Путь человека

Дни слились в однообразную, унылую полосу. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь решётку вверху, был единственным мерилом времени. Сергей отсчитывал часы по сменам охранников. Их грубые, низкие голоса, которые он теперь понимал, стали его единственным источником информации. Он сидел, прислонившись к холодному камню, и впитывал каждое слово, как губка. Информация была сейчас дороже еды и воды. Что это за мир? Как устроено их общество? Почему драконы правят, а люди деградировали до состояния животных? Охранники, сменяясь у входа в казематы, болтали о своём. Большую часть времени это был драконий аналог казарменных разговоров: кто на какой позиции стоит, кто из начальства «огнедышащий козёл», и, конечно, бесконечные обсуждения драконих. Сергей уже знал, что Ксилос, несмотря на свой холодный вид, пользуется неожиданным вниманием у противоположного пола, и что один из старших надзирателей постоянно меняет фавориток. Но иногда, сквозь этот бытовой шум, прорывалось что-то важное. «Слышал, Совет Шести Племён снова собирается,» — лениво бросил один из стражей, чешуйчатый здоровяк с обожжённым крылом. «Опять?» — фыркнул его напарник, поменьше. «И что? Опять начнут спорить до хрипоты. Ледяные будут требовать новых территорий на севере, Огненные — уступок в торговле, а Шелкопряды опротестовывать всё подряд. Ни к чему не придут, как и всегда.» «Прошло сто лет с Войны за Песчаный Трон, а они до сих пор не могут поделить власть,» — первый зевнул, оскалив ряды клыков. «И подозрительно это. Все ключевые игроки той войны – Велиар, Шеш, Тамар, Гвин – все они либо погибли при странных обстоятельствах, либо исчезли. Словно кто-то убрал с доски все фигуры, мешавшие новой игре.» «Или это Судьба так распорядилась,» — равнодушно откликнулся второй. «Не наше дело, брат. Наше дело – смотреть за этим отребьем.» Сергей затаил дыхание. «Совет Шести Племён». «Война за Песчаный Трон». «Велиар, Шеш...» Имена, которые ничего не говорили ему, но нарисовали контуры огромной, сложной политической системы. И тень заговора, витавшая над этим миром. Кто-то убрал сильных лидеров, чтобы установить этот новый, жестокий порядок? Мысль была одновременно пугающей и дающей слабый проблеск надежды. Если у драконов есть внутренние распри, их можно использовать. Как-то раз на пост заступили двое юных дракончиков. Их чешуя лоснилась, движения были резкими и угловатыми, а голоса звучали слишком громко, выдавая нервозность. Сергею они показались драконьими «срочниками», взятыми на службу по принуждению или за компанию. Обмануть таких, было бы делом техники. «Ненавижу эту дыру,» — пожаловался один, постоянно оглядываясь на мрачные своды. «В казарме хоть есть свои. А здесь... эти двуногие воняют страхом.» «Зато Виктория из клана Шелкопрядов сегодня дежурит на восточной башне,» — таинственно прошептал второй, и его гребень засветился нежным розовым оттенком. «Я слышал, она спрашивала обо мне.» «Бредишь! Она смотрит на Игниса из Огненных!» Сергей слушал и чувствовал странное, почти сюрреалистичное спокойствие. Они говорили о том же, о чём говорили бы два молодых солдата на посту где-нибудь в его мире: о службе, о начальстве, о девушках. У них были свои жизни, мечты, неуверенность. Этот мир, при всей его чудовищности, был устроен по тем же базовым принципам, что и его родной. Просто люди здесь заняли нишу домашнего скота. И он, запертый в клетке, был для них всего лишь частью пейзажа, говорящим мясом. Именно от этих юнцов он краем уха услышал имя, которое искал. «Надзиратель Ксилос сегодня в ярости. Говорят, с утреннего совета вылетел, словно из катапульты. Лучше к нему не попадаться.» «Ксилос». Так звали того, кто надел на него эту проклятую уздечку. Имя обрело плоть. Сергей не испытывал ненависти ко всей расе. Он видел этих молодых дракончиков и понимал: плоха не нация, а система и те, кто её возглавляет. Он вспомнил, как на учениях с иностранными войсками, бойцы из других стран, несмотря на разницу в языках и менталитете, могли протянуть руку помощи. Нет, он злился не на драконов. Он злился на Ксилоса. Тот, с его холодным, аналитическим взглядом, напоминал ему его бывшего командира части — человека, для которого солдаты были винтиками, а не людьми. И Сергей дал себе слово: при первой возможности он сломает этот холодный, расчётливый механизм. Его камуфляжная куртка давно пришла в негодность — порвалась, запачкалась, и он сбросил её с себя. Теперь он щеголял с голым торсом, на котором проступали старые шрамы и накапливались новые синяки. Мускулы, привыкшие к армейским нагрузкам, не ослабели, но тело требовало настоящей пищи, а не той бурды, что им кидали. Когда за ним пришли в очередной раз, он уже был готов. Тяжёлые двери распахнулись, и его, ослеплённый светом, поволокли на арену. Гул трибун обрушился на него, но сегодня он был иным. Не азартным, а... ожидающим. Любопытным. Напротив него стоял дракон. Но не безумный, как в прошлый раз. Его золотисто-жёлтые глаза были ясными и полными той же животной тоски, что и у Сергея. Его чешуя была не бирюзовой, как у Ксилоса, а цвета тёмной охры, с жёлтым подтоном. На хвосте, вместо привычного навершия, торчало острое, как шило, жало. Этот дракон не был аристократом. Он был наёмником. Или таким же пленником. «Сегодня битва будет изысканной!» — проревел с трибуны глашатай. «Оружие — в руки бойцов!» Сергею в руку сунули короткий, почти что кинжал, меч. Лезвие было зазубренным, но острота сомнений не вызывала. Его противнику, жёлтому дракону, бросили тяжёлое копьё. Они пользуются оружием? — мелькнула удивлённая мысль. И зря они это сделали. Потому что Сергей умел обращаться с мечом. Дело было вот как. Во время срочной службы он, по нелепой случайности, утопил свой автомат в болоте во время учений. Новый ему выдавать отказались, списав по статье. А каптёр, пожилой мужик с хитринкой в глазах, вместо положенной деревянной макеты всучил ему настоящий, хоть и старый, железный меч. «Служи, рыцарь,» — хрипло рассмеялся он. Так у Сергея появилась кличка «Рыцарь» или «Самурай». Сначала было обидно, потом — смешно. А потом он втянулся. Меч в руке ощущался… правильно. Тяжёлым, уверенным, продолжением руки. После армии он даже взял несколько платных уроков у историка-фехтовальщика. И сейчас этот навык, казалось бы, бесполезный в современном мире, мог спасти ему жизнь. Бой начался. Дракон с копьём был осторожен. Он атаковал выпадами, стараясь держать дистанцию. Жало на хвосте извивалось, как отдельная, живая сущность, выискивая момент для смертельного укола. Сергей уворачивался, двигаясь не назад, а по кругу, изучая противника. Он заметил, что перед атакой хвоста дракон на долю секунды прижимал к земле левую переднюю лапу. Они зря дали ему меч. Сергей пошёл в сближение. Он пропустил удар копья, позволив древну скользнуть по его ребрам, оставив кровавую полосу, и ворвался в зону, где длинное оружие было бесполезно. Короткий меч в его руке блеснул, отражая солнце. Он парировал удар когтистой лапы и, предугадав движение хвоста по знакомому признаку, резко отпрыгнул в сторону. Жало с свистом вонзилось в песок там, где он стоял секунду назад. Он не хотел убивать. В глазах этого дракона он видел то же желание просто выжить. Но система не оставляла выбора. С трибуны прозвучал ледяной, знакомый голос Ксилоса: «Пятнадцать секунд. Кончай это, Грохот.» Правило. Нет нокаута — смерть. Или ты, или он. Взбешённый дракон, потеряв осторожность, бросился на него в последнем, отчаянном рывке. Это была ошибка. Сергей присел, как пружина, и поднырнул под распахнутую пасть. Меч в его руке описал короткую, точную дугу и вошёл в незащищённое горло, под нижнюю челюсть. Тёплая кровь хлынула на песок. Дракон рухнул, издав хриплый, захлёбывающийся звук. Его жёлтые глаза, полные боли и удивления, встретились с взглядом Сергея. И в них не было ненависти. Лишь глубочайшее, всепоглощающее сожаление. И понимание. Они были пешками в одной игре. Гул на трибунах взлетел до небес. Кровь, наконец-то, пролилась. Зрелище состоялось. Сергея поволокли прочь. Он шёл, не ощущая ног, сжимая рукоять окровавленного меча. Он смотрел прямо перед собой, на каменные стены, ведущие в его клетку. Он был жив. Он выиграл. Но вкус победы был отвратителен и пах медью и смертью. Он убил того, кто, возможно, был так же несвободен, как и он. И этот урок был горше любого другого.