Ожерелье королевы

Поздняя осень тысяча шестьсот семьдесят восьмого года вступила в свои права — холодная, прозрачная, безжалостная. Версаль умирал на глазах. В садах гибли оранжерейные лимоны, опавшие листья хрустели под сапогами стражи, и даже воздух в зеркальных залах казался хрупким, будто из стекла. Людовик XIV не выходил ко двору уже третьи сутки. Слуги шептались: с того вечера, когда королева Вероника исчезла, монарх стал сам на себя не похож. Он бродил по покоям, блуждал, точно призрак, не узнавая предметов, и всё искал глазами ту, чьё дыхание ещё недавно согревало его. В камине догорали поленья, в огне потрескивала смола, а король стоял у окна, глядя, как дождь ложится на каменные балюстрады сада. В кабинете собрались четверо; по вызову короля, в ряд стояли участники братства - Граф де Шанти, чей выразительный нос выделялся из-под черной широкополой шляпы, надетой на мушкетерский манер набекрень; Капитан Блад, прямой, как струна, на лице которого теперь отражалась тень грусти со дня исчезновения королевы; Аббат Градидье, саван которого блестел при свете подсвечников оттенками запекшейся крови, а короткие черные волосы подчеркивали бледность его лица с тонкими чертами; И царь Петр Алексеевич, в привычном своему стилю синем камзоле и треуголке, надвинутой на высокий лоб, отчего его темные глаза казались черными. — Все вы лжёте, что она исчезла без следа, — сказал король наконец тихо.  Его лицо было измучено; темные круги выделялись под светлыми глазами, что делало его взгляд отрешенным, а впалые щеки, некогда подчеркивавшие скулы, валились вниз, что придавало ему возраста. Король, казалось, за несколько дней постарел на десять лет. Граф де Шанти, точно заметив это, с досадой постучал указательным пальцем, на котором был надет аметистовый перстень, по рукояти шпаги, отчего фиолетовый камень блеснул в отсвете свечей багровыми бликами. — Никто из вас не видел её уходящей. Но ведь кто-то выпустил её в эту ночь? Кто-то помог? – голос короля звучал обреченно. – Англичанин, месье, – осмелился ответить граф. Он обернулся. – Англичанин? Ведь он исчез в разломе, и туда ему прямая дорога! – недоумевал король. Граф медленно покачал головой. Блад, сделав шаг вперед, заговорил - медленно, но громко, точно опасаясь, что его могут прервать: – Он оставил в моей лаборатории колбу со своей кровью. Это был ключ. Ваша жена нашла ее, и приняла решение вернуть его. Я пытался остановить ее, но… – Но шельмец задурил ей голову, а затем выкрал из дворца. Что ж. Узнаю почерк нашего британского «друга», – устало подытожил король, вытерев платком следы выступившего пота с лица. Де Шанти и аббат Градидье стояли неподвижно, точно статуи. — Найдите мне виновного, и верните королеву обратно во дворец, — голос Людовика с каждой фразой становился всё громче, — или я велю запереть весь Версаль, каждую башню, каждую оранжерею, пока стены не начнут дышать именем моей жены! Он резко бросил кубок в камин, и аббат вздрогнул; стекло раскололось с дребезгом, вино вспыхнуло на углях, а яркий отблеск пламени придал взгляду короля мрачности. — Я дал ей всё, — прошептал он, глядя на пламя, — и ее у меня отняли, – губы короля исказились в злобной усмешке. – Кто? – продолжил он, и его голос дрожал, – тот, кому я доверил тайны моего двора. Этот англичанин… – Людовик сжал было руки в кулаки, но тут же ослабил хватку от бессилия. – Клянусь, я вздерну его на виселице. Пусть только попадется… Аббат осмелился сделать шаг вперед. Перекрестившись, он тихо произнёс: — Ваше Величество, молитесь. Господь возвращает только тех, кого ещё ждут. Король резко повернулся к нему вскричав: — Я не прошу возвращения. Я требую ответа! Отзвук его голоса заставил стекла дрожать; а отражение короля в зеркалах дало длинную тень, точно вторило его гневу. *** Весь день король был угрюм, и никто из придворных не решался заговорить с ним; Приемные часы были отменены, обедать Людовик теперь предпочитал в одиночестве, и даже от услуг личного врача, капитана Блада, он отказывался, считая всех предателями. Поздним вечером де Шанти, являясь самым близким к королю лицом, все же осмелился заговорить с ним: — Ваше Величество, дозвольте собрать Совет. Есть люди, которые способны объяснить случившееся. Людовик посмотрел на него долгим, усталым взглядом. — Объяснить? Когда в спальне моей жены остаётся лишь запах грозы и след света на стене? И когда единственный след - обломок от ожерелья, что она носила? Но потом медленно кивнул: — Хорошо. Пусть собираются. Зовите всех, кто хоть раз говорил о времени, о зеркалах, о душе. Даже тех, кого церковь боится жечь. *** Совет собрался на закате — в старом северном крыле дворца, где ещё хранился запах известки и сырой камень дышал влагой подземелий. Здесь когда-то находились винные погреба Генриха IV, но ныне в них жили лишь звуки шагов, отражающиеся в пустоте, и свет факелов, дрожащий на стенах. На сооружении из деревянных бочек, цель которого была заменить стол, стояли шесть подсвечников, их пламя колыхалось, точно колеблемое дыханием призраков. У стола стоял Людовик, угрюмый, как тень, ожидая участников совета. Он почти не двигался, опираясь на резную дубовую трость с рукоятью в виде головы льва, и тени сгущались на его лице, которое раньше имело мягкие черты, а теперь огрубело. Первым прибыл де Шанти — высокий, худой, сдержанный; его плащ блестел каплями дождя. Следом — аббат Градидье, лицо которого, при всём спокойствии, выдавало страх перед грехом того, что они собирались обсудить. Капитан Блад вошёл последним, с лицом измученного человека, потерявшего больше, чем позволено потерять мужчине при живом разуме. И вот, двери распахнулись. На пороге появился человек в синем камзоле, в котором смешались простота моряка и царственное достоинство. Его походка была пряма, тяжела и уверена, точно ход корабля по волнам. – Петр Алексеевич, – поздоровался граф, коверкая русское имя на французский манер. – Вы обещали познакомить нас с тем, кто даст ответы… – Не торопитесь, господин Атос, – царь подмигнул графу, прицокнув. — Ваш король скорбит, — добавил он с заметным акцентом, поклонившись, — а скорбь, как буря: сотрясёт небо, если не дать ей выход. Людовик ответил сухим кивком. — Мне не нужен выход, — сказал он глухо. — Мне нужен ответ. Наконец, Петр сделал жест рукой, точно подал знак, и из тени выступил юноша, светловолосый, с прямыми, на немецкий манер чертами лица, с усталым взглядом и живыми, почти фанатичными руками, тонкими, как струны. — Франц Месмер, Ваше Величество, — представил его Петр. — Ученик венских философов, медик, мыслитель… И человек, посвятивший себя загадкам науки, что среди нас известна как алхимия. Юноша поклонился. Блад подбоченился, точно увидел в нем конкурента. – Так вы врач, месье? – сказал он с нотой иронии, – мое ремесло требует большой усидчивости. И если вы хороший врач… То, видимо, вы взломали время. Иначе, откуда бы у вас появились сутки для изучения столь непростой науки, как алхимия. Особенно, учитывая ваш столь молодой возраст. Юноша скривил губы и поднял подбородок: – Возможности человека, сэр, – ответил он на английском, который в его устах звучал с немецким акцентом, – еще до конца не изучены. Особенно человека, который усердно учился в лучших учебных заведениях Европы, – добавил Месмер, хмыкнув. Блад поджал губы, но не ответил. Юноша тем временем сделал шаг вперед, точно приготовился читать лекцию на большую аудиторию; его черная накидка, скроенная наподобие судейской мантии, зашелестела, что заставило присутствующих обратить на него взоры; – В мире не существует исчезновения, Ваше Величество. Есть лишь смещение. Всё, что живо, подчиняется вибрации — частоте, что связывает одно мгновение с другим. — Болтовня, — резко оборвал Людовик. — Может быть, — спокойно ответил Месмер, точно не впервые слышал сомнение по отношению к своим теориям. — Но когда горит пламя, и человек смотрит в него достаточно долго, время начинает течь иначе. Королева, возможно, просто шагнула в другой луч. Аббат перекрестился. — Богохульство. – Теория, – коротко хмыкнул Блад, скрестив руки на груди, – а теория без фактов – лишь пыль. — Наука, — тихо возразил Месмер, – которая опережает эту эпоху. И оттого непонятная вам, – он покосился в сторону Блада, и Пётр, скрестив руки на груди, одобрительно кивнул: — В России говорят: не кляни молнию — она тоже свет. — Довольно, — сказал король, ударив ладонью по старой пустой бочке от вина, отчего та дрогнула. — Я слушаю вас, как пророков. Но скажите мне, зачем ей уходить? Он обвёл всех взглядом.  — Она любила Версаль. Любила музыку, зеркала, даже мою тень. Блад отвёл глаза. — Быть может, именно поэтому, сир, она и ушла. На мгновение воздух застыл. Людовик подошел к Бладу вплотную; темные глаза короля глядели на него исподлобья, испытывающие, но Блад не отвел глаз. Лишь выпрямившись, он посмотрел в ответ, и в его светлых глазах цвета океана вспыхнуло пламя, что давала свеча, дрожащая от ветра. — Что ты сказал? – голос короля срывался и был полон злобы.  Блад поднял голову, и на его лице отразилась тень отчаяния, что можно было видеть лишь у тех, кто смирился со своей судьбой. — Я слышал ее шепот в ночь перед исчезновением:  “Я устала”, говорила она своему отражению, когда я вошел в ее покои, и глаза ее были полны грусти. Я думал, это сон. Теперь понимаю — она говорила буквально. Король закрыл глаза. — Устала… — повторил он с горечью.  — Тогда пусть этот век устанет от меня. Он резко повернулся к графу: — Найдите мне её. Хоть среди звёзд. Хоть под землёй. Иначе я заставлю каждого из вас исколесить все эпохи в ее поисках, а если они не увенчаются успехом - выкину из моего столетия вон, в те времена, когда этот мир еще не знал людей и эволюции! — Но, сир, — начал было де Шанти. — Никаких “но”! — рявкнул Людовик. — Если, чтобы найти ее и получить ответы, придётся разрушить небо, я это сделаю. *** Ночь опустилась на Версаль тяжелой бархатной шалью. Пламя свечей дрожало, когда Пётр и Месмер склонились над обломком хрусталя — тем, что остался от ожерелья королевы. Юноша провёл ладонью над ним — и свет слегка изменил цвет, словно отозвался. — Видите? — прошептал Месмер.  — Оно помнит. Свет не умирает, он лишь ищет путь обратно. Пётр кивнул. — Это и есть ответ, – согласился он, – и если королева и впрямь спряталась от нас с этим английским пройдохой в другом столетии - мы построим круг из зеркал и вытащим их оттуда, даже если ради этого придется спуститься в преисподнюю. Аббат отвернулся, бормоча молитвы. Де Шанти молча сложил блокнот, где чертил формулы, и загадочно посмотрел на капитана Блада, который безучастно наблюдал за опытом. – А вы, капитан Блад, – обратился к нему граф, и его старческий голос звучал с нотой сожаления, – разве не хотите вернуть ее? Блад устало посмотрел на него. – Иногда призраков из прошлого стоит отпустить, господин Атос. Она ясно дала мне понять, что мое желание спасти ее ей не по нраву. И если она нашла способ исчезнуть - то, я уверен, вернется сама, ежели захочет этого. Граф иронично хмыкнул. Месмер, бросив короткий взгляд на Блада, многозначительно вскинул брови. – Женщины… Порой, он сами не знают, что творят. И наш мужской удел – сдерживать бурю, что создала их, - сказал наконец граф. Блад выпрямился, сжав руками подлокотники кресла. – Вы говорите о женщине так, точно она - не человек, а рабыня без права на собственный выбор, – сухо возразил он. Граф вновь хмыкнул. – Я лишь толкую вам о том, капитан Блад… Что женщины любят, чтобы их добивались. Не всегда «нет», сказанное ими, означает окончательный отказ, – подмигнув Бладу, граф вновь занялся зеркалами, что пытался выставить в нужном порядке Месмер. А капитан Блад, опустив подбородок, молчал, точно раздумывая над прозвучавшей только что фразой. *** В покоях короля тем временем ночь сгущалась по углам, застав Людовика, что стоял перед разбитым зеркалом. Его руки дрожали. Он видел своё отражение — усталое, изрезанное болью, но вдруг, на миг, в глубине зеркала мелькнуло другое лицо — женское, светлое, почти прозрачное. — Вероника… — прошептал он. Но отражение исчезло, и из-за спины донёсся тихий голос аббата: — Это знак, сир. Значит, Господь слышит. Король повернулся, и в глазах его горело нечто, что придавало ему безумия. — Нет, святой отец, — сказал тихо он. — Это не Господь. Это она. С тех пор каждую ночь под Версалем горели огни. Пётр, Месмер и де Шанти собирали зеркала, натягивали нити, чертили на полу круги из соли и пепла. Блад лишь сидел в стороне, прислушиваясь — вдруг воздух дрогнет от знакомого ему дыхания. А король, забыв о том, что такое сон, бродил по залам, где зеркала отражали уже не его — а чью-то тень. И ему все чудилось, будто сама тень исчезнувшей королевы шагала меж эпох, ища дорогу обратно…