Небесный дом

Особняк не выглядел так, как раньше. Тсуна огляделась: она стояла перед огромными каменными ступенями, кажется, на подходе к особняку. На третьем этаже виднелось разбитое окно, ветер развевал тяжёлые шторы. Она всё ещё сжимала руку Мукуро в своей. — Миленькое платье, — хмыкнул он. Тсуна показала ему фак свободной рукой. Платье было слегка порвано по краям, кое-где обгорело, а туфли она вообще потеряла. Видимо, у химеры уже не хватало сил контролировать всё, поэтому кроссовки, в которых она легла, остались. Мир Вонголы распадался как карточный домик. — Так-так-так, — промурлыкал Деймон, спускаясь по каменным ступенькам так, будто был хозяином положения. Мукуро сжал её ладонь посильнее. Вместо половины лица у Деймона был лишь покрытый гарью скелет. Из пустой глазницы медленно вытекала кровь, отчётливо заметная на белых костях. — Это рана от пламени Урагана, — прошептал Мукуро. И тут Тсуна поняла — оба Тумана в панике. У Мукуро дрожал голос. Деймона же выдавали руки, крутящие карты туда-сюда безо всякой причины. Она же чувствовала спокойствие. — Ты привела гостя, моя дорогая… Не представишь нас? Он остановился так, чтобы быть на несколько ступенек выше Тсуны и Мукуро. — Нет, — ответила Тсуна, вскинула голову и уставилась ему в глаз…а. Деймон вздрогнул, видимо, осознав, что она не сдастся. На его лице мелькнула злоба и ненависть, точно такая же, как та, с которой он говорил об Алауди. И тут ветер резким порывом вырвал из его рук карты, расскидывая их по земле. — …Раз уж ты так хочешь, — едва удержал лицо Деймон. — То позволь рассказать тебе о том, как пала Вонгола. Как пал Джотто, — перед глазами закружился Туман, Мукуро сжал её руку крепче. — И как падёшь ты… Пейзаж изменился. Тсуна закашлялась из-за внезапного резкого запаха дыма, и только потом смогла поднять взгляд. Мукуро рядом прерывисто вздохнул. Особняк горел. Провалы окон сияли, похоже в комнатах уже вовсю плясал огонь. — И что нам делать? — выпалил Мукуро. — Ты у меня спрашиваешь? — съязвила Тсуна. А потом добавила. — Я обычно молча смотрю, они не причиняют вреда. — Отличный план, — протянул Мукуро безразличным тоном, и Тсуна так и не смогла понять: он действительно так считал или это был сарказм. Но это не сильно её волновало. Тсуна несколько раз несильно сжала его ладонь. — Алауди! — раздался глубокий мужской голос. — Остановись! — двери распахнулись с громким стуком, Мукуро рванул её в сторону с дороги, придержав от падения. Алауди выскочил из раскрытых дверей, без своего чёрного плаща, широкими шагами направляясь к воротам. Вслед за ним выбежали Кнакл и Елена. Наряд католического священника, такой же как на картине, был потёртым и кое-где его покрывала запёкшаяся кровь. Елена же была идеальной. Белое, словно свадебное платье не запачкалось, светлые волосы лежали на плечах лёгкой волной. Она даже не запыхалась! — Алауди, — позвала она. Алауди остановился, не оборачиваясь — Я понимаю, что ты растроен, но… — звонкий голосок замолчал, перекрытый смехом. Истерическим, в чём-то безумном, смехом. Смеялся Алауди. — Елена, ох Елена, — он обернулся и покачал головой. — Разве я… рас-тро-ен? — последнее слово он почти прошипел. — Я в ярости! — рявкнул он. А через секунду зашептал, проникновенно и крайне неприятно. — Расстроена ты, потому что этот конченый мудак почему-то тебя не любит, — Алауди театрально прижал руки к груди, — Расстроен Кнакл, потому что его боги, — это слово он протянул особенно издевательски, — будут недовольны. А мы все помним, что следует за их недовольством, — Алауди закачал головой из стороны в сторону, словно кукла. — Боги недовольны и тобой, — произнёс Кнакл, но это прозвучало неправильно и даже не убедительно. — Возвращайся, Алауди. Джотто простит. — О, разумеется! — протянул Алауди. — Сначала оттрахает, а потом промоет мозги, вот и всё прощение. И ведь будет говорить, что расстроен, — он хмыкнул. — Малыш потерял любимые игрушки! — Не говори так! — возмутилась Елена. — Джотто не считает нас игрушками! — взвизгнула она и Тсуна отшатнулась, благо Мукуро держал крепко. Сквозь маску идеальной фарфоровой куклы прорвалось что-то пренеприятнейшее, склизкое. Алауди снова расхохотался. От него исходило тепло, такое же спокойное, какое внутри себя чувствовала Тсуна. Алауди, несмотря на все кривляния, отлично контролировал ситуацию. — Фарфоровая куколка боится оказаться на свалке? Там же, куда отправили марионетку-пёсика? — издевательски пропел он. — Почему же Джотто должен относиться к вам лучше, чем к людям? — Алауди замер. Вообще всё замерло, даже огонь, казалось, на секунду остановился. — Ах да! — воскликнул он. Тут же порыв ветра поднял пыль с дороги, закружившись ураганом между спорящими. Тсуна прикрыла глаза ладонью. — Вы же не люди! — Ты тоже не человек, — прошипел Кнакл. Он явно был в ярости, хотя лицо оставалось каменным. — Возвращайся, пока не поздно. Ты не найдёшь себе пристанище. Кто захочет в свою семью слетевшее с катушек Облако? — Зато кто-то захочет приёмную мать, — усмехнулся в ответ Алауди. И Тсуна понимала. Каа-сан готова была за них убивать. Но Алауди перескочил с мужского рода на женский…? — Каваллоне же захотели, — он пожал плечами. Все участники разговора начинали терять терпение. И Тсуна бы очень посочувствовала тем, кто оказался с ними рядом в момент срыва. Она задвинула Мукуро за себя. — В последний раз. — начал Кнакл. Он в два шага преодолел расстояние между собой и Алауди и схватил Облако за плечи. — В последний раз повторяю, Алауди. Либо ты возвращаешься, либо умираешь, — раздался щелчок. — Гори в аду, — зашипел Алауди прямо ему в губы и тут же ударил коленом Кнаклу между ног. Секунда — и священник лежит на земле с простреленной головой. Щелчок! Белое платье окрашивается красным. Звук прокрутки барабана. Алауди опустил револьвер и выдохнул. А потом вскинулся и уставился на двери в особняк. Раздались голоса. Алауди рванул в сторону ступенек, видимо, собираясь взобраться и обнять вышедших людей. Их было четверо: беловолосая женщина в плотной форменной куртке, темноволосый мужчина в такой же форме, и уже знакомые ей Джи и Асари Угетсу. Последний больше напоминал итальянца, чем японца, но что-то из страны восходящего солнца в нём было. Но Алауди не успел до них добежать. Джи перескочил сразу три ступеньки, чуть не навернулся с оставшихся и влетел прямо в Алауди. Они покатились по дороге, но обьятий так и не расцепили. — Боже, Амброс, как всегда неуклюж, — проборотала беловолосая женщина с ярко-голубыми глазами. Её голос звучал достаточно громко, чтобы услышали все присутствующие. Асари только засмеялся, а темноволосый закатил глаза, придерживая сломанную руку. — Иди утопись, Алтер, — пробурчал ей в ответ Джи, протягивая руку Алауди, чтобы тот мог подняться. Все захмыкали, будто эта Алтер утопиться в принципе не могла. И тут Мукуро, до этого замеревший, словно статуя, вздрогнул и произнёс: — Он прямо как… — фразу он так и не закончил, но Тсуну осознание тоже ударило грузовиком. Прямо как Акихико. Те же движения, те же интонации. Алтер вдруг поклонилась, прижав кулак к левому предплечью, и Тсуна перевела внимание на неё. — Спасибо вам, — выдохнула она. — Между нашими семьями нет долгов. — Договор о непричинении вреда Каваллоне, помнишь? — вклинился Алауди, крепко держащий и Асари и Джи за запястья. Он не собирался отпускать. И Тсуна потянулась к ним пламенем, не до конца осознавая. Они были связаны как Небо и Хранители: Джи, Алауди и Асари. — Помню. Вария не станет его нарушать, — улыбнулась Алтер. — Пока я жива. Все рассмеялись, будто эта маленькая оговорка была смешной. И два лежащих тела их вовсе не смущали.