Ожерелье королевы

Дело близилось к утру, время года - к концу октября. Сутки становились короче, ночи - темнее и длиннее; воздух - влажный, холодный, предвещал скорое наступление Ночи Всех Святых; ночи, когда границы миров стираются, и даже само время не способно их удержать. Версаль теперь пах сыростью и мхом, что приносил Людовик на подошвах своих сапог с охоты; король, пытаясь отвлечься от терзаний по исчезнувшей любимой женщине, что пропала внезапно и без следов, пристрастился к охоте.  Но охотился он в одиночку; версальские вельможи кисли от скуки во дворце, и их досуг им предстояло занимать самостоятельно. Так, во дворце стали модны игры в карты, а точнее - гадания; дамы собирались группами и раскладывали оракул в попытках прочитать по нему ответ на вопрос, который больше всего волновал всех, кто окружал Людовика: куда пропала его супруга, что с ней произошло, и найдется ли бедняжка.  Предположения строили разные; от заговора до убийства. Кто-то даже пошутил, что король от ревности сам заточил жену в Бастилии и теперь лишь играет роль страдальца, однако такое предположение прозвучало столь тихо и неуверенно, что не нашло себе почитателей. Тем временем, в погребах нижнего яруса дворца четверо все не прекращали попыток разгадать тайну исчезновения королевы; Месмер, молодой ученый, внешность и разум которого выдавали в нем истинного немца своей эпохи, трудился над новым изобретением - устройством, что, по его мнению, может помочь понять, кто именно касался ожерелья, а затем и вычислить преступника.  Потакали ему в этом лишь Пётр Первый — как импрессарио, Людовик — ухватившись за него, как утопающий за последнюю соломинку, и граф, который считал, что лучше насытить ум монарха новыми чудесами, чем позволить его душе истлеть от тоски по утраченному совершенству. Аббат предпочитал держаться в стороне, считая опыты Месмера и его мысли - ересью. Блад тоже не торопился поддерживать юного коллегу, но из своих личных соображений. – Вы теряете время, судари, – однажды не выдержал он, когда Франц в очередной раз оккупировал его лабораторию со своими причудливыми стеклянными сооружениями, напоминавшими нагромождение прозрачных трубок, которые кипели и бурлили, пока сам Месмер, вооружившись телескопом, разглядывал звезды из окна; так, считал он, ему удастся высчитать нужную фазу времени, в которую эксперимент пройдет особенно удачно.  Граф безучастно поднял глаза на Блада, точно ожидал услышать от него эту фразу.  – Мы не хотим видеть короля в ярости. А Людовик ясно дал понять нам, что с нами будет, если мы не найдем ее величество. Я хоть и стар, капитан Блад, но не планирую остатки своего века прозябать на краю мира, – голос Атоса звучал слишком твердо для старика, каким он называл себя. Блад заходил по комнате, покачивая головой, точно раздумывая на ходу. – А если у вас есть предложение, как найти ее - будьте добры, поделитесь им с нами. И раз уж вы так не хотите ее спасать из лап проходимца - это сделаем мы сами. Капитан Блад, затормозивший возле графа, пристально посмотрел на него:  – Вопрос лишь один: покинула ли королева Версаль по своей воле… Или ее разум был затуманен его уловками.  Граф прищурился, точно понял, что Блад нащупал в своем разуме мысль, и ему лишь нужно дать время, чтобы ее озвучить. Блад молчал долго. Пламя в камине потрескивало, и, уподобляясь художнику, вырисовывало на стенах отсветы, что напоминали ему трещины в старом зеркале. Он стоял, опустив взгляд на огонь, и вдруг понял, что видит не отблеск углей, а отблеск её волос — будто она только что прошла мимо, чуть задев его плечо, оставив за собой запах шафрана и горького дыма. — Возможно, — произнёс он наконец, точно размышляя вслух, — она ушла сама. Но вопрос в другом: знала ли она, куда идёт? Граф не ответил, лишь молча отстукивая пальцами ритм, что глухо вибрировал, отскакивая от дубовой столешницы. Блеск его аметистового перстня играл теплыми всполохами в мерцании пламени от камина, и Блад невольно сосредоточился на нем. Аббат перекрестился. Пётр молча подошёл к окну, глядя на чернеющий в осенней истоме сад. — Я хочу проверить, — сказал Блад. — Проверить, по своей ли воле она покинула Версаль. Не ради короля. Не ради чести. Ради ответа. Месмер поднял голову, и в глазах его вспыхнул фанатичный блеск. — Вы хотите войти в поток времени? Но машина ещё не испытана! Мы не знаем, что будет, если пересечь ось эпохи! Блад поджал губы, покосившись в сторону юноши; — Вы не единственный ученый в этой комнате, кто стремится изобрести машину, что пересекает времена и пространства, — спокойным голосом ответил Блад, – мое отличие от вас состоит лишь в том, что свою я уже создал. И она работает в совершенстве. Месмер недовольно поджал губы. – Так почему вы сразу не сказали мне об этом? – Франц, казалось, был удивлен его словам; его живые зеленоватые глаза забегали, а фарфоровое лицо залилось краской. Блад усмехнулся, глядя на него. – Потому, господин Месмер, что мне было интересно, куда заведет вас ваш опыт, - уголки губ пирата растянулись в легкой улыбке.  Он подошёл к устройству Месмера. То было странное сооружение — целое скопление зеркал и линз, в беспорядке соединённых стеклянными дугами и медными рамками. – Понимаете ли, ваше устройство интересно… Но в нем есть некоторое… Несовершенство, – протянул он, разглядывая детище Месмера. В глубине отражений дрожали отблески пламени — как будто само время, пойманное в ловушку света, извивалось и рвалось наружу. – Ваша машина больше похожа на ловушку, – сказал в итоге Блад, протянув осторожно руку к одному из стекол. Месмер, точно спохватившись, быстрыми шагами подскочил к нему; – Не трогайте! Это опасно! – Именно, господин Месмер. Вы думаете о том, как включить машину. Но не думаете о том, как ее выключить… – загадочным голосом произнес он, вновь посмотрев на пламя, которое плясало в камине.  Каждый раз, когда в камине вспыхивал огонь, стекла отзывались всполохами — будто огонь был живым и дышал, а его дыхание отражалось в зеркалах Месмера, что, вторя безумному замыслу создателя, тоже, казалось, были живыми. Месмер трепетно коснулся одной из линз. — Вы говорите о ней, как о машине, — прошептал он, — но она дышит… – Осторожнее, господин Месмер. Если вы будете слишком долго смотреть на время - оно оживет… И кто знает, каким из своих ликов явится вам. Блад иронично взглянул на молодого ученого, который сконфуженно потупил взгляд и, казалось, не понял его. – Вы говорите о времени так, точно оно - бог, – тихо прошептал аббат, сдвинув брови; его лицо было сосредоточено, и казалось, он со стороны наблюдал за Бладом, внимательно слушая его. Тот тем временем иронично хмыкнул в ответ на реплику служителя церкви; – Время, святой отец - Богиня.  Все молчали. Блад снял перчатки, достал из внутреннего кармана собственный хронометр, что со стороны выглядел как карманные часы, однако, отсутствие циферблата отличало его от них открытой системой шестерёнок, которые тихо вращались с безупречной точностью. В его центре мерцала крошечная линза из горного хрусталя, что ловила свет подобно глазу, что видел сквозь время. Стоило Бладу повернуть боковую грань корпуса, как между зубцами вспыхнул мягкий янтарный отблеск. Пётр нахмурился. — Вы уверены? — Нет, — ответил Блад.  — Я верю. Он поднял часы к свету. Линза поймала отблеск пламени и удержала его, словно каплю. Пламя дрогнуло — будто само время вдруг ожило и откликнулось на его зов. — Настройка на объект, — тихо произнёс Месмер, наблюдая, — нужно сосредоточиться на человеке, с которым вы связаны эмоционально. — Я знаю, — сказал тихо Блад, и его голос звонко отозвался от стенок стеклянного сооружения Месмера. Он замер, но прежде, чем замкнуть цепь прибора, вдруг обернулся к ним, и прищурился. Это был не холодный врачебный взор и не взгляд равнодушного наблюдателя: тёмный, дерзкий и настойчивый, взгляд человека, для которого риск — родной воздух; взгляд пирата, что знает, где искать сокровище ещё до того, как кто-то увидит его блеск. — Никому ни слова о том, что вам известно о моем плане. Особенно королю. Граф пожал плечами, поправив манжеты рыжеватого камзола, пошитого на мушкетерский старомодный манер, рукава которого местами истерлись от времени, и губы его тронула едва заметная улыбка: — Кажется, я понял ваш план. Рад, что вы всё же прислушались к словам старика. Блад улыбнулся. Его лицу с прямыми чертами и острыми скулами эта улыбка придала мягкости. — Ваша правда, граф. Иногда опыт – дороже молодости. Он закрыл глаза. Всё вокруг стихло. Даже камин будто замер, и лишь тёплое дыхание углей давало понять, что пламя еще живо. Блад глубоко вдохнул воздух полной грудью, а после - повернул механизм хронометра. Перед его взором вспыхнул ее образ; в алом бархате, с глазами цвета волн бушующего океана. Всё остальное — исчезло. Остались только она и пульс времени. Хронометр в его руках ожил. Шестерёнки закружились быстрее, пока не слились в сплошной свет; янтарный отблеск стал белым, зеркала Месмера засветились в ответ, ловя и отражая этот свет сотнями бликов. Пётр прикрыл лицо ладонью, аббат отпрянул, а граф, стоя неподвижно, лишь тихо произнёс: — Да хранит его Бог. Воздух сжался, будто готовясь выдохнуть. И в тот миг, когда белое сияние охватило все зеркала и стены, Блад сделал шаг вперёд — за ту черту, где кончается время. Свет исчез. Месмер, побледнев, с опаской подошёл к прибору — в зеркалах ещё дрожало мерцание, словно от молнии, а на полу у камина остались лишь следы от сапог. На столе, среди книг, лежали карманные часы Блада, и стрелки в них всё ещё двигались, однако, так быстро, что казалось, будто вот-вот - и механизм даст сбой. Граф пристально посмотрел на них и перевёл взгляд на царя. Петр Первый выглядел ошарашенным, точно человек, впервые увидевший чудо. — Будем считать, что у него получилось, — произнёс граф наконец. И тут же поленья, что догорали в камине, вспыхнули — так, точно сам Версаль сделал вдох.