел и желал. Сугуру определенно понимал, что не стоило задавать вопросов насчет того, уверен ли Сатору — это было неуместно, могло дать шанс здравому смыслу охватить верх. Он решает просто действовать и остановиться, если Сатору сам этого попросит. Говоря откровенно, Сугуру надеялся, что этого не произойдет — внутри все кипело и требовало близости. Все движения смазанные, несдержанные, торопливые. Сугуру не мог сдерживаться и терпеть — нужно было здесь и сейчас. Благо, Сатору находился в том же состоянии, остервенело цепляясь за Сугуру в надежде, что они опустятся на это дно вместе. Ну а как иначе? Умелые пальцы, смазанные слюной, второпях проскальзывают внутрь Сатору, заставляют издать сдавленный стон, вцепиться в белые волосы. Сугуру останавливается всего на пару мгновений, дабы поймать взгляд голубых глаз, и начинает двигаться — медленно, растягивая тугие стенки и задыхаясь от предоставленного вида. Возбуждение охватывает с головой, заставляет задыхаться, сделать грубый толчок, услышать протяжный стон и почувствовать ненавязчивое движение бедер навстречу — Сатору совсем не подает вида, что скучал. — Смотри на меня. — шепчет Сугуру, не отрывая взгляд, не останавливая движения пальцев. Он хотел запечатлеть каждый момент. Сатору может лишь сглотнуть скопившуюся слюну и еле избежать участи задохнуться, кивнуть в знак того, что просьба — приказ? — была услышана. Он вновь чувствовал себя подростком, изголодавшимся по сексу настолько, что было плевать: где, как и при каких обстоятельствах. Спина слегка затекала из-за долгого нахождения на полу, но Сатору игнорирует, подмахивает бедрами, насаживается на пальцы и тихо стонет, пока Сугуру скрипит зубами и шумно дышит, не в силах оторвать взгляд. Он облизывает мочку уха Сатору, слегка прикусывает, делает движения пальцев быстрее и готов кончить без рук, когда стоны становятся громче, отражаясь эхом внутри черепной коробки, когда Сатору сжимает темные волосы до тупой боли, царапает спину. Сугуру готов задохнуться, когда проталкивает внутрь третий палец, и Сатору запрокидывает голову, протяжно застонав. Ебанный пиздец. Этот человек был произведением искусства — так думал Сугуру, вдалбливаясь в него пальцами, не разрывая зрительный контакт и поражаясь красоте голубых глаз в черт знает какой раз. Ком вставал поперек горла, стоило вспомнить, что совсем недавно те были наполнены слезами. Сугуру никогда не видел, чтоб Сатору плакал, да и не хотел видеть. Это заставляет зажмуриться и распахнуть глаза вновь, дабы прогнать застывшую картинку. Громкие стоны Сатору помогают раствориться в настоящем, прогнать мысли о том, что было в прошлом и какие это заимело последствия. Сугуру смазано целует покусанные губы, жарко выдыхает и понимает, что этот человек смог сломать его, переманить на «светлую сторону». Это не было поводом поступать так же, ведь Сугуру и сам не был против. Блять. Резко отстранившись, Сугуру слышит чужое сбившееся дыхание в наступившей тишине, наблюдает за тем, как Сатору пользуется небольшой заминкой и пытается отдышаться. Это вызывает ухмылку, Сугуру оставляет еле ощутимый поцелуй на бледной щеке, параллельно приспуская мокрые штаны и боксеры — снять не позволил атаковавший тремор и возбуждение. — Ты очень красивый. — бормочет Сугуру, не позволяя разрывать зрительный контакт, сжимая скулы Сатору. Он не был против подобного и, кажется, готов задохнуться прямо сейчас, чувствуя упирающуюся в него головку члена. Темные волосы обрамляли лицо, подчеркивали острые черты — Сугуру определенно был ожившим произведением искусства с этой ухмылкой и легким румянцем на щеках. Сатору задерживает дыхание, боясь и вовсе забыть, как сделать вдох. Он проглатывает крутившиеся на языке комплименты и признания в любви, протяжно стонет, почувствовав, как Сугуру входит резким и неаккуратным толчком — возмущений не будет. Именно сейчас Сатору ни за что не будет возмущаться. Сатору лишь прикусывает нижнюю губу, не позволяет себе застонать, подать вид, насколько жаждал происходящее. Попытка притянуть Сугуру поближе не увенчается успехом — тот с легкой ухмылкой перехватывает ладонь, оставляет невесомый поцелуй на тыльной стороне и делает первый толчок, заставив хватать ртом воздух, почувствовать разливающееся по телу удовольствие. Сатору скользит взглядом по лицу Сугуру, ловит взгляд темных глаз и чувствует предательский укол в ребра, понимает, что повернуть назад не было ни желания, ни возможности. И голубые глаза не отрываются от темных, когда Сатору двигает бедрами, насаживается сильней, не сдержав протяжный стон, показывает, что можно двигаться и никаких возражений не последует — точка невозврата. Совсем недавно Сугуру думал о том, что не стоило трогать Сатору, пока он не захочет этого сам, не подаст знак. Сейчас Сатору откликался на каждое прикосновение, издавал стоны удовольствия и двигал бедрами навстречу, сильней насаживаясь на член — возможно, это и был тот самый знак. Сугуру решает воспринять это именно так и вновь склоняется над Сатору, упираясь рукой в пол рядом с светлой головой, сделав пару резких толчков и сорвав с бледных губ прерывистые громкие стоны. Не это ли настоящая услада для ушей? Столько раз они занимались сексом, но именно сейчас Сугуру боится допустить малейшую ошибку, которую будет не оправдать тоской. Голубые глаза смотрели прямо в темные, не разрывали зрительный контакт, пока Сугуру томительно двигался, заставлял короткие ногти впиваться в спину, совершать попытки поцарапать, сделать больно. Сатору кусал собственные губы и не хотел произносить ни слова, испытывая терпение Сугуру, желая узнать, на сколько хватить этого томительного я буду аккуратен, только, пожалуйста, не отталкивай. Сатору не собирался отталкивать. Ему уже было плевать на аккуратность и извинения. Хотелось только одного — Сугуру рядом. Чересчур громкий стон срывается с губ, когда Сугуру впивается зубами в шею, когда грубый толчок выбивает из легких кислород. Сатору сжимает темные волосы, пытается оттянуть, пока с губ продолжают срываться стоны — оннепрекращаетдвигатьсясука, — и вторая рука находится в попытках ударить. Зубы на бледной и чувствительной коже сжимаются сильней, Сатору не может контролировать стоны, не может не двигать бедрами навстречу толчкам, сильней насаживаясь на член. Кажется, он правда ебнулся. Он чувствует, как толчки становятся быстрей, как Сугуру начинает буквально вдалбливаться в него, как стоны становятся бесконтрольными, а руки сами по-себе сжимают темные волосы, блуждают по широкой спине и изредка ногти оставляют красные следы на коже. Сатору не может контролировать себя, обвивает талию Сугуру ногами, притягивает к себе еще ближе, готовый задохнуться от ощущений — член входит еще глубже. Здравый смысл? Что это? Это было безумие, приравнивающееся к тому, как они прижимали друг друга к стенам колледжа, смущенно лапали и бормотали о том, что им стоило уже наконец-то заняться сексом. Только теперь от стеснения не было и следа, да и им давно за двадцать. Сейчас Сугуру мог без капли стеснения и неловкости вбиваться в тело Сатору, оттягивать белые волосы, заставляя запрокинуть голову, и смотреть прямо в голубые глаза во время процесса. Стеснение? Это было давно и не правда. Сугуру уже не знал, что такое стеснение. Его интересовал только не прекращающий стонать Сатору, пытающийся отвечать на поцелуи, не сопротивляющийся, когда чувствовал укусы на шее или… Сугуру ударяет Сатору по заднице, ловит громкий вскрик губами и расплывается в кривой ухмылке. — Мой мальчик… — еле дыша шепчет Сугуру, наблюдая, как Сатору еле заметно кивает, как позволяет себе прикрыть глаза — всего на секунду, дабы насладиться глубоким толчком, выбившим весь кислород из легких. Был ли Сугуру доволен? До безумия. Последний месяц он загибался без прикосновений и поцелуев этого человека, не мог смириться с мыслью, что фраза «я люблю тебя» может больше никогда не прозвучать. Осознание того, что именно Сатору сейчас безудержно стонал, вздрагивал от сильных толчков, шептал имя «любимого человека» — вот это заставляло сжимать белые волосы, покрывать поцелуями покрасневшие щеки, прижиматься сильней, двигаться без остановки. Кислорода в легких критически не хватало, что Сугуру категорически игнорировал, не в силах перестать целовать. Казалось, это и была причина, почему он все еще мог сделать вдох, а не валялся хладным трупом в безымянной могиле. Сатору полностью игнорировал проявляющуюся боль в спине, пытался отвечать на поцелуи, тянул за темные спутанные локоны, когда Сугуру кусал шею чересчур сильно, норовя оставить засос — неприятный след, который будет напоминать об этом безумии. Происходящее было ничем иным, как безумием. Сатору определенно сошел с ума после всех отвратительных событий и осознания безвыходности всей ситуации. Он остервенело цеплялся за человека, приговоренного к смертной казни, и шептал его имя в самые губы, чувствуя, как задыхается, а все тело охватывает удовольствие. Была ли эта попытка забыть весь произошедший ужас, как-то скрасить полнейший пиздец? Все возможно — Сатору пытался думать, что просто хотел этого. Он же всегда получает то, что хочет, не так ли? Сейчас он хотел обхватывать талию Сугуру ногами, прижимать сильней к себе, чувствовать жар любимого тела каждым сантиметром кожи. Хотелось слиться в единое целое — может, хоть при таком исходе Сатору сможет понять, что было не так с Сугуру. Хотелось простонать затертое до дыр «я люблю тебя», но язык завязывался в узел при одной мысли об этом. Будет проще промолчать, заткнуть себя чужими губами. Становится невыносимо, быстрые и грубые толчки заставляют впиться ногтями в широкие плечи, оставить на бледной коже красные следы. Сатору видит, как темные глаза затянула беспроглядная тьма — это вызывало дрожь, заставляло сердце пропустить удар. Он уже видел эту тьму. Голубые глаза мигом закрываются, не желая наблюдать. Никаких возмущений не последовало — значит, Сугуру все прекрасно понимает. Это позволяет Сатору проглотить очередной стон, насладиться последними секундами удовольствия, почувствовать, как тело охватывает оргазм. И только после того, как Сугуру оставляет еле ощутимый поцелуй на мокром лбу, Сатору понимает, что кончил без рук. Ебанный пиздец. Сатору не торопится отстраниться, подскочить на ноги и закрыться в ванной. Если пиздец уже произошел, то бежать больше не было никакого смысла. Теперь есть смысл смириться — попытаться, — и немного расслабиться. Ком все еще стоял поперек горла, но Сатору успешно это игнорировал, не выпуская Сугуру из объятий. Не хотелось терять источник тепла, пока по спине пробегался прохладный ветер — стоило закрыть окно. — Мне нужно покурить. — разрезает тишину хриплый голос над ухом, и Сатору, словно по команде, размыкает руки, с подозрительной легкостью позволяет отстраниться. Холод моментально охватывает все тело, заставляет вздрогнуть. — Мне тоже. — затуманено шепчет Сатору и усаживается на полу, взглядом ища свои вещи. — Ты не куришь. — хмурится Сугуру, наблюдая, как Сатору натягивает нижнее белье. — Похуй. — вздыхает Сатору и ловит взгляд темных глаз. Теперь там не было ни тьмы, ни безумия. Это были те самые глаза. — И не хочу на улицу. — Ты говорил, чтоб я не курил в доме. — напоминает Сугуру, не отрывая взгляд от голубых глаз. — Проветрится. — пожимает плечами Сатору и поднимается на ноги. Он с легкостью находит новую пачку сигарет — старая плавала где-то в море после падения Сугуру, — и новая зажигалка уже ждала рядом с блоком. Сугуру с небольшим шоком наблюдает за тем, как Сатору открывает пачку, выуживает сигарету и, присев на край кровати, чиркает зажигалкой. Это выглядело до безумия странно и непривычно — Сугуру определенно не был готов увидеть, как сильнейший отказывается от своих принципов. Внутри что-то громко и противно заскрипело, когда в нос ударил запах знакомых ментоловых сигарет. Сатору не мог пить, уподобляться тем несчастным, которые ищут ответы на дне стакана с виски. Алкоголь раскрывался на языке углем, обжигал полость рта — Сатору думал, что примерно так ощущаются поглощаемые Сугуру проклятья. Это не позволяло сейчас сломаться окончательно, конкретно забухать, пусть в его ситуации это и было бы простительно. Сатору мог лишь затянуться едким дымом сигарет, окинуть взглядом шокированного Сугуру и ухмыльнуться уголком губ — «Посмотри, до чего ты довел.» Было четкое ощущение, что Сугуру должен что-то сделать, но в голову не приходила ни одна идея. Он смог лишь тяжело вздохнуть и, натянув нижнее белье, усесться рядом с Сатору, уронить голову на широкое плечо и почувствовать, как родные пальцы забираются в волосы, перебирают, пока ноздри разъедал ядреных запах табака, пока за окном бушевал шторм и, кажется, весь мир разрушался. Ведь если Сатору Годжо взял в руки сигарету — это могло обозначать лишь конец света, беспросветный пиздец. — Это же первая и последняя? — интересуется Сугуру, уже сам прикуривая сигарету и затягиваясь дымом, думая, что тот должен моментально разъесть легкие и привести к мгновенной смерти. — Как пойдет. — пожимает плечами Сатору и, поймав взгляд темных глаз, ухмыляется уголком губ. — Я тебя люблю, Сугуру. — Мне жаль. Полгода спустя Солнечные очки никак не помогали спастись от палящего солнца, заставляющего жмуриться и пытаться не врезаться в столб или прохожего. Создавалось впечатление, что еще чуть-чуть оставалось до момента, когда Сатору ослепнет к чертовой матери, но ему было наплевать — повязка давно потеряна, так что выбора особо не было. От жары одежда прилипает к телу, вызывает жуткое желание прямо сейчас прыгнуть с разбега к холодную воду. Сатору хотел снять с себя кожу, но никак не отпустить руку, которую сжимал так отчаянно, пробираясь через многочисленную толпу и игнорируя редкие косые взгляды, по которым сразу становилось понятно — двоих мужчин, идущих за руку посреди дня, сложно было проигнорировать. Это даже забавляло, заставляло оборачиваться на сонного Сугуру, не видящего ничего дальше белой макушки, и расплываться в еще большей ухмылке. Внутри все бурлило от переполняющих эмоций, и Сатору невольно дергал Сугуру за руку, подгонял и бубнил про то, что ночью нужно спать, а не читать книги до рассвета и бегать курить. Знакомые магазины и улочки казались такими родными, что Сатору не смог сдержаться, затащил Сугуру в любимую кондитерскую и заставил покупать целый пакет пирожных, заявляя, что обязательно съест все и даже не поделится — как будто Сугуру попробует стащить хоть одну сладость. — Я начинаю любить жизнь заново. — усмехается Сатору, держа бумажный пакет со сладостями в руке, пока пальцы другой переплетались с пальцами Сугуру. — Я ненавижу Токио. — выпаливает Сугуру, затягиваясь сигаретой и жмурясь от солнца, пусть на переносице и красовались запасные очки Сатору. — Ебучее солнце. — Не ворчи. — фыркает Сатору и, заметив загоревшийся зеленый на светофоре, тянет Сугуру за собой на пешеходный переход. — Скоро будем дома. — Я первый в ванну. Слышится вздох облегчения, когда они оказываются в тени домов, Сугуру убирает очки на макушку и окидывает взглядом взбудораженного Сатору, который был на иголках последние несколько дней, страдал бессонницей и бесконечно твердил о том, что не верит в происходящее, хотя сам и предложил подобную безумную идею. Одним слово: Сам предложил, сам сделал, сам ахуел. Сугуру мог лишь кивнуть и следовать за сильнейшим, поняв, что подобное приведет Сатору в чувства, оживит. Последние месяцы Сатору казался более живым, чем до этого, но теперь Сугуру видел его таким, каким он был прежде — казалось, он никогда больше не увидит подобное. Сатору улыбался «от уха до уха» и был настолько взволнован, что не желал выпускать руку Сугуру из своей крепкой хватки — негласная моральная поддержка, которую Сугуру с удовольствием оказывал. Целый пакет пирожных, пожалуй, олицетворял собой то же самое. Нужно было как-то держать Сатору в тонусе и хорошем настроении. Сердце безудержно ударяло в грудную клетку, когда двери лифта закрылись за спиной, когда кабина тронулась вверх. Сатору уставился на то, как цифры этажей на табло сменяли друг друга, чувствовал, как руки невозможно потели. В последний раз он волновался так сильно перед судом над Сугуру, из-за чего не понимал причину волнения в данный момент. Все было очень даже спокойно, но… Он не мог даже спокойно вздохнуть. Двери лифта распахиваются, и Сатору невольно сжимает руку Сугуру чуть сильней, кидает мимолетный взгляд на уставшее бледное лицо, еле заметно улыбается уголками губ. Эмоции, бьющие через край, немного поутихли, и Сатору осторожно подходит к двери квартиры, позволяет Сугуру открыть дверь своими ключами. Руки невозможно дрожали, когда Сугуру разомкнул пальцы и позволил себе первому переступить порог, осмотреться вокруг, прислушаться к царившей тишине. Сатору задыхался, судорожно хватая ртом воздух, уставившись на совершенно спокойного Сугуру, не в силах сделать шаг. Приходится помочь — Сугуру втягивает Сатору в квартиру, схватив за запястье, и захлопывает входную дверь. Сатору сбрасывает обувь с ног и, не выпуская пакет со сладостями, осторожно ступает дальше, осматривается, делает глубокий вдох — чувствуется одеколон Мегуми и еще один донельзя знакомый запах, который Сатору был не в силах сейчас распознать. Все было так же, как и в тот день, за исключением того факта, что вещи не валялись по всему периметру квартиры. Присутствовал лишь небольшой беспорядок, но это было простительно — Мегуми, скорее всего, торопился в колледж утром и не успел убрать. Пройдя на кухню, Сатору замечает, что на холодильнике все еще красовалась красноречивая записка собственным почерком: «Не ищи меня, пожалуйста. Квартира твоя, кстати!» В тот вечер Сатору даже подумать не мог, что сможет оказаться здесь снова. Ступор, парализовавший Сатору, заставляет Сугуру запустить пальцы в белые волосы, пригладить привычный хаос и оставить еле ощутимый поцелуй на виске, на котором из-за образовавшегося напряжения выступила венка. — Ты рад? — осторожно интересуется Сугуру, заглянув в голубые глаза. Теперь в них теплился отголосок жизни, что не могло не порадовать. — Пока что не понимаю. — бормочет Сатору и, поставив пакет на стол, обхватывает руками лицо Сугуру, аккуратно целует покусанные губы. — Чувство, как будто мы вновь в твоем храме и все вот-вот может пойти по пизде. — Вернулись к тому, с чего начинали. — устало усмехается Сугуру и утыкается носом в шею Сатору, делает глубокий вдох. — Кошмар. — вздыхает Сатору, обвивает руками шею Сугуру и запрокидывает голову, уставившись в потолок. В голове царила абсолютная тишина, уподобляясь квартире. — Должен был привыкнуть. — хмыкает Сугуру, поглаживает бедро Сатору, слегка сжимает. Пытается успокоить. Но Сатору это не требовалось — он был совершенно спокоен, лишь немного шокирован тем фактом, что вновь оказался дома. После долгих скитаний… Он больше не чувствовал себя потерянным, не нуждался в том, чтоб кто-то указал ему нужный путь — теперь все лежало на широко раскрытой ладони, преподнесено на блюдечке с голубой каемочкой. — Иди в душ. — устало усмехается Сатору, мимолетно чмокнув Сугуру в макушку и потрепав по распушенным темным волосам. — Надеюсь, Мегуми не выбросил мои вещи. Знаешь, сколько стоит мой гардероб? — Боже! — взвыл Сугуру и поторопился удалиться в ванну, находившуюся в их комнате. Через пару минут раздается шелест воды, и Сатору выдыхает, позволяет себе усесться на стул и, сложив руки на столе, уронить на них голову, чувствуя, как вихрь мыслей образуется в голове, как нахождение дома идет вразрез с произошедшим полгода назад. Он не позволял себе даже мечтать оказаться вновь в Токио, не разрешал раздумывать о том, как переступит порог квартиры и что прикупит нового из брендовой одежды. Это было настоящим искушением, а теперь Сатору сидел на кухне своей квартиры и думал о том, что стоило переодеться и привести себя в порядок после долгого пути. Возвращение домой… Звучало неправдоподобно. Взяв себя в руки, Сатору все-таки поднимается с места и отправляется в комнату. Сугуру еще долго простоит под прохладным душем — он не переносил жару от слова «совсем», а тяга к исключительно черным вещам никак не играла на руку. Это позволяет Сатору распахнуть шкаф и увидеть, что ни одна вещь не была тронута, заметить, как пыль покрыла пару пустующих полок. Вещей Сугуру не было совсем — он забрал все, пользуясь тем, что тех было непозволительно мало. Теперь предстоит покупать все заново… Эта мысль заставляет Сатору расплыться в довольной улыбке и выудить домашнюю футболку и шорты, торопливо переодеваясь, вдыхая родной запах и окончательно успокаиваясь. В холодильнике не было ничего из еды, не считая сыра с плесенью — почему-то Сатору подозревал, что она была не голубой, — и было принято решение выпить чай с такими желанными пирожными. В квартире было прохладно, за что стоило сказать «спасибо» работающему кондиционеру, и Сатору с бьющим из всех щелей своеобразным счастьем запивает чаем клубничное пирожное, думая о том, что мечтал об этом, кажется, всю жизнь. Была надежда, что сладкое поможет справиться с тревожностью, успевшей стать неотъемлемой частью жизни Сатору. Вода в ванной прекращает литься, пока Сатору убирал посуду в посудомойку, и уже через минуту Сугуру заявляется на кухню с полотенцем на голове и уже более похожим на живого человека, нежели на ходячий труп, погибший из-за жары и зноя. — Нужно сходить в магазин. — ставит перед фактом Сатору, опираясь на кухонную тумбу. Он наблюдает за тем, как Сугуру замирает на месте и закатывает глаза. — Доставка тебе в помощь. — бубнит он и усаживается за стол, растекаясь по стулу. — У меня нет никаких сил. — А у меня желания выходить из дома. — пожимает плечами Сатору и усаживается рядом, окидывая Сугуру взглядом. — Мне кажется, я отсюда еще неделю не выйду. — Нужно сделать все быстро, поэтому не получится. Напоминание о жестокой реальности послужило ударом по голове булыжником, заставило прикусить губу и запоздало кивнуть, понять, что и правда стоило заказать доставку — пока что никто не должен знать, что Сатору Годжо и Сугуру Гето находятся в Японии. Их активные поиски прекратились около месяца назад, о чем они узнали от надежного источника в Китае, и поспешили вернуться. Жизнь была снята с паузы именно в тот момент, когда они сели в самолет по купленным на поддельные документы билетам. Сатору устало вздыхает и слегка склоняется, переплетает их с Сугуру пальцы, заглядывает в темные глаза. Дыхание перекрывает, и Сатору невольно вспоминает, как готов был придушить Сугуру, пока тот спал, готов был не использовать на этом человеке Бесконечность, думая, что тот заслужил мучительной смерти за то, в какую глубокую могилу закопал их жизни. Теперь все было по-другому — Сатору готов был закопать их обоих еще глубже, лишь бы никогда не отпускать его руку. Сатору прерывается на полуслове, услышав, как в замке поворачивается ключ, и устало стонет, представляя, какое представление сейчас начнется, а Сугуру лишь снимает полотенце и еще раз проводит им по волосам, пытаясь избавиться от оставшейся влаги. Воцарившаяся тишина дает понять, что переступивший порог заметил две пары обуви, и Сугуру поднимается с места, аккуратно и нежно проводит по щеке Сатору пальцами — «Я разберусь.» Неспешно выйдя в коридор, Сугуру останавливается и приветливо машет рукой, расплывшись в добродушной улыбке. Он думает о том, что Итадори выглядел так, словно видел восставшего из мертвых, а Мегуми готов был сорваться с места и начать драку. Образовалась неловкая тишина, и Сугуру заторможенно почесал затылок, думая, что лучше бы Мегуми полез в рукопашное. — Какого ху… — Гето-сенсей! — прерывает гневную тираду Итадори и неловко улыбается, расставляя руки в стороны. — Как неожиданно и приятно видеть Вас живым! — Не пизди. — выплевывает Мегуми и скрещивает руки на груди, видимо, передумав драться. Этот тяжелый взгляд… Сугуру слегка дергает плечом, вспоминая, что уже видел это много лет назад. — Другой реакции я и не ожидал. — усмехается он и убирает руки в карманы, поняв, что драться не придется. — Рад видеть вас, мальчики. — Выпускай уебка. — кидает Мегуми через плечо, на что Итадори открывает и закрывает рот в попытке подобрать слова, но, в итоге, кидает виноватый взгляд на Сугуру и пожимает плечами. Он бессилен против гнева Мегуми. Правда, выпускать Сукуну он явно не собирался. — Мегуми, я настроен на спокойный диалог. — вздыхает Сугуру, окидывая взглядом напряженных донельзя парней. — Драться я не собираюсь, особенно с вами. — А вот я бы разбил тебе ебальник. — закатывает глаза Мегуми, чей тон был уже не таким враждебным. Сказывается то, что Итадори находился рядом и немного сглаживал острые углы еле заметными прикосновениями. — Знаешь, что теперь сделают с Сатору, если узнают, что вы здесь? — Меня ждет та же участь, кстати. — вскользь упоминает Сугуру, переминаясь с ноги на ногу. — Мне плевать. — фыркает Мегуми с легкой усмешкой. — Ты подставил Сатору, он сбежал из-за тебя. — Никто его не заставлял. — разводит руками Сугуру, расплываясь в улыбке. — Он сбежал вместе со мной, а не из-за меня. — А выбор у него был? Придурок, блять. — А давайте успокоимся и попьем чай? — встревает Итадори, приобняв Мегуми за плечи и взглянув на Сугуру. — Зеленый, желательно. С ромашкой. — Я с этим за один стол не сяду. — возмущенно бормочет Мегуми, обернувшись на Итадори. Сугуру закатывает глаза. — Сатору, кстати, на кухне. — небрежно бросает Сугуру и ловит взгляд Мегуми. В глазах — тоска и непонимание всего происходящего. — Пирожные вам купил… К чаю с ромашкой. Сугуру не успевает уловить момент, когда Мегуми проскальзывает мимо, лишь почувствовал, как толкнули в плечо, освобождая проход на кухню. Он это понимает, оставляет без какого-либо подкола и провожает взглядом, пронаблюдав, как Итадори уставился в полном шоке и виновато улыбался, не понимая, можно ли двигаться с места. На это Сугуру решил лишь пожать плечами и кивком указать на диван за спиной, решив, что остаться наедине с сосудом Сукуны — вполне в его физических и моральных силах. Голубые глаза ловят взгляд синих, и вся внутриусобная война отходит на второй план. Сатору хочет было произнести хотя бы приветствие, но не успевает — Мегуми оказывается рядом быстрей, обхватывает плечи руками, прижимает к себе и слишком громко вздыхает, давая понять, что все было не так просто, как казалось во время разлуки. Полные тоски объятия заставляют Сатору обнять в ответ, прижать к себе, негласно выразить взаимность всех пережитых чувств. Он невольно прикрывает глаза, вспоминает, как заявился к маленькому и чересчур наглому пацаненку в гости, болтал какой-то бред, а тот смотрел так, словно Сатору был настоящим придурком. Мегуми, возможно, и сейчас считает Сатору придурком, но это было не так важно. Важным было то, что тогда Мегуми просто не совсем понимал слова Сатору, а сейчас он не поймет его даже после несколько часовой тирады. Сатору готов говорить долго-долго, но один взгляд синих глаз перебивает все желание, дает понять, что Мегуми должен не закрывать рот в ближайшие часы — никак не спокойно живший все эти месяцы Сатору. Именно Мегуми находился в эпицентре хаоса, пока Сатору «отдыхал» в доме на берегу моря. — Ты притащил его назад. — выдавливает из себя первые слова Мегуми и, найдя в себе силы, усаживается на стул напротив, не сводит взгляд с Сатору, не в силах поверить. — Если я ушел вместе с ним, то должен и вернуться вместе. — горько усмехается Сатору в ладонь, понимая, что в этой жизни не может выдержать лишь пристальный взгляд Мегуми. — Ты притащил его для казни, да? Скажи, что он просто не знает. — тараторит Мегуми и, неожиданно даже для себя, обхватывает ладонь Сатору обеими руками, ловит виноватый взгляд голубых глаз, вызвавший оцепенение. — Пожалуйста? — Я очень боюсь тебя разочаровать, Мегуми… — начинает Сатору через силу, понимая, как слова ударят по самому больному. Они должны были прозвучать. – Но… Если на мне и так клеймо мастера проклятий, то я должен этим воспользоваться. Взгляд синих глаз ощущался куда тяжелее, чем новости о смертной казни — Сатору четко ощутил удар под ребра, вынудивший задержать дыхание. Он видел, что смысл каждого был понят целиком и полностью. Вот только сам Мегуми не понимал Сатору. — Все еще бредишь? — фыркает Мегуми и выпускает чужую руку из хватки с неким омерзением. — Я никогда не бредил. — немного раздраженно фыркает Сатору и откидывается на спинке стула. — Ты сам знаешь, что происходящее сейчас — полный абсурд. — Именно он. — кивает с ухмылкой Мегуми, не веря в реальность происходящего. — Ты идешь под ручку с ебнутым и радуешься, как полный идиот. Он же просто тобой пользуется, Сатору. — Мегуми. — строго отрезает Сатору, явно давая понять, что теперь между ними прочерчена граница. Теперь он не добрый и улыбчивый наставник, а родитель, которого осуждать — грех. — Никто и никого не использует. Неужели так трудно это понять? — Очень трудно, Сатору! — вспылил Мегуми и вскочил на ноги, но под строгим и тяжелым взглядом голубых глаз даже не посмел никуда сбежать. Мегуми вынужденно проглатывает злость и продолжает более спокойно: — Он подставил тебя. Ты был вынужден сбежать, понимаешь? На тебе клеймо мастера проклятий лишь из-за Гето. Не будет Гето — не будет проблем. — Сугуру уже вымолил прощение за тот инцидент. — бросает Сатору, жалея, что не попросил у Сугуру пачку сигарет. — Как и за всех остальных убитых? — усмехается Мегуми и усаживается назад. Взгляд невольно цепляется за пакет из кондитерской, подтверждающий слова Сугуру. От этого становится тяжелей дышать, но Мегуми все равно возвращает взгляд к наставнику. — Он убил много людей и извинялся за это в суде. Теперь вместо суда был ты — так даже проще, не так ли? — Нихуя ты не понимаешь, Мегуми. — раздраженно бросает Сатору, невольно расплываясь в улыбке. — Он тебе мозги промыл? Теперь ты готов убивать людей? — продолжает наседать Мегуми, не обращая внимания на то, как на лбу Сатору выступали вены. — Только скажи, что он надавил или пытался перетянуть на свою сторону — я убью его за тебя. — Пытался! — вспылил уже Сатору, подскочив на ноги и ударив ладонями по столу, заставив Мегуми вжаться в спинку стула, уставиться, как провинившийся ребенок. — Ну и что ты сидишь, Мегуми? Чего не бежишь драться с особым уровнем? Он же такой хуевый! — Сатору понимает, что не хотел кричать, не хотел злиться на Мегуми после такой долгой разлуки, но происходившее в течении полугода вынуждало. Он был донельзя вымотавшимся. — Он пытался уговорить меня творить пиздец, но если бы у него получилось — меня бы тут не было! Ты это понимаешь или нет? Мегуми не может произнести и слова, впервые увидев Сатору настолько раздраженным. Это позволяло понять, что прошедшие полгода были непростыми для них обоих — не стоило давить ни на кого из них. Было ошибкой начать ссору, но Мегуми не мог по-другому, считая Сугуру потенциальной угрозой. Ему было все равно, как считал Сатору, говоря откровенно. Он не оспорит решение Совета, огласившего смертную казнь, после того, как Сугуру Гето украл возможность Сатору Годжо на спокойную жизнь. — Ты думаешь, я бы явился сюда, если бы он уговорил меня? — повторят Сатору уже чуть тише, уставившись прямо в синие глаза, не позволяя отводить от себя взгляд. — Вот именно, что хуй бы ты меня тут увидел. — Зачем тогда он здесь? — устало усмехается Мегуми и взъерошивает непослушные темные волосы на макушке, готовый с ума сойти от переполняющих чувств и эмоций. Он был рад видеть Сатору и одновременно с этим взрывался от злости, только увидев Сугуру на пороге. — Сатору, это уже превратилось в полный бред. Ты сам-то это понимаешь? — И что ты мне предлагаешь делать? — вздыхает Сатору, усаживается обратно на стул и хочет было сделать глоток чая, но кружка была пустой. Он нажимает на выключатель на чайнике и переводит взгляд на синие глаза, полные непонимания и потерянности. Чайник начинает кипеть, давая гарантию, что Сугуру с Итадори теперь точно не услышат их, и Сатору продолжает: — Я пытался убить его, если тебе интересно. Несколько раз пытался. — Я не верю, что ты слабей него и ничего не получилось. — закатывает глаза Мегуми, не успев заметить, как Сатору заскрипел зубами, сжал ткань футболки на предплечье. — Мне нет равных. — ухмыляется он, и взгляд синих глаз вновь прикован к нему. — И он даже не сопротивлялся, кстати. Он наоборот все полгода твердил, чтоб я убил его. Здорово, правда? — Почему ты ничего не сделал? — бормочет Мегуми, совершенно не понимая своего наставника, лишь сумев разглядеть, сколько боли плескалось на дне голубых глаз. Осознание ударяет кулаком под ребра. — Боже, Сатору… — Это и правда настоящее проклятье. — горько усмехается Сатору, проводит рукой по волосам, замечая невозможный тремор. — Все не так просто, как кажется, Мегуми… — Я это уже и так понял, когда увидел его здесь. — фыркает Мегуми и еле заметно вздрагивает от щелчка — чайник вскипел. Образовавшаяся тишина заставляет сжиматься внутренности, мысли атаковали роем насекомых, и Мегуми мотает головой в попытке прогнать все ненужное. Сатору может лишь уставиться в стену, думая, что в глазах подростка был полным идиотом, которому зря владел званием сильнейшего. Теперь Мегуми понимал — быть сильнейшим не всегда равняется быть сильным. По крайней мере настолько, чтоб без сомнений и колебаний убить любимого человека, пусть тот и пошел не тем путем, спотыкался на каждом шагу. Перед ним были два человека, любящих друг друга безоговорочно, и идущих совершенно разными тропами. Спустя несколько тяжелых минут, проведенных в тишине, на кухню решается заглянуть взволнованный Итадори. Наверняка послал Сугуру, решив, что будет лишним в этом разговоре и что лучше пока не подходить близко к разъяренному Мегуми, готовому воплотить в жизнь приказ старейшин. Спустя полгода разлуки было непривычно видеть студентов вновь — они не надеялись оказаться тут, не говоря уже о встрече с людьми, которые должны убить их. Благо, ребята, по всей видимости, не собирались делать это. Им было важней узнать, что оба преподавателя — ладно, один из них, — живы и были полностью здоровы. По крайней мере, физически. Итадори делает глоток чая — того самого, с ромашкой, — и не может перестать разглядывать заметно похудевшего Сатору, спокойно поедающего очередное пирожное. В голове не укладывалось, что они решились вернуться в Японию, прямо в лапы старейшин, жаждущих расплаты за «предательство». — Гето-сенсей… Немного рассказал мне план действий. — решается нарушить тишину Итадори, тут же почувствовав на себе тяжелый взгляд Мегуми, на что лишь пожимает плечами. Кто-то же должен был разорвать напряженную тишину, идущую вразрез с безобидным чаепитием. — Какой умничка. — улыбается Сатору, вытирая с рук сладкий крем салфеткой. — Я рад, что хоть ты, Итадори, не питаешь ненависти к Сугуру. — Если Вы доверяете Гето-сенсею, то и я должен. — неловко улыбается Итадори, пытаясь не обращать внимания на Мегуми, над чьей темной макушкой повисла грозовая туча. — Молодец! — смеется Сатору и оборачивается на Итадори, лучезарно улыбаясь. — Мегуми мог бы поучиться у тебя манерам. — Сатору… — цедит сквозь зубы Мегуми, готовый взорваться. — Скучал по твоему вечно недовольному тону. — усмехается Сатору и поднимается с места, хлопнув в ладоши. — Предлагаю переместиться в гостиную, чтоб мы с Сугуру объяснили вам происходящее и план действий. — Я не… — Мегуми, это не обсуждается. — прерывает Сатору и удаляется в гостиную, где все это время Сугуру терпеливо ожидал, пролистывая страницы книги. Кажется, он перечитывает это произведение уже в пятый раз. Сатору думает, что это был способ успокоиться и снизить тревожность, и не торопится закупаться новыми книгами. Сугуру расплывается в мягкой и уставшей улыбке, откладывает книгу в сторону и приобнимает Сатору за плечи, когда тот усаживается рядом. И на душе становится спокойно, когда покусанные губы касаются макушки, пальцы поглаживают белесые волосы, перебирают. Почему-то именно сейчас Сатору было наплевать, что подумает Мегуми и Итадори — ему требовались прикосновения Сугуру, как никогда. Это было по-грустному забавно — только Сугуру мог помочь успокоить душу, которую сам же и разорвал. Мегуми застывает, завидев голубков, до боли сжимает кулаки от переполняющего желания прописать Сугуру по роже. И, возможно, Сатору тоже стоило получить заветный удар под дых. Останавливает лишь Итадори, усадивший Мегуми в кресло и присевший на подлокотник, не пожелав вторгаться на диван, в пространство сильнейших идиотов. — Внимательно слушаете? — интересуется Сатору не без фирменной ухмылки и, дождавшись кивка от обоих парней, продолжает: — Мы, как сильнейшие мастера проклятий, пришли к решению… — Парный суицид? — перебивает Мегуми, тут же получив легких удар под ребра локтем от Итадори. Сугуру закатывает глаза. — Смешно, Мегуми. — фыркает Сатору, поняв, что придется терпеть хмурое настроение воспитанника. — После долгих драк и длинных дебатов, мы с Сугуру пришли к решению, что наши взгляды пересекаются в одной точке. Этой точкой является… — Сатору замолкает, растягивая время, и наблюдает за тем, как Итадори кусает губы в предвкушении, а Мегуми недовольно морщится. Набрав в легкие побольше воздуха, Сатору резко выпаливает на выдохе: — Убийство Совета Старейшин! Сатору мог поклясться, что образовавшаяся тишина позволила услышать, как в соседней квартире кто-то разговаривал шепотом. Он бегал взглядом от Итадори к Мегуми и не мог понять, сколько времени потребуется, чтоб те наконец прикрыли раскрывшиеся от удивления рты. Удивление Мегуми немного выбило из колеи, ведь он прекрасно знал о желании наставника с незапамятных времен… В прочем, это было не так важно. — Как это поможет тому, что Гето хочет убить половину человечества? — оживает Мегуми. — Убьет каких-то стариков и успокоится? Не вяжется. — Вся фишка заключается в том, что я соберу новый Совет. — строит донельзя умное лицо Сатору, указывая пальцем в потолок. — Он будет состоять из нынешних магов особого уровня. Думаю, ребята согласятся — некоторые уже одобрили мое решение. Соответственно, Сугуру тоже займет должность члена Совета. — А ты, как глава, снимешь с него все обвинения и будешь покрывать до конца жизни? — усмехается Мегуми, машинально уложив руку на колено Итадори и тут же заполучив взгляд от Сатору. «Это то, о чем я думаю?» Мегуми дергается и неловко кашляет в кулак. — Даже если ты перебьешь всех стариков — это не поможет решить вопрос с шизофренией Гето. — Я здесь, кстати. — подает голос Сугуру, на что Сатору не глядя поглаживает по макушке, успокаивает. На детей злиться нельзя. Но этот жест мало помогает с зарождающимся раздражением внутри Сугуру и образовавшимся напряжением в квартире. — Если тебе интересно, Мегуми, то я никогда не трогал ни в чем неповинных людей. — Мне уже все равно на этих людей. — раздраженно выплевывает Мегуми, игнорируя успокаивающие поглаживания по спине от Итадори. — Ты разрушил репутацию клана Годжо и жизнь Сатору. Это куда важней каких-то деревенских, сошедших с ума и решивших перебить половину детей и беременных девушек в деревне. — Значит, ты в курсе, что было полгода назад. — расплывается в ехидной ухмылке Сугуру, чувствует, как Сатору больно тянет за волосы, намекая прекратить. — Тогда какие ко мне претензии? Ты сам понимаешь, что их стоило убить — проклятье поглотило почти всю деревню. — Докажи это Совету! — вскрикивает Мегуми и уже было подрывается на ноги, но Итадори крепко хватает за плечо и усаживает назад, приструняет пылкую натуру. Мегуми сглатывает и продолжает более спокойно: — Они считают, что ты снова взялся за свое. Даже не стали разбираться с проклятой энергией, пропитавшей всю деревню — списали на то, что ты — психически больной. — Не будет Совета — репутация Годжо будет восстановлена. — пожимает плечами Сугуру, сгорая от желания покурить. — План кажется логичным. — подает голос Итадори, обратив на себя все внимание и прервав гневную тираду. Не ожидав такой реакции, карие глаза округляются, осматривают каждого сидевшего в комнате. — Если так посудить, то Годжо-сенсей был вынужден сбежать, зная, что никто не станет разбираться с этой деревней — Совет давно ждал ошибки Гето-сенсея. Они бы и так повесили все на него, а Годжо-сенсей должен был бы убить… — Мы поняли, Юджи. — устало протягивает Мегуми, ловя обиженный взгляд карих глаз. Сатору замечает, как бледные щеки Мегуми трогает еле заметный румянец, и сам расплывается в улыбке. — Сатору и сам изначально не хотел во всем разбираться… — Я все понял, прибыв на место. — перебивает Сатору и незаметно для парней щипает Сугуру. Не нужно им знать все подробности. Только Мегуми все равно нахмурился и проследил за тем, как Сугуру недовольно закатил глаза. — Среди погибших были и «незараженные». — с ухмылкой бросает Мегуми, тут же ловя взгляд темных глаз. — Признайся, что тебя занесло в старые дебри. Сатору отчетливо слышит скрип зубов, чувствует, как Сугуру сжимает ткань футболки на его плече. Слова Мегуми ударяют в самое сердце, заставляют вспомнить ту злополучную ночь. Перед глазами вновь промелькнула ухмылка Сугуру, руки, облитые кровью, и привкус йода на губах. Хотелось стереть себе память и косить под полнейшего идиота, что у Сатору обычно очень хорошо получалось. Но теперь у Сатору не было и шанса быть хотя бы похожим на идиота — Мегуми видел все в голубых глазах, прекрасно понимал, как непросто приходится наставнику, что тот не может справиться с сильнейшим проклятьем. В голове эхом раздавались слова Сугуру о том, что он ни капли не жалел о содеянном, что у него больше не было желания сопротивляться своему мировоззрению. Крепко сжав кулаки, Сатору вспоминает, как отмывал те от крови, как обрабатывал раны на лице Сугуру и молчал. Видимо, это замечает Сугуру. — Вы должны будете помочь нам. — ставит он перед фактом, проигнорировав провокацию Мегуми. — Приведете нас в лапы старейшин, а дальше мы все сделаем сами. — Так почему бы вам изначально все не сделать самостоятельно? — продолжает ворчать Мегуми, замечая, как притих Сатору, уложив голову на плечо Сугуру. Это настораживало. — А почему бы не задавать поменьше вопросов? — расплывается в слащавой фальшивой улыбке Сугуру и поднимается с места, потянув Сатору за собой. — Ты… — Заебали. — вздыхает Сатору и, скинув с плеча руку Сугуру, удаляется в комнату. Не было желания хлопать дверью — они были не в драматическом сериале. Сатору оставляет дверь приоткрытой и валится без сил на кровать, понимая, что разговор с Мегуми выжал из него все соки, что он хоть и ожидал этого, но всей душой надеялся, что у воспитанника взыграет совесть и он не будет трепать нервы своим противным характером. Куда я опять вляпался? Сатору буравил взглядом потолок, чувствуя, как сердце бешено долбилось в грудную клетку, как дыхание перекрывало. Он слышит, как Сугуру выходит на балкон, а Итадори начинает читать Мегуми нотации насчет бестактного поведения. Это вызывает улыбку, но Сатору понимал — Мегуми знал, что все было очень сложно и хотел вывести Сугуру из себя, добиться признания и прибить на месте, пользуясь тем, что Совет еще не поменялся, что эти старики лишь одобрят смерть мастера проклятий. Сатору откровенно заебался. В голове крутилась мысль, что, возможно, стоило последовать за Сугуру, послушать слова о том, что Бесконечность поможет им обоим достичь цели в кратчайшие сроки, что проще перебить всех немагов к чертовой матери, нежели умереть за этих идиотов, даже не подозревающих, что маги рискуют жизнью ради них. Сугуру, бывало, говорил очень убедительно — Сатору вслушивался в слова с каменным лицом, пытаясь не показывать, что идеи любимого уже не казались такими безумными, как раньше. Почувствовав аккуратный поцелуй на щеке, Сатору распахивает глаза и расплывается в улыбке, пропитанной усталостью. Он обвивает руками шею Сугуру и тянет на себя, успев заметить, что дверь все еще была приоткрыта. Возможно, отворилась из-за сквозняка — абсолютно наплевать. Мегуми вытрепал все оставшиеся нервы, и Сатору было все равно, если тот краем глаза заметит происходящее в его спальне. — Он просто злится на тебя. — успокаивающе шепчет Сугуру, перебирая белые волосы пальцами. — Не может понять, почему я все еще жив. — Я сам на себя злюсь. — бормочет Сатору и тянет Сугуру ближе, утыкается носом в шею. От него пахло сигаретами и ментолом. Сатору обожал запах ментола. Сделав глубокий вдох, он понял, что сигареты чувствовались куда сильней и спокойствия сегодня не будет. — За все на себя злюсь… Нужно было бежать с тобой тогда, перед судом. И все было бы хорошо. — Тише-тише… — шепчет Сугуру и слегка отстраняется, проводит пальцами по щеке Сатору, смотрит прямо в глаза. — Злись на меня — ты вообще не виноват ни в чем. — Не получается. — горько усмехается Сатору, запуская пальцы в темные пряди. — Теперь мне кажется, что вариант Мегуми подойдет лучше, чем идея с убийством Совета. Парный суицид. — А еще он сказал мне «пожрать говна». Тоже хорошая идея, правда? Слова Сугуру развеивают напряжение, Сатору прыскает от смеха, понимая, что дышать стало чуть легче. Он не мог перестать смеяться, представляя, какое лицо было у Сугуру после неаккуратно брошенного совета, как Итадори ткнул Мегуми под ребро и утащил в комнату. Ни о каком напряжении уже не могло идти и речи — Мегуми, сам того не зная, помог своему наставнику расслабиться, когда вокруг происходил кромешный и беспросветный пиздец. Жизнь Сатору летела в бездну, а ему было смешно с дурацкой и неуместной грубости. Что-то, пожалуй, никогда не изменится. Неделю спустя — Я все еще немного не уверен. Может, есть другой способ?.. — Какой, например? Купить этим старым идиотам билеты в один конец на Мальдивы? — Всяко лучше, чем убийство… — Итадори, для сосуда Сукуны ты слишком добрый. Сатору расплывается в улыбке, краем уха слушая диалог учеников, сидевших на заднем сиденье машины, и старался не отвлекаться от дороги. Если он вмешается в забавный диалог — все старания и наставления Сугуру канут в пропасть. — Он мне иногда такие вещи нашептывает… Мерзость. — продолжает Итадори, явно поморщившись. Сугуру оборачивается на своих учеников, нахмурившись и окинув обоих взглядом. У него было много вопросов к Итадори, но он лишь покачал головой и вновь затянулся сигаретой, стряхивая пепел в приоткрытое окно. — Гето-сенсей, у Вас есть права? — пытается переключиться Итадори, заметно нервничая. — Мне не нравится водить. — небрежно бросает Сугуру, выкидывает бычок в окно. — Сатору в этих отношениях главный. — бросает шпильку Мегуми и кивает, когда Итадори в шоке оборачивается на него. — Я больше никак не могу объяснить тот факт, что Гето забросил идею геноцида. Возможно, получил хороших пиздюлей. — Нарываешься, малой. — встревает Сатору, понимая, что Сугуру сейчас не выдержит и взорвется. Он терпит всю неделю. — Я бы получил права. — разбавляет напряжение Итадори, решив не реагировать на ворчание Мегуми. — Мне надоело ездить на метро. — А машину ты где возьмешь, умник? — закатывает глаза Мегуми. — Это уже другой разговор. — Я сейчас ебнусь. — взвыл Сугуру, потирая переносицу пальцами. — Ты это уже сделал. Лет двенадцать назад. — Сатору, я убью его сразу, как стану членом Совета. — Давайте сначала с нынешним Советом разберемся. — устало вздыхает Сатору, понимая, что теряет настрой из-за этих разговоров. — Купим билеты на Мальдивы? — Итадори! — раздается хор голосов, заставивший Итадори вжаться в кресло и замолчать на оставшееся время в дороге. Всего неделя потребовалась на то, чтоб Мегуми сменил гнев на милость, выслушал и одобрил план «двух идиотов» — после этого дело оставалось за малым. Итадори не имел право на отказ, лишь иногда задавая вопросы, почему двум сильнейшим помогать должны именно подростки, которых они считают придурками. Ответ был прост: «Все маги особого уровня находятся под пристальным надзором Совета. После нашего побега все усложнилось — вам ли не знать. Да и, кстати, помощь нам нужна только в том, чтоб собрать Совет в определенное время. Знать о нашем возвращении Совету нельзя, как и вам попадать под подозрение о связи с преступниками, поэтому Мегуми приведет тебя и соврет, что ты перестал контролировать Сукуну. Сделай вид, что ты в отрубе — это все, что от тебя требуется, Итадори. В этом случае Совет должен собраться моментально.» Прокручивая в голове слова наставника, Итадори невольно морщится, представив, как будет болтаться безвольным телом в руках Мегуми. Это была малая плата за будущую свободу магов в Японии, но все равно было неприятно. Сатору паркуется вдали от колледжа, заглядывает в телефон, сверяясь со временем, и окидывает взглядом всех сидевших в машине, соблюдающих напряженную тишину. — Я бы и один справился. — в очередной раз бросает он и потягивается. — Никто в этом не сомневается, Сатору. — вздыхает Сугуру и прикуривает сигарету, мысленно уже вступив в должность и отвесив Мегуми тумаков за потрепанные нервы. — Но я все равно, пожалуй, поучаствую. — Сатору мог одним своим появлением устроить переполох. Совет бы организовали моментально. — недовольно бубнит Мегуми. — И убить всех он может в одиночку. — Я напьюсь сразу после этой мясорубки. — бубнит Сугуру, заполучив осуждающий взгляд от Сатору. — Вы просто хотите умереть в один день, если ничего не выйдет? — решился подать голос Итадори. Неаккуратно брошенное предположение заставляет Сатору обернуться, поймать взгляд темных глаз и понять, что Сугуру тоже почувствовал неясную боль в области груди, пробежавшие по спине мурашки. — Я предлагал парный суицид. Слова Мегуми помогают откинуть напряжение в сторону. Сугуру вновь взвыл, готовый поверить в Бога, лишь бы этот мальчишка не болтал до конца недели, пока Сатору тихо рассмеялся и вновь сверился со временем, думая, что был подозрительно спокоен перед тем, как воплотить в жизнь мечту, которую он холил и лелеял с подросткового возраста. В голову ударяет мысль, что совсем недавно он защищал Итадори перед этими стариканами, жаждущих крови. Он преподавал в колледже, был в частых разъездах и позволял себе редкие ночные встречи с Сугуру. Внутри все переворачивается от нахлынувших воспоминаний о том, что происходило за закрытыми дверями храма, и Сатору невольно кидает взгляд на сидевшего рядом Сугуру. Вся жизнь перевернулась с ног на голову из-за эгоистичного желания Сатору — быть вместе с этим человеком, несмотря ни на что. И весь магический мир Японии скоро даст огромную трещину лишь из-за того, что Сатору Годжо желал сохранить жизнь опаснейшему мастеру проклятий, закрыв глаза на его очевидное безумие. Убийство Совета так же играло Сугуру на руку — он отомстит за всех убитых сторонников. Большая часть была убита с его разрешения, ведь именно он выложил все имена — это было для того, чтоб культ не продолжал свою деятельность без него. Только он держал шайку безумцев в ежовых рукавицах, без него бы все перешло за дозволенную грань. Но Сугуру все еще помнил все имена и твердил, что некоторые были не просто пешками. Мегуми удаляется из машины на пару с Итадори, и сильнейшие могут наблюдать, как парни начинают отыгрывать забавную сценку. Итадори пытается не смеяться, пока Мегуми представляет, как будет тащить того до зала Совета, но, в итоге, выходит из себя и призывает шинигами — гончие дотащат эту тяжеленую тушу без возражений и усмешек. Сугуру с интересом наблюдает за этим, пока Сатору расплывается в гордой улыбке, вспоминая, как в первое время Мегуми было сложно совладать со своей техникой. — Они так быстро взрослеют. — ухмыляется Сатору, наблюдая за тем, как Мегуми неспешно брел следом за гончими и Итадори. Проходит еще пара секунд, и голубые глаза округляются, завидев момент, как Мегуми ударяет Итадори по голове, после чего тот окончательно обмяк. Сугуру оборачивается на Сатору, вскинув брови. — …Грубым методам я не учил. — Заложено на уровне генетики. — кивает Сугуру и вновь выглядывает в окно, заметив, что парни уже скрылись с горизонта. — Сатору, у нас получится? На секунду Сатору показалось, что он услышал тень волнения в голосе Сугуру. Он откидывает эти мысли в сторону — этот человек не будет волноваться перед довольно плевым делом. — Мы сильнейшие. — пожимает плечами Сатору и опускает руку на колено Сугуру, поглаживает. — И только мы можем подарить магическому миру шанс на новую жизнь. — Много на себя берешь. — прыскает от смеха Сугуру. — Мы всего лишь два сильнейших придурка с комплексом Бога. — Это другая сторона медали. — вздыхает Сатору, продолжая поглаживать колено Сугуру. Это своеобразный образ успокоить бардак в голове. — Надеюсь, ты понимаешь, что теперь пути назад точно не будет. Сугуру оборачивается, непонимающе сводит брови на переносице. На это Сатору лишь мягко улыбается и качает головой, решив, что не хочет продолжать мысль. Они оба понимают, что Сатору хотел сказать, и Сугуру склоняется, оставляет на обветренных губах трепетный поцелуй. Он не будет наседать, он все понимает. Спустя десять минут они решают, что пора идти. Сатору чувствует небывалый восторг и сгорал от предвкушения, каждый шаг придавал больше уверенности, а нахождение рядом до безумия серьезного Сугуру позволяло не потерять голову от осознания приближающегося переворота. Хотелось верить, что их план сработает, что магический мир освободится от бесполезных стариков у власти и станет свободным. И вновь… Сугуру жертвовал своим мировоззрением в надежде, что новый этап поможет смириться с простой истиной — цель никогда не будет достигнута. На чаше весов был мир, свободный от людей, и Сатору Годжо, который забавно прижимался к нему, пока спал, и просыпался на час раньше него, готовил завтрак и зачитывал вслух новости во время трапезы, позволяя душе Сугуру быть спокойной. В ту ночь… Сугуру заглянул в голубые глаза и понял, что сможет пожалеть о содеянном, что он вновь заставил Сатору чувствовать себя омерзительно. Чаша весов покачивалась, намекая, что стоило сделать выбор: бежать от Сатору или вместе с Сатору. И сколько бы не звучало, что у Сатору не было выхода — выхода не было у Сугуру. Никто бы и пальцем не тронул Сатору, а если бы попытался, то сам бы валялся в могиле. Старейшины не пошли бы на такой отчаянный шаг, как попытка убить главу клана Годжо. Они просто… Должны были сбежать вместе. Эта путаница крутится в голове без остановки, Сугуру не может остановить поток мыслей и, сам того не осознавая, хватает Сатору за руку, когда они оказываются на пороге зала Совета. Охрану Мегуми устранил за них — добрый мальчик. Это позволяет сильнейшим переглянуться напоследок, и Сугуру может поклясться, что готов уверовать в Бога, чтоб все прошло идеально и эти глаза завладели всем миром. Ненавязчивая мысль заставляет еле заметно ухмыльнуться, мотнуть головой и сделать шаг вперед — чаша весов опустилась, выбор был сделан. Выхода больше нет ни у кого из них. — Будешь актерствовать? — с ухмылкой спрашивает Сугуру, кинув мимолетный взгляд на Сатору. Сердце пропускает удар. Бледные губы растягивались в ухмылке настоящего охотника, почуявшего запах крови, осознавшего, что победа была в кармане. Голубые глаза горели так, как никогда в жизни — в них прекрасно читалась жажда, небывалое желание исполнить в жизнь смертный приговор, напрашивающийся с давних пор. Сугуру сглотнул скопившуюся слюну, почувствовал, как собственные губы растянулись в хитрой и довольной улыбке, не предвещающей ничего хорошего. Они ждали этот день с самого момента знакомства. — Я хочу разнести все в щепки. — бормочет Сатору, буравит взглядом заветную дверь. Ответа на вопрос не требовалось, Сугуру все понял. Тяжелая древесина ломается на части от удара ноги, сильнейшие отпускают руки друг друга — можно не следить за действиями стоявшего рядом. Не было никакой необходимости следить и беспокоиться о собственной безопасности — они на уровне интуиции понимают, когда есть опасность сделать больно другому. По комнате разносятся шокированные вздохи: Сатору Годжо… Гето. Это заставляет обоих расплыться в оскале. Никто не ждал визита «двух потеряшек» — все считали, что Сатору Годжо решил отойти от главенства клана, что пошел следом за Сугуру Гето, что в Японии более не появится ни один из них. Никто не смел подумать, что оба заимеют смелость заявиться прямо в лапы Совета. — Мальчики, уходите. Голубые глаза затягивает пелена, они превращаются в два горящих бриллианта цвета далеких звезд, и только темные, заплывшие чернотой и неизвестностью космоса, глаза смогли уловить момент, как Мегуми хватает под руку пришедшего в себя Итадори, как они, спотыкаясь, покидают здание Совета, кожей ощущая, как способность Сатору разрезает воздух, как подвластные Сугуру чудовища вылезают из каждого угла, половицы. Они пошли на настоящее безумие, на то, о чем мечтали поздними вечерами, будучи совсем неокрепшими студентами, которых даже пугало направление собственных мыслей. Не об этом должны задумываться шестнадцатилетние подростки, ведь так? Но они нервно перешептывались об этом, шутили о том, кого из старейшин будет легче всего убить — теперь у них был шанс проверить старые догадки. Сугуру думает, что это будет самое простое задание Сатору — он и правда настолько силен, что смог бы справиться и в одиночку. Но Сугуру не мог позволить ему взять всю ответственность на себя — они еще долго будут пытаться отбелить и выставить в хорошем свете свой поступок, так пусть в этом будут виноваты оба, но никак не гордость магического мира Сатору Годжо. Наблюдая, как подвластные ему проклятья сжирали и обгладывали кости старейшин, Сугуру старался отбиваться от еще живых, понимания, что делает все абсолютно правильно. Он чувствовал то же самое, когда спас девочек, когда был вынужден повторить этот опыт уже в другой деревне. Все было правильно. Они с Сатору должны были пойти на такой отчаянный и эгоистичный шаг — все ради того, чтобы быть вместе, чтобы никто не смел зарекаться о том, что Сугуру Гето заслужил смерти. У него над головой должен был образоваться нимб, чтоб весь мир наконец забыл о прошлых грехах и о том, кем он был на протяжении десяти лет. Руки в крови вызывали флэшбеки из того самого «темного прошлого», и Сугуру невольно загляделся на собственные ладони, запястья. Он вспоминает, как давил людей, словно букашек, и прикрывает глаза, делает глубокий вдох. Воздух пропитался металлом, даже на языке чувствовался этот донельзя знакомый привкус, и Сугуру распахивает глаза, вперивает взгляд в спину Сатору, оглядывает белые волосы, пропитанные кровью. Кажется, как будто это не правильно — у этого человека не должны быть руки по локоть в крови. Но теперь они примерно на одном уровне — ничего нельзя изменить. Они убили всех членов Совета Старейшин. Они сделали все правильно — так думает Сугуру, проводя по лицу в попытке убрать ненавязчивую капельку крови, но делая только хуже. Он не чувствует себя странно, не считает, что они пожалеют об этом. Он сделал то, что и должен был — это мнение не изменится. Сатору не успел ничего сказать и как-либо прокомментировать «завершение миссии», как Сугуру притянул его к себе, оглядывая перемазанное в крови лицо, пропитавшиеся ей белые волосы. Сердце замирало от такого по-истине прекрасного зрелища. — Тебе идет темная сторона, Сатору Годжо. Сатору выдавливает из себя ухмылку, тянет Сугуру за волосы, касается его губ своими, проводит по ним языком, прижимается сильней. Он был по-настоящему счастлив, поддавшись настолько безумной идее и получив поддержку от любимого человека. Он готов был упиваться собственной победой до конца жизни, как и целовать эти обветренные губы, ощущать прикосновения к лицу, волосам. Сатору смог убить всех членов Совета. Но не смог противостоять проклятью. Это привело к необратимым последствиям, и Сатору не знает точно, смог бы решиться на переворот устоявшейся системы без присутствия Сугуру, без его давней ошибки, без клейма мастера проклятий, настигшего их обоих. Все произошедшее между ними привело их в эту точку невозврата — Сатору наконец принял этот факт, стоя в обрызганном кровью зале Совета и не в силах оторваться от любимых губ, оттолкнуть и сказать, что они впадают в какое-то безумие, не в силах оторваться друг от друга в такой неподходящий момент. Сатору был проклят Сугуру до мозга костей. Сатору это полностью устраивало, как и то, куда их привела эта безумная любовь. Они отдаются друг другу до последней капли, оказавшись в спальне, в квартире, куда Мегуми и Итадори решили не заявляться, дать наставникам время на то, чтоб привести себя в порядок. Сатору теряет голову в объятиях Сугуру, подставляет шею поцелуям, позволяет оставлять на коже темные следы, сжимать свои бедра до такой степени, что синяки не заставят себя долго ждать. Он думает, что готов поставить жизнь на паузу и упиваться моментом совместной победы столько, сколько вздумается, особенно если Сугуру и дальше будет целовать, кусать, касаться и шептать о любви без остановки. Они оба оказались абсолютно пьяны, не выпив и бокала шампанского. Прикосновения Сугуру ощущаются ожогами, и Сатору позволяет себе издать протянутый стон, почувствовав резкий толчок внутрь, заставивший забыть о том, что в любой момент в квартиру могут вернуться еще одни жильцы. Наплевать. Сатору притягивает Сугуру ближе, желая сгореть заживо, втягивает в поцелуй, обвивает ногами чужие бедра. Каждый толчок выбивает кислород из легких, не позволяет сделать и вдох, и Сатору не понимает, как у него получалось так часто и громко стонать, если даже вздохнуть не было возможности. Он пьяный в стельку. Сугуру покрывает поцелуями его лицо, шею, губы. Поцелуи, поцелуи, поцелуи. И до невозможного безумный секс, к которому их привела общая эйфория, чувство победы. — Люблю… — опьяненно шепчет Сатору в чужие губы, проглатывая стоны, упиваясь тем, насколько Сугуру был красив. Сугуру упивался тем, насколько делал Сатору приятно, тем, насколько они оба любили друг друга. И насколько они понимали друг друга, завалившись в квартиру и сразу же оказавшись в спальне. Они были слишком близки, и Сугуру нравилось это до темных кругов перед глазами. Он толкался в тело Сатору, целовал губы, бесконечно шепчущее его имя, и понимал, что это стоило того, чтобы бросить свою «секту», выкинуть чертово кимоно, пройти через множество допросов и суд. Сатору стоил всего. На секунду показалось, что Сугуру услышал, как их единение было нарушено — кто-то вернулся в квартире. Плевать. Закрытая на замок дверь спальни отрезала их от всего мира, где теперь они были по-истине сильнейшими. Они завладели миром магии, они сделали это вдвоем. Сугуру криво ухмыляется, ловит взгляд голубых глаз и читает в них те же самые эмоции. — Ты — лучшее, что могло случиться со мной, Сатору Годжо. — в попытках отдышаться, бормочет Сугуру и тянет руку к сигаретам. Он прикуривает прямо в спальне, поняв, что в данный момент не встретит никаких возражений. — Ты тоже хорошо трахаешься, Сугуру. — ухмыляется Сатору, заметив, как брошенная фраза заставляет улыбнуться и Сугуру. — Невыносим… — вздыхает он, затягиваясь сигаретой и отчетливо слыша звуки жизни за пределами спальни. — …Будет очень неловко, когда мы выйдем? — Думаю, да. — кивает Сатору и садится, обнимает со спины, прижимается к еще разгоряченному телу. — Но мне плевать… Я слишком этого хотел. Сугуру понимает. Сугуру тоже этого до безумия хотел. Полгода спустя «С большой силой приходит большая ответственность» — теперь Сатору по-настоящему вкусил всю суть данного высказывания. Он был сильнейшим практически всю свою жизнь, но лишь последние полгода пришлось нести за это ответственность. — Мне срочно нужен кофе. — вздыхает он, разглядывает кучи бумажек перед носом, раздумывая, как отмотать время назад, чтоб выспаться. Всю ночь рассуждать с Сугуру о происходящих переменах и как с ними справляться было явной ошибкой. — Ему не нужен кофе. — улыбается Сугуру, успев остановиться милую прислужницу Сатору до того, как та принесет ему пятую кружку за утро. — Я ни на что не намекаю, но ты все еще можешь умереть от инфаркта. — Плевать! — вскидывает руки Сатору, отчего пару бумаг улетели на пол. Он не обращает внимания. Новый Совет был собран несколько месяцев назад, и Сатору искренне предполагал, что на этом их заботы подойдут к концу. Как оказалось, когда ты являешься главой Совета — заботы будут мучить тебя до конца жизни. — Я искренне не понимаю, зачем согласился на эту должность. — ворчит Сатору, возвращаясь к просмотру «важных» бумаг. Не все маги Японии приняли спокойно «переворот» — теперь Сатору со стороны наблюдал за тем, что раньше устраивал сам. Несколько раз на него пытались совершить покушение, и это казалось очень забавным — они не понимали, что запустят очередной порочный круг, да и попытка убить сильнейшего мага сама по-себе заслужила звание лучшего анекдота. Все шло не настолько гладко, как планировалось… Сатору, кажется, немного припоминал, как Сугуру рассуждал о подобном еще до того, как они вернулись в Японию. — Не думаю, что меня бы приняли лучше. — ухмыляется Сугуру, поправляя белесые пряди. Не многие готовы принять тот факт, что Сугуру во второй раз был помилован и допущен к работе в Совете — это еще одна причина, почему Сатору не жаловали на новом месте. — Оставив мы в живых хотя бы пару твоих сторонников… — протягивает Сатору, покачиваясь из стороны в сторону в кресле. — Они бы выдвинули предложение истребить человечество. — пожимает плечами Сугуру. Спустя два года великого и ужасного Сугуру Гето настигло осознание, что мысли о прошлых своих идеях уже не отзывались теплом в груди, что в памяти практически не осталось лица старых сторонников. Зато Сугуру мог с уверенностью ответить, что новый коллектив и его направление полностью радовали и устраивали. — Это минус. — хмурится Сатору и кидает взгляд на часы. — Скоро общее собрание, а я так и не прочитал ни одной бумажки. — Я буду подсказывать. — усмехается Сугуру, склоняясь над Сатору и оставляя невесомый поцелуй на обветренных губах. — Я верю в твои силы, Сатору. Вера Сугуру — единственное, что держало Сатору в этом кабинете, на этой должности. Так же, как когда-то Сатору поверил в Сугуру и подарил шанс на новую жизнь — так же Сугуру помогал Сатору стать более ответственным и показать, что он был достоин должности Главы Совета. — Спасибо, Сугуру. — улыбается Сатору и поднимается с места, хватая со стола повязку. — Надеюсь, все будет хорошо. — Все уже хорошо, Сатору. Они покидают кабинет, и Сугуру ловит себя на мысли, что мог валяться в могиле уже около двух лет. Но все это привело туда, где он когда-то мечтал оказаться — обстоятельства были немного иными, что никак не смущало. Весь ужас подошел к концу полгода назад, и теперь они с Сатору вновь живут в своей квартире в Токио и не могут представить, что кто-то сможет их разлучить. Все действительно заканчивается хорошим.