Бессмертная Королева драконов

      Гладкая подводная трава ласково касалась ее грубой чешуи, стирая время, лапы и когти быстро заселились улитками и прочими озерными гадами, равнодушные рыбы прятались в выеденных глазницах, забираясь внутрь целыми косяками, и мерзкий ил неторопливо засыпал раны и лишал кости мяса. Ошметки дракона метались по дну, а вытекшая из горячих ран кровь успела слиться с водами, переставшими кипеть и бурлить через несколько суток, прошедших с ее смерти. Ее величие исчезало, превращаясь в огромный подводный холм — немой памятник, в сказку, которой жители Харрентона и окрестных деревенек пугали детей, никогда в свой мирный век не видевших драконов.       Тело ее принца попортилось куда быстрее ее собственного: кости рук Эймонда одна за одной валились ко дну, влекомые медленным притяжением, когда скелет развалился совсем и даже кольчуга перестала сдерживать жадность смерти, а остатки хребта рушились, похороненные в доспехе. Караксес и Деймон, разделившие с ними участь и могилу, разлагались рядом.       Иногда вода вспухала кругами, и стайки озерной рыбы упархивали прочь, когда кто-то отчаянный, жадный, или просто по молодецкой глупости смелый, на слепую нырял на дно Божьего Ока еще и еще, дальше, глубже, туда, где среди ила и обломков камня лежали кости двух драконов и двух всадников. Тени, жадные и отчаянные искали сокровищ там, где лежали лишь прах и пепел. Выныривая, они шептались о мече принца Деймона, затерянном там же, где лежали остатки Караксеса, — заползая обратно на дно, хватаясь ладонями за ее ребра, за зубы Караксеса, на ощупь не разбирая между ними никакой разницы: храбрецы шарили пальцами по холодному, шершавому дну, надеясь, что ладонь, если по божьей воле ту не цапнет какой-нибудь краб, натолкнется не на очередную кость, а на роскошную рукоять Темной Сестры. Другие дураки искали камень.       Они взбивали глину, ползали пальцами по гнилой коже седла, по обмылкам костей и прорванным скользким перепонкам крыльев, застежкам и пряжкам доспехов, спотыкались об обломки и осколки, выдранные из шеи временем и подводным гниением. Им грезился сапфировый глаз ее принца, давно вывалившийся и ушедший в толщу ила, затерявшись среди камней и гравия, когда годы сточили то, что было шеей под высоким латным воротом. Дно молчало. Никакой смертный, ведомый жаждой золота или глупой деревенской славы, не смог бы его отыскать: им попадались лишь осколки головы, изъеденные водой, гладкие желтоватые кости или редкие — покрытые склизкой кожей и свалявшимися серебряными волосами, — и ржавые металлические заклепки.       В одни из сумерек, красивших воду фиолетовым, кто-то, нащупав пальцами что-то, похожее на драгоценный камень, чуть не захлебнулся от радости, с замиранием сердца подумав, что наконец-то нашел сокровище. Вынырнув, он вдохновенно, желая оглядеть находку в лунном свете, поднял высоко-высоко над водой облизанный до насмешливой гладкости, ограненный позвонок принца Эймонда. Могли бы драконы или драконьи трупы смеяться — Вхагар бы смеялась.       Сменилось много лун, пришла и ушла зима, покрывшая их саркофаг коркой темного льда, и Кровавого Змея достали со дна цепями и длинными сетями, лишив Вхагар соседства. Он был меньше ее, легче, его остов не так глубоко врос в донные камни — ребра его, все еще укрытые алой чешуей, поднимали целыми дугами, чтобы расколотить и бросить обратно, бесконечную шею тянули, казалось, неделю, а как только вытянули, то лишили черепа. Ил, не желавший отпускать добычу, тянулся за почти целым драконьим телом мутными черными косами, когда их глазницы встретились в последний раз.       Что осталось Вхагар, кроме разломанных ею и доломанных людьми черных костей обезглавленного Караксеса? Перемешавшиеся со ржавыми ремнями и щепой от седел безымянные кости двух яростных драконьих лордов, только и мечтавших прикончить друг друга, верно, даже после смерти, дорогие доспехи, ставшие непригодными для боя, превратившиеся в оплавленные и бессмысленные груды, и лишь один меч, когда Темную Сестру вернули в Королевскую Гавань, чтобы продолжить раздавать сталь ее королевы Висеньи каждому Таргариену, кто считал себя достаточно наглым, чтобы поднять ее, не имея и доли того мастерства, что было у Завоевательницы.       Гнила она еще пять с лишним десятков лет, омываемая подводными течениями, и если бы мертвые боги Валирии были добры к своему порождению, они бы не дали случиться тому, что случилось. Оставшийся наверху мир, с которым она давным-давно распрощалась, не умел забывать чудовищ должным образом. Прошли еще годы, пока миролюбивый драконий король, которого звали Добрым, без единого дракона в разрушенном Драконьем Логове не вспомнил и о ней.       Тогда полчища подводных падальщиков, что были в разы хуже рыб, пришли за Вхагар. Тяжелые длинные цепи, скованные в тысячу звеньев, громадные крюки, грубые, тяжелые руки мерзких безродных людишек — вот кара, какой заслуживала тень Завоевания, богиня и кошмар Танца Драконов. Рева нарушители ее спокойствия не слышали, но все равно боялись, роняли молитвы чужим богам, шептались и ругались, глядя в черную воду: старые страхи были тяжелее стали. Ныряльщики, осмелившиеся коснуться ее, чтобы вколотить крючья под основания челюсти и перемотать останки рогов цепями, дрожали и тряслись, как будто в этом полуразваленном теле все еще оставались легкие, способные зажечь их тела пламенем, или, увивая древние кости, сохранились сосуды, по которым протекал сам огонь — магия, вместо давно смешавшейся с водами озера крови… Один из мужчин, неловко задел ногой взлетевший из песка череп принца Эймонда, подняв тот кверху, и обе давно пустые глазницы смотрели на Вхагар, уходившую вверх без него.       Вытаскивали ее долго, и лагерь, что развернулся на берегу Божьего Ока, наполнился уже не только королевским мейстером да его небольшой свитой, но и праздными зеваками, которых быстро впрягали на помощь. Тяжелое, хоть и опустевшее в своем разложении тело, переплетенное с камнями и корягами, сопротивлялось: Вхагар не желала возвращаться к свету одна. Кости скрипели, ломались на суставах, где-то по пути, мятой бронзово-зеленой грудой, отвалилось крыло, изломавшись на сочленении, что очень облегчило людям работу. Рыбы, старые приятели, давно разбежались, распуганные работой.       Вода стекала с пустых глазниц, в которых некогда отражались города и горящие поля, из огромной пасти, в которой больше не клокотали огонь и серный дым, сыпались водоросли, и в минуты, когда она вновь увидела солнце, мертвая Королева Драконов все еще казалась живой: так же разинувшей пасть и оголившей длинные клыки, облепленные ракушками, в немом, вечном рыке. Радостные крики и нервные смешки разнеслись над водами широкого озера.       — Вхагар… — посеревший не то от ужаса, не то от восторга немолодой мужчина в серой развевавшейся на ветру робе, назвал ее по имени. — Боги милостивые. Это она, добрые сиры.       Если мейстер и радовался, то выражал это скромно, покашливая в кулак, но объявил о находке он так торжественно, словно это было невероятной удачей и крючья под ее зубы не вдолбили еще полторы луны назад, а тело не тащили наверх каждый божий день два десятка мужчин и вдвое больше лошадей.       — Семеро, что за чудовище! Сгинули твари, и поделом.       Корявый мужик из проводников лорда Лотстона осенил себя семиконечной звездой, и пара межевых рыцарей, за бесценок набившиеся в охрану слуге короны и староместской Цитадели, вторили ему, покрыв вымоченную на дне Божьего Ока десятилетиями голову отборной солдатской руганью.       За несколько недель тело с превеликим трудом было поднято со дна настолько, чтобы было удобно пилить и ломать шею, — ребра и позвоночник Вхагар, покрытые лоскутами шкуры и чешуи над черно-серой плотью, выныривали из-под водной толщи огромным ковчегом, — многочисленные цепи и веревки примотали к кольям, забитым в землю. Цепи звенели, натягиваясь, как струны, вода валами стекала с вывороченных шипов хребта, поднимавшихся из потопа. На рыбацких лодках и сколоченных наспех плотах подплывали охотники до драконьих костей — кто с ломами, кто с кувалдами, кто с топорами, — разбивали остатки шейных позвонков, дробили древнюю кость, сдирали еще не до конца отъеденное рыбами мясо, лишь бы освободить основание головы, пока другие тащили веревки, соревнуясь в силе с пристегнутыми к цепям плуговыми конягами… Кому было нужно ее старое тело?.. Новый король из дома Таргариен хотел лишь череп — дополнить, верно, композицию рядом с заскучавшим без ее общества Караксесом.       Когда воды Божьего Ока, завихрившись, отступили от того места, где когда-то, выше плечевых сочленений, крепилось седло, люди увидели еще один силуэт. Покрытая ржавчиной и налетом броня еще цеплялась за развалившееся седло, доспех никуда не делся, да только кости, за годы не вывалившиеся наружу, гремели под сталью, рассыпавшись. Куски кольчужных рукавов, оплывших, как ее собственная мертвая чешуя, повисли позеленевшими ветхими тряпками — мокрыми крыльями, каких у него не было, но какие Вхагар ему дарила. Им с Эймондом было суждено свалиться в воду вместе, но судьба, доказав это ртами нерадивых к истории подлецов, похоже, не была обязана одинаково помнить о погибших легендах.       — Тут кто-то есть, мейстʹр!.. — выкрикнул мужчина, подбиравшийся к ее спине на плоте. — Никак драконий принц? — Королевский мейстер лишь отмахнулся далеко с берега, приказав продолжать.       Кому теперь было дело до сгнившего принца-регента? Павший шестьдесят лет назад всадник и даром никому не сдался: человеческие кости ничем не отличались от прочих и были слишком похожи друг на друга, чтобы внушать настоящий ужас или представлять ценность для науки. Красивая черная броня — пустой безголовый остов, украшенный россыпью паразитов и улиток, с плеском пошла ко дну, в темноту, туда, где и должна была остаться, оскорбительно смешавшись с обломками того, против кого он вел войну, когда развалившиеся от воды крепления уступили крепкому пинку. Человечек, поступивший так с принцем от крови дракона, не побоялся плюнуть на то, что и трупом уже нельзя было назвать, и розоватая от кислолиста слюна растеклась по водной глади.       Глухие удары железа отзывались от костей гулом, похожим на отдаленное эхо ее собственного былого рыка. Смерть милосердно забрала способность страдать от стали, но не от унижения. Эймонд Таргариен никому и никогда не позволил бы обращаться с ней так: при нем никто не дерзнул бы трогать ее тело, даже давно потерявшее душу, грязными руками, не склонив головы и не принеся перед этим десяток молитв!.. Только Эймонд Таргариен давно умер, не успев возмутиться кощунству, не отрубив кистей всякому, кто ее касался, и не вздернув каждого мучителя на позорном столбе.       Каждый удар здоровенным кузнечным молотом отрывал от шеи крошево древней кости, и вода у берега мутнела, наполняясь останками ее былого великолепия. Мужчины, ругаясь, прыгали по скользкой, еще не до конца обсохшей чешуе, как по палубе корабля в шторм, — один оступился, с криком ухнул между позвонков, выронив ко дну топор, и товарищи долго ржали, пока за шкирку вытаскивали обмазавшегося вонючим илом палача обратно.       Работа, куда более тщательная, чем любая королевская казнь, началась по-настоящему, когда голову Вхагар отделили от тела и ее огромное тело пошло ко дну Божьего Ока. Длинные ножи, скребки, узкие тесла — все, чем люди привыкли обдирать коровьи туши, пошло в ход, не делая скидок на драконье достоинство. Под командами мейстера мужики, перемазанные в зеленой и черной слизи, вонявшей донной мутью, до локтей, забирались в самую пасть, цеплялись за клыки и, ругаясь, выдирали клочья склизкой плоти, что еще упрямо держалась на внутренней стороне челюстей. Лезвия с хрустом проходили по остаткам сухожилий, сдирали застарелую кожистую пленку с окаменевшего неба, снаружи, там, где она сохранилась, скребли побуревшую чешую: редкие пластины ее природной брони, которую когда-то не могли пробить копья и стрелы, откалывались тяжело. Мясо, еще державшееся в глубоких впадинах, вырывали и бросали в костры, чтобы не воняло, пока наконец кости не оставались голыми до интимного жутковатого блеска. Воняло все равно кошмарно.       Чистая, черная, мертвая кость великого дракона, не сохранившая ни памяти, ни любви. С каждым новым выплеснутым ведром озерной воды, люди стирали следы того дня, когда она в последний раз ощущала на спине всадника, всегда казавшегося легче мухи со злобой, весившей в стократ больше него. Ее глазницы вычистили до блеска, лишив их теней прошлого, но сапфиров, подходивших бы по размеру, чтобы их заткнуть, видимо, не нашли: дыры оставили пустыми.       Ее бросили сохнуть. Дни и ночи голова Вхагар лежала на берегу, открытая ветрам и звездам, к которым больше не могла поднять всадника, позволив ему касаться неба рукой. Солнце выжигало влагу из пор ее черной кости, превращая в полированный обсидиан, ветер гулял по черепной коробке, высвистывая жуткие мелодии сквозь дыры, где когда-то крепились мощные мышцы челюстей, способных перекусить лошадь. Солнечные лучи скользили по зубам, и если встать на нужном расстоянии и свесить голову под дурацким углом, можно было вообразить, что огонь еще теплился где-то в глубине глотки. Дети из Харрентона, тайком пробиравшиеся поближе, долго не решались подойти: самые отчаянные, получая подзатыльники от матерей, вскарабкивались на нижнюю челюсть, заглядывали в тень между клыками и тут же с визгами убегали, убежденные, что чудовище давно мертвого принца могло сожрать их, не подавившись, пусть угрюмый мейстер и заверял их в обратном.       По дорогам, где когда-то тень Вхагар заставляла людей падать на колени, спустя неделю ехала повозка, груженная уже ее собственной головой. Люди вдоль Королевского тракта останавливались, вытягивали шеи, и колеса, окованные железом, стонали под тяжестью ее посмертной славы. Она ехала в город, что защищала почти две сотни лет и знала еще деревянным Эйгонфортом, а не Королевской Гаванью. Улицы столицы, верно, благоухали так же, как десятки лет назад, да только нос ее был выскоблен и лишен возможности почуять запах дома.       Тронный зал Великого чертога встретил ее горделивой алчностью в фиолетовых глазах тех, сражаясь против чьих потомков она умерла. Желая свести магию и все ее могущество к футам и дюймам, череп Вхагар измеряли — обматывали мерными лентами, ползая по ней не хуже подводных змей, и записывали полученные сведения в свитки, а новые драконьи принцы, совсем не похожие на ее всадника, вились рядом, задумчиво вздыхая о былом величии дома.       — Одноглазого не достали, мейстер? — спросил тонкий юноша с серебряными волосами.       Мейстер, руководивший всем мероприятием, чья цепь из множества металлов негромко звякнула, вторя вопросу, склонил голову, пряча забегавший, вороватый взгляд в тени глубокого капюшона. Пальцы нервно перебирали звенья, пока в голове проносились воспоминания о том, как сапог пихнул в грудную клетку то, что осталось от Убийцы Родичей, отправляя останки последнего всадника Вхагар в мутную бездну. Ни лично ему, ни истории не нужны были кости проклятого принца в столице, не нужна была память о предательстве, что могла бы омрачить триумф возвращения дому Таргариен великой реликвии времен Танца Драконов. Ложь для второго принца крови сорвалась легко, точно сгнившая плоть с черной кости:       — Увы, принц Эйрис, — голос мейстера прозвучал елейно и скорбно. — Годы беспощадны к хрупкой человеческой плоти. — Выпрямившись, он развел руками, словно извиняясь за законы мироздания. — Застойная озерная вода жадна, а время еще жаднее… Тление, знаете. — Он позволил себе вздох, взглянув в пустые глазницы черепа, призывая Вхагар в свидетели своей лжи. — Тело принца Эймонда, боюсь, стало частью Божьего Ока еще задолго до того, как мы пришли.       — Жаль, мейстер, — не сильно и сожалея отозвался молодой принц, которого звали Книжником.       Череп Вхагар, возвышавшийся над ними горой, молчал, храня тайну своего всадника, преданного людьми, делившими с ним кровь, даже после смерти.             — Глядите, глядите… — шептал второй парень, на вид болезный и весь какой-то дерганный, проходя, не пригибаясь, между частоколом черных клыков, каждый из которых был длиннее меча. — И впрямь можно въехать верхом!       — Точно, Рейгель. Можно, — спокойно и терпеливо ответил ему Эйрис Книжник. — Но проверять этого ты не станешь, мой принц, заклинаю!..       Они выставили ее напоказ, повесив над уродливым строением Железного трона, как и черепа Балериона и Мераксес, по реву и грохоту полета которых она скучала, как черепа Караксеса и Мелеис, убитых ею в честном бою, как череп Солнечного Огня, сражавшегося с ней рядом, и черепа других — всех драконов дома Таргариен, живших на ее веку и умерших до и после нее.       Среди шелков леди и вычурных плащей лордов, в шепотах интриг и выкриках приказов, среди запаха благовоний, который не мог перебить призрачный запах гари, навечно застрявший в мертвых ноздрях, она ждала. Казалось, что если прислушаться, сквозь гул придворных голосов, она могла услышать легкую, уверенную поступь — давно забытый этими стенами шаг того, кто никогда не боялся ее оскала и любил ее больше всего в жизни… тот, кого она мечтала встретить, не приходил. Другие мальчики смотрели на нее с благоговейным трепетом, и любопытством, восхищаясь и мечтая о том, чтобы тоже владеть такой силой, какой владели их предки, задирая к потолку головы и щурясь, когда свет витражей ломался об их зрачки разноцветной рябью. Маленькие дракончики без драконов шептались, тыкали в нее пальцами, спорили о том, чьей бы она была, если бы дожила до их дней, жадные до легенд и страшных историй, которыми было так хорошо хвастаться друг перед другом… но никто не был тем мальчиком, и никто не смотрел на Вхагар так, как смотрел он.       В небытие с ней ушла память о великих войнах и королях — великих и паршивых, а брошенное на дне Божьего Ока огромное сгнившее в годах сердце тосковало по прикосновению руки к чешуе и тихому шепоту на высоком валирийском, — отчего-то всадники полагали, что она разбирала слова только на языке предков, полагая ее безмозглой, — но жаловаться не приходилось. Последний ее всадник, по которому только и осталось горевать, был разговорчив и добр к ней даже в бреду смерти.       — Ñuhys karāves istā, Vagus. — Что за дурная шутка: говорить о ней в прошедшем времени…

***

      Вхагар считалась старой еще до того, как умерла и оказалась древней. Мир для нее давно перестал быть ярким: в глазах, затянутых мутной пеленой почти двух столетий, а когда-то сиявших изумрудами, почти выцвели краски, уступив место теням, полутонам и тепловым пятнам. Сто семьдесят лет ее сердце качало по венам жидкий огонь, и годы осели на ее чешуе слоями непробиваемой брони — шрамами и трещинами, заработанными в сражениях, — перекрыв блеск зеленоватой бронзы, что так любила королева Висенья, делая ее тяжелой, уже далеко не столь поворотливой, зато злобной.       Пережив троих всадников, что по своей традиции, привезенной из Валирии, обратились прахом погребального костра, развеянным по миру, она чувствовала себя ненужной рухлядью, проклятой на мир и покой, вместо славной гибели в сражении. Странно было думать, что когда-то ее называли прекрасной, что шкура ее не была столь грубой, как теперь, напоминая каменную кладку, а сверкала, переливаясь в солнечных лучах, когда великая королева с мечом на поясе вела ее в небе над завоеванным континентом, смеясь и перекрикиваясь с братом и сестрой.       На скалистом Дрифтмарке, потеряв леди Лейну, Вхагар тосковала и была в ярости, не потупившейся годами: всадница, которую она считала уж точно последней после Весеннего принца, не дала ей смерти на войне. Она была брошена, обижена и зла так, что никто, даже Порочный принц Деймон, не смел к ней подобраться — раздраженную, голодную до небес, ее сковали цепями.       Тогда Вхагар дремала в полузабытьи, почти так же, как ныне, когда голова ее украшала тронный зал, видя сны о Завоевании Эйгона, скучая по Бейлону и Дорнийской войне. Она дрейфовала в вязком, сумеречном мареве веков, как не так давно дрейфовала в водах Божьего Ока… Кости, обтянутые горой горячей плоти, тяжелые, словно фундамент самого мира, ныли от сырости и тишины Дрифтмарка. Крылья устало складывались вдоль бока, не обещая когда-либо расправиться вновь, а ветер приносил запахи моря, дразня солью. Она могла бы улететь — вырвать колья, расплавить железо одним дыханием, но не тот был век для подвигов и не было в том смысла. Война ушла давно, еще до Лейны Веларион, словно отлив, оставив ее сначала мотаться по мирному Эссосу, а затем лежать на склоне холма.       Люди, явившиеся на похороны ее всадницы, смотрели на нее с расстояния с суеверным ужасом, но никто не пытался к ней приблизиться, и какое-то время Вхагар просто спала, погружаясь в воспоминания о далеких полетах, о молодом огне, рвавшем горло, и Завоевателях. Пока маленький принц, козявка, меньше даже Висеньи, когда та оседлала ее в прошлой жизни, не пристал, нарушив покой, Вхагар озлобленно умирала в одиночестве, а подобного она не желала никогда.       Давно никто не считал ее прекрасной, никто не смотрел на нее с восхищением, в основном, разменивая восторги на дрожавшие колени и срывавшиеся голоса, а тот мальчик считал, да еще как, пялясь на нее едва ли не влюбленно — что в тот первый раз, когда они вместе разделили полет и глядел на нее он двумя глазами, что последующие десять лет, пронесшиеся мгновением, глядя на нее сиявшим сапфиром, что в последний раз, когда принц взглянул на нее — слепой череп бесшумно упал в пепел и песок, позже замывшись сверху глиной.       Мальчик, у которого не было дракона, семьдесят лет назад шел к ней один. От взрослых он, конечно, слышал, что она была стара и своенравна, знал, что запросто мог умереть, если Вхагар решила бы только чихнуть пламенем в его сторону, и что мяса в нем ей было бы на один зуб, но шел, трепыхаясь на фоне ночных стен и башен крошечной фигуркой в длинном плаще и сжимая кулаки. Походка у него была сердитая и упрямая — почти бесшумная, какой навсегда и осталась, — жестокий огонь в его груди откликался чем-то родственным в ее собственном, давно уставшем пламени, и тогда он тоже говорил слова на старом языке:       — Aemond hen Targārio lentrot, zaldrīzo ānogar iksan. — Яростная искра, дерзнувшая коснуться живой горы. Гордость его едва умещалась в тщедушном теле, а голос звенел: — Se avy dārlin. Dohaerās! — когда он кричал, даже не вздумав отскочить от удара мощным хвостом по земле.       Принцев Вхагар помнила высокими и уверенными мужами, а этот был мал, как вошь, лицо у него вытягивалось маской от напряжения, губы были стиснуты так, что побелели, и все же что-то в этом наглеце, не нашедшем в себе мудрости перепугаться ее и, отступив, сбежать при первом недовольном и гулком рыке, сорвавшемся из ее глотки, звало ее так же, как звала королева Висенья и как командовал принц Бейлон. Если бы мальчишка дрогнул, если бы отдернул протянутые пальцы, все кончилось бы одним мигом… Однако он не двинулся даже когда Вхагар дохнула смертельным огнем едва ли ему не под ноги, а только закричал снова, сыпя командами и бранью: хлипкий драконий принц, казалось, был готов погибнуть прямо здесь, но от своих намерений отказываться не собирался.       Признала она его не как равного, конечно, ибо драконам не было равных среди людей, но как того безумца, кто смог бы вести ее в войну и дать ей славный конец. Не Бейлон Храбрый, и не легкая леди Лейна стали ее последними всадниками. Им должен был обратиться Эймонд, в агонии ее тоски, доказавший, что был бы достоин этого хотя бы своим бесстрашием. Гнев его драконица встретила с воодушевлением.       Когда он вскарабкался на ее спину, путаясь в цепях и канатах, она взревела, сотрясая башни Высокого Прилива, и в тот миг, когда оковы лопнули, а крылья ударили по воздуху, теряя далеко внизу мелькавшие каменные зубцы крепости морских коньков, был заключен договор, подтвержденный через пару часов и пролитой кровью. Мальчик в ту ночь отдал глаз другому мальчику и стал видеть мир таким, каким видела его она: полем вечной битвы. Взамен он получил крылья, способные накрывать тенью города, — то был честный обмен, как говорил сам Эймонд, и Вхагар была согласна. Когда он вернулся к ней в следующий раз его второй глаз горел еще ярче — переливался жуткой синевой драгоценного камня. Вхагар было все равно: новый шрам только приблизил к ней всадника — у нее своих было хоть отбавляй, и каждый, как и ему, был оставлен ей людьми.       Они провели вместе десять лет — жалкую часть ее длинной жизни, зато половину того времени, что была отложена судьбой ему. Годы связали их столь крепкой нитью, словно они были рождены вместе и рождены друг для друга, а не встретились по несчастливой для многих случайности в ночи на вулканическом острове в Узком море. Десять лет — вспышки огня в темноте, мелочь для Вхагар, но все для всадника.       Первый снег, который они вместе подняли вихрем, садясь в Королевской Гавани, — седой иней, осевший на ее рогах и на его черном плаще. Первые стога сена на полях Росби, подожженные от какой-то мелочной досады, первые полеты без единой команды, произнесенной вслух. Неудавшиеся вылазки и вылазки, удавшиеся так, что потом столица на ушах стояла, похороны короля, ночи над морской гладью, рваный смех в облаках… Первый убитый им с ее помощью враг — маленький бастард на маленьком драконе, первый арбалетный болт, застрявший между пластин чешуи, что он с заботой к ней и мстительной ненавистью к врагу выдирал из ее брюха, и первый всполох пламени, пущенный по живым людям в Грачином Приюте. Их печали и радости: сплошь триумфы, и ни единого поражения.       Если не был зол, рядом с ней он был тих. Уродливая громада с черным нравом, чья красота давно испарилась, крылья были продырявлены в Дорне, а рога наполовину обломались, обнаружила, что для своего принца была святыней. Обращался с ней он со странной нежностью, какую одинокий человек только и мог питать, что к единственному верному союзнику: часто с уважением проводил рукой по ее морде, всегда затыкая за пояс перчатки, чтобы не оскорбить ее, гладил веки, где кожа была не столь толстой, задумавшись в седле, мог невесомо цеплять пальцами бугры ее чешуи, и Вхагар выносила эти прикосновения, привыкая и требуя ласки от того, кого и родные люди привыкли звать злодеем. Он разговаривал с ней, когда никого не было рядом: вполголоса, иногда даже сухо посмеиваясь. Рассказывал о том, насколько глупы и бесчестны были его враги, как смешны были лорды, кивавшие ему в коридорах, и сколь ничтожными являлись те рыцари, которых он ронял в грязь точными ударами меча. Бранил племянников, рожденных не под тем именем, и проклинал лицемеров, окруживших его отца.       Принц говорил и о женщинах: маленьким болтал, ругаясь, о сестре, которую ненавидел, а спустя годы после этого хаял навязанную невесту из оленьего дома и зачарованно говорил о колдунье из замка Черного Харрена, вскружившей ему голову — о леди, носившей его ребенка, которую он полюбил так, что был готов тащить ее на спину своего дракона. Вхагар было все равно на человеческие чувства, было все равно, кого нести в кровавые расправы в Речных землях вместе с Эймондом, но его голос, когда по ночам они оставались вдвоем, все равно звучал тепло… Первой и главной любовью в его жизни всегда была она.       — Gevie iksā, Vagus, — говорил ей злой Таргариен с одним глазом, и Вхагар верила. Как было не верить тому, кто не считал красивым почти ничего в этом мире?       Льстило, радовало то, что она была самым драгоценным для него сокровищем, единственным существом, не осуждавшим его и нисколько не боявшимся… Даже Вхагар под его рукой иногда не рычала, снося гулом леса и сотрясая своды Драконьего Логова, а утробно урчала, подобно котенку, хоть была способна извергать огонь и длины в ней было под пять сотен футов.       Война, долго дремавшая в мире королей и королев, после смерти очередного наконец подняла голову зверем, почувствовавшим запах крови, и когда пришел ее час, они с Эймондом встретили дым и искры вместе, ожидая и требуя. Принц жаждал доказать право своего брата на седалище, выкованное сотню с лишним лет назад жаром Черного Ужаса при ней, а Вхагар желала быть той силой рока, что дала бы всаднику то, за чем он так гнался. Танец Драконов был их последним танцем, и танец этот был красив, как ни один иной.

***

      В огромном, гулком зале, полном драконьих костей, она осталась одинокой вечностью, обреченная служить королям украшением их гордыни, трофеем, до конца времен, а ее принц так и не получил посмертной статуи, которую ему обещал Эйгон Второй, давно сгинувший в языках нового поколения королевских детей.       Его ненависть питала ее громоздкое тело, а Речные земли плакали дымом, и каждый смел обвинять его во всех грехах перед людьми и богами, как каждый и боялся, падая на колени и истошно вопя перед тем, как сгореть. Всадник ее жаждал выжечь этот край дотла, и Вхагар с радостью стала факелом в его руке — везде, где проходила ее тень, оставалась пустота. Каждый день они взмывали в небо, и каждый день мир внизу превращался в преисподнюю: деревни вспыхивали, как горы сухих осенних листьев, замковые укрепления плавились, стекая камнем в реки. Вхагар ревела, и ее древний голос сливался со смехом, отражавшимся от горевших лесов. Чудовище, палач… Никто звавший Эймонда так не знал его другим и не видел, как после битвы или после очередного поджога невинного острога или полупустой деревушки, когда дым еще курился над выжженной землей и не все трупы с полопавшейся и пошедшей пузырями кожей переставали кричать, принц с ледяным, под стать единственному глазу, сердцем спускался с седла, снимал перчатки, гладя ее старую чешую с молитвенной нежностью, и прижимался лбом к огромной голове.       Так и не бросив привычки дружить с ней, он шептал туда, где из отверстий ушей шел жаркий пар, и Вхагар отвечала только теперь, выставленная на посмешище таргариенским царедворцам, разверзая пасть в застывшем навсегда рыке:       — Keskydoso avy jorrāeltan, Mērolaeqittys dārilaros Aemos.       Иногда, после долгих перелетов, он не сползал из седла на землю, а просто ложился на хребет между костяными гребнями, сложив руки под головой, и глядел в небо, где для него, ослепленного багровыми реками крови и едким дымом пожарищ, не осталось никаких богов — принц верил только в нее, и в их общий огонь. Их последняя ночь перед сражением с Караксесом была именно такой ночью, и зловещие синие звезды, застрявшие в темном куполе над южным берегом Божьего Ока, светились для нее так же, как светился мертвый глаз единственного человека, достойного повести ее на смерть.       Призрак Завоевания, бич и ужас Трезубца в Танце Драконов, она была несокрушимой силой, а ее всадник со взглядом, горевшим пламенем и гневом, был волей, направлявшей ее мощь: они были единым существом, голодным до крови и яростным. Она любила войну, и Эймонд Таргариен, полюбивший войну из-за нее, дал ей последнюю цель. Ее век окончился счастливо, пока со своим принцем Вхагар могла разделять торжество мести и горечь утрат, безумие и величие, а их совместный огонь мог сжигать заслуживший этого мир. Принц, что с ее помощью заработал имя Убийцы Родичей, в междоусобной смуте сделал ее своей ценностью, а не просто диковинным чудовищем, достойным украшать замок потомков дома Дракона, и в ответ она сделала его легендой — была обязана.