Ожерелье королевы

Она с трудом привыкала к этому веку — тому самому, что когда-то был ей родным, а теперь стал похож на дальнего родственника с фотографии, что явился без предупреждения и внезапно оказался чужим. Ей казалось, словно вернулось лишь тело, а ее душа осталась там — в Версале, пропитанном запахом воска, флердоранжа и версальских роз, еще влажных от утренней росы. Теперь всё казалось неудобным, даже слишком свободным: одежда — без корсета, без рукодельного стежка, без той мелкой строгости, что превращала платье в продолжение осанки. Рукава тянулись не так, ткань не дышала, как шёлк, что кроили по её меркам, а зеркала — ах, зеркала! — отражали теперь не королеву, а лишь женщину, случайно застрявшую во времени. Она стояла перед витриной магазина, глядя на пластиковые манекены — бездушные двойники, у которых не было линии талии, и рекламные стенды, с которых на нее глядели девушки без намека на тайну во взгляде. Когда-то для неё подбирали цвет лент под оттенок кожи, теперь же она выбирала между размером «S» и «M». И, к своему разочарованию, останавливалась на «L».  В мире, где женские тела упаковывали в литеры, как товары на витрине, а при не соответствии формату хотя бы на несколько сантиметров, «выбывали» их из списка под тегом «сексуальный объект», ей теперь не находилось места. Даже обувь резала ногу иначе — жёстко, без утончённости, без привычного задорного стука каблуков по мрамору. Иногда ей чудилось, что воздух этого века другой — плотный, с привкусом железа и бензина, и она всё время чуть запаздывает с дыханием. Ей не хватало шелестящих юбок, звонких голосов придворных дам и того ощущения, что каждый жест имеет вес, каждое движение — смысл. И даже театральный пафос речи версальских вельмож, когда-то казавшийся ей забавным, в сравнении с речью жителей «этого» века, теперь вызывал приступ ностальгии о «том» веке. Теперь же — всё спешило.  Всё без формы, без ритуала. А она, созданная из ритуалов, канувших в века, чувствовала себя как будто лишённой кожи. Она очень быстро поняла, отчего лорд Уильямс отказался от идеи покупать ему новую одежду, что будет соответствовать нормам современности века двадцать первого; он сам не соответствовал им.  И, как теперь поняла она - она тоже теперь была для своей собственной эпохи чужаком.  Лорд Уильямс говорил, что привычка — дело времени. Но она знала: время не лечит, если оно само стало твоей тенью. Он, казалось, приспособился быстрее, чем она. Лорд Уильямс, несмотря на его острую критику нового времени, вел в нем себя так, будто жил здесь всегда — спокойно, собранно, чуть надменно. В нём не осталось растерянности, что когда-то выдавала в его повадках и манерах чужака из другой эпохи; он научился пользоваться их машинами, их языком, их холодными улыбками. Иногда ей казалось, что он нарочно делает это — слишком естественно, слишком уверенно, словно хочет доказать самому себе, что способен существовать в любом времени, в любом облике. А она… она по-прежнему искала своё отражение в каждом зеркале, пытаясь узнать себя. Иногда ей даже чудилось, что они поменялись местами: он стал частью этого века, а она — чужой гостьей, заплутавшей между мирами, которая ждет, что перед ней будут открывать двери, кланяться (она удивлялась; как быстро женщина привыкает к почитанию!) и давать ей дорогу первой. И всё же, когда он смотрел на неё — долго, пристально, с тем самым вниманием, от которого теплели руки, — ей становилось страшно. Холод терзал ее кожу, цепко вцепившись в нее тысячью игл. И боялась она не его. Себя. Потому что с каждым днём она всё яснее понимала: соблазнить его — значит, потерять равновесие. Но ведь именно этого она и добивалась… Утром, в которое они оба вошли с новым друг для друга статусом, что сорвался с их уст накануне, она проснулась первой. Свет пробирался сквозь тонкие шторы лениво и робко, точно не торопился нарушить то хрупкое равновесие, что установилось в их номере за ночь. Ночь, что казалась ей слишком долгой и слишком остро врезалась в память, как врезались его ногти в ее кожу, когда в один миг они оба забыли о нежности и их инстинкт пробудил в их телах то, что оба так долго сдерживали, принесла ей новые ощущения, которые разум не стремился забыть со стыдом, а значит, решила она, выбор был сделан верно. Однако, теперь обстановка в спальне ничем не напоминала о минувших мгновениях того порыва, что захватил их обоих.  Воздух был неподвижен, пах чем-то теплым, почти домашним — ароматом кофе, бумаги, его духов, и, быть может, ещё чем-то, что нельзя было назвать. Легкий, едва уловимый запах, чуть горький, щекотал ее нос, и она невольно подумала, что так пахло само время. Он еще спал.  С его тела, точно сошедшего с полотен мастеров Возрождения, сползла простынь, и теплый луч света, что казался алым, так как лучу приходилось пробиваться сквозь портьеры из органзы, медленно полз по его коже, бархатной, точно лепесток чайной розы.  Задержав недолго взгляд на его теле, Вера поймала в себе импульс.  Ее мысли вдруг исчезли, все до одной; где-то в глубине души, там, куда она сама боялась лишний раз заглядывать, скользнула мысль, влажная и слизкая, точно дорожка от поцелуев, что он недавно оставлял на ее теле, которые еще помнила ее кожа: Он красив. Красив так, как будто таких, как он, не должно быть в этом мире.  В этом времени.  И эта мысль - а, точнее, тот вывод, что она нашла в ней, заставил ее с ужасом понять: план вышел из-под контроля… Стук механизма часов, теперь, в этом веке - электронных, звонкий и размеренный, вернул ее к реальности. – Лорд Уильямс! – тихо позвала его она, точно не решаясь выдернуть из сна; – Брайан… – и тут, осознав, что впервые с ее губ сорвалось его имя - не намеренно, не руководствуясь расчетом на его реакцию - она вновь с трудом поборола страх, что полз к ней, точно раскаленная лава, стекавшая по жерлу вулкана. Он неспешно открыл глаза.  Еще сонный, он блуждающе глядел на нее так, точно его взгляд все еще искал путь к свету нового дня – словно его душа не успела вернуться в тело после путешествий по миру Морфея. Он осмотрелся, точно сам еще не понял, находится ли во сне или в реальности. – Я… Вы… Все то, что между нами было - не сон? – сорвалось с его губ, и его лицо казалось напряженным.  Вера кивнула, слегка улыбнувшись краешком губ.  – Секс, лорд Уильямс. В моем времени это называется секс. С-Е-К-С, - проговорила она по словам, замедлив речь и опустив голову – ей казалось, будто такая манера ответа поможет ей спрятать те чувства, что пробуждались в ней.  – В моем времени это называют любовью, - он откинулся на подушку, и его золотые волосы рассыпались по плечам водопадом. Взглянув на нее, он прищурился; – О чем вы думаете?  Вера не отвела взгляд; она лишь чуть приподняла плечи, точно его вопрос удивил ее. – О том, что вы можете быть плодом моего воображения, что случайно застрял меж эпох. Лорд Уильямс непонимающе посмотрел на нее. Она приблизилась и осторожно села на край кровати. Пружина матраса ответила на формы ее тела, и она про себя хмыкнула - ее мышцы еще помнили мягкие матрасы из гусиных перьев, что были в обиходе в том, другом веке. – Это отчего же? – спросил он, приблизившись к ней. В нос ей ударило его запахом; аромат его духов, тягучий, терпкий, закрадывался ей в подсознание, где возник, точно из глубокой тьмы, его голос: – Entre nous — rien que la faute et le désespoir. Pourquoi donc l’appelons-nous l’amour? | Между нами — лишь вина и отчаяние. Почему же мы называем это любовью? Она вздрогнула. Фраза пронзила её, будто он вновь коснулся ее кожи — едва ощутимо, но с таким холодом, что воздух вокруг, казалось, застыл. Он молчал. Лорд Уильямс не произносил ни слова, но Вера была уверена — он сказал это. Он смотрел на неё спокойно, почти равнодушно, но в этом равнодушии была та же опасная нежность, что и в его словах. Она не могла понять — это взгляд мужчины, который предупреждает, или человека, который уже знает исход? От его близости стало трудно дышать, а от тишины — защемило нерв, и казалось, стоило лишь нажать на курок - и она в шаге от падения в бездну его глаз, светлых, в которых темная точка, что делала их почти дьявольскими, манила ее и не давала ей никаких шансов. Вера с трудом опустила глаза, будто хотела спрятать то, что он бы точно прочитал в них, и на мгновение ей показалось, словно весь мир вокруг исчез — остался только он и эхо фразы, от которой кровь поднималась к вискам и пульсировала, мешая ей думать и сбивая ее дыхание; — Вы… — начала она, но не договорила. Он наклонился чуть ближе, настолько, что она почувствовала его горячее дыхание у самой шеи. — Что? — тихо спросил он, и в его бархатном голосе прозвучала усмешка — лёгкая, едва заметная, как отблеск лезвия в мерцании свечи. И в тот миг Вера поняла: будь это сном или реальностью, он всегда будет говорить в её сознании этим голосом — ровным, безжалостным, от которого ее чувства накалялись до предела... – Вы не боитесь, что Шерлок близок к разгадке? Он наступает нам на пятки, – перевела тему она, все еще пытаясь избавиться от наваждения. Он прильнул губами к ее шее, а его руки нашли источник ее желаний, и настойчиво, но нежно, пальцами он заставил ее отозваться на его ласку. Её кожа откликнулась дрожью — едва уловимой вибрацией, точно от эха в горах, по телу скользнула волна жара, и каждая клетка ее органа, что отвечал за чувства, вспомнила, что такое трепет. – Не беспокойтесь насчет него, – глухо сказал он, не отрываясь от нее, – Шерлок тащит нас в Версаль, думая, что найдет там ответ, – он сделал паузу, и вновь пробудил в ней импульс, что пробежался по ее телу, точно заряд тока; его пальцы делали с ней то, что заставляло ее тело гореть, а разум - реагировать лишь на его прикосновения, но он продолжал, и его лицо было искажено в сладострастии, точно ему придавало удовольствие осознание, что она борется с собой и своими чувствами. Она понимала, что он знал о них. От такого, как он, невозможно было их скрыть… – Шерлок - рационалист, милорд. Вы можете думать, что водите его за нос. Но может оказаться, что за нос водит нас он, – едва нашла в себе силы прошептать она. – Душа моя… – он замолк, точно раздумывая над ответом. Она изумилась; прежде он не называл ее так, но не подала этому вида; ее сознание было слишком сконцентрировано на том, что с ней делали его пальцы – ловкие, по-аристократически длинные, что заставляли ее тело изгибаться в агонии. С ее губ сорвался стон, откликнувшись на финальный аккорд, что сумели подобрать его пальцы на ее теле. На его лице отразилась ухмылка, точно он сделал это с ней лишь для того, чтобы дать ей то, что не давали другие и этим заставить понять: лишь он может приказать ее телу чувствовать. Ее сбивчивое дыхание откровенно говорило: его план сработал лучше, чем ее… Он отстранился, убедившись, что его действия больше не нужны ей, и, выпрямившись, быстро встал с кровати, потянувшись за рубашкой.  Она была изумлена;  Неужели он не потребует ее ласк взамен? На то, что он сделал с ней, едва ли отважился бы любой его современник (она давно сделала вывод, что для мужчин его времени подобный вид любви табуирован); и этот порыв она посчитала смелостью, и такая смелость ее шокировала, а еще - она себе призналась в этом сама - подкупала.  Если он отважился на то, чтобы ублажить ее, и не просить об услуге с ее стороны, как это делали прежде…  Он действительно так трепетно относится к ней? Или это лишь очередной ход в игре, что он затеял, и исход которой был ей неведом? – Он думает, что близок к разгадке, – продолжил наконец он, деловито застегивая белую хлопковую рубашку на пуговицы, – но его ждет лишь новый виток тайн, что запутают его. Накануне - Ночь Всех Святых. Местные потомки аристократов арендуют в это время дворец для бала-маскарада в честь Короля-Солнце. Забава для тех, кто скорбит об ушедшем веке… Их намерения пригодятся нам как нельзя кстати. Зеркала, маски, свечи… Всё, что нужно, чтобы разум Холмса затерялся в собственных отражениях. – Такие мероприятия обычно закрыты для чужаков. Как мы туда проникнем? – спросила настороженно она. – На этот счет не беспокойтесь; я уже стал членом этого общества, всулив им под нос мой герб - к счастью, моя личность в этом времени известна меценатством, чем я временами занимался в моей эпохе, и мне не составило особого труда представиться своим же потомком. Следом, дабы усыпить их бдительность, я немедленно сделал внушительный взнос на реставрацию дворца. Версаль нынче выглядит хуже, чем при первых годах правления Людовика, когда все стены были изуродованы деревянными лесами. Время не щадит даже то, что было построено в его честь… – тон голоса лорда Уильямса приобрел сентиментальные нотки. – А если Холмс всё-таки обойдет нас? – сказала она спустя паузу. – Тогда, – мягко произнёс он, и, взглянув на нее, улыбнулся; в этой улыбке не было света, отчего она лишний раз убедилась в своей догадке, будто все, что сейчас было между ними - часть его плана, а точные его цели для нее закрыты, как ширма в театре перед представлением, – ему придётся натолкнуться на вас. А ваши чары, Вера, уже пробрались в его разум. Даже тот, кто мыслит логикой, не застрахован от соблазна. – Вы ревнуете? – спросила она, с трудом сумев придать своему тембру голоса игривый тон. Он задержал дыхание, и в его взгляде мелькнуло нечто опасное, что заставило ее оцепенеть на мгновение. – Я наблюдаю, – сказал он наконец сухо, прищурившись. Она хорошо знала этот прищур; он означал то, что он анализирует ситуацию и подбирает нужные слова, что помогут ему добиться того результата, которого он желал. – И делаю выводы, – добавил он спустя паузу тем же невозмутимым тоном. – И что же вы видите? – Женщину, – тихо ответил он и внезапно в его голосе мелькнула тень грусти, – которая способна разрушить любого, стоит ей лишь захотеть. И собрать его заново лишь тогда, когда она сама захочет этого. Она молчала. Лишь пульс в её висках стучал громче, чем дождь, что неспешно лил за окном. Вера наконец догадалась, как вывести его из равновесия; она резко встала с кровати, неторопливо приблизившись к сейфу, что был встроен в стену - незамысловатое устройство, что было приятным дополнением к их номеру класса «люкс». Набрав комбинацию кода, она молча открыла дверцу, и в ее руках оказалась стеклянная колба, внутри которой мерцала алая густая жидкость. Она занесла ее над головой, и, крепко держа в руках, пристально, исподлобья посмотрела на него. Однако, вопреки ее ожиданиям, его лицо не дрогнуло, и красивые линии его носа, скул и губ оставались неподвижными. – Вы же помните, что я могу в любой момент уничтожить ее? – сказала она, и тон ее голоса изменился. Молчание, что воцарилось после, густым туманом окутывало обоих. Наконец, его рот искривился в усмешке. – Вы не сможете, душа моя. Для того, чтобы убить человека, нужно стать убийцей. А вы - не убийца. Вы лишь женщина, которая запуталась. В эпохах. В мужчинах. В себе… – бархат его голоса звучал вкрадчиво и успокаивающе. Она поморщилась; – Я чувствую во всем, что вы делаете, нити, которыми вы стремитесь обвить меня и приглушить мою бдительность, – ее голос звучал резко, точно удар под дых. Он приблизился к ней; она не сделала шаг назад, затаив дыхание. – Все, что я делаю, душа моя… Лишь следствие моей любви к вам. Вы вольны уничтожить меня в любую секунду и превратить мой образ в пыль прошлого одним движением… Но осмелитесь ли вы уничтожить того, ради кого сломали само время? Вера бессильно опустила руки; все еще сжимая в пальцах стекло, что было его шансом на существование подле нее, она опустила глаза и смотрела в одну точку, мимо него, точно ее взгляд преодолевал пространства. – Прожив все мои приключения, лорд Уильямс, я поняла одно, – ее голос звучал обреченно, отчего даже он отвел взгляд, и едва заметная дрожь пробежала по его лицу. – Существует три типа мужчин: тот, который готов спасти женщину, что бы ни случилось с ней, не осуждая ее за это. Тот, что вознесет женщину и поставит ее на пьедестал. И тот, благодаря кому женщина падет в бездну, чтобы запомнить цену страсти. Вы, лорд Уильямс - третий тип. Сдвинув брови, он отвернулся, и его взгляд упал на собственное отражение, что давало большое зеркало над кроватью; в нем он впервые увидел, что время успело затронуть его лицо. Едва заметная, но все же различимая морщина на лбу красноречиво говорила ему об этом. Он попытался вспомнить, сколько зим он провел в этом теле, что досталось его душе волей случая, имя которому - Бог… И его память не позволила отсчитать ему срок. Годы смешались в один бесконечный день, что с момента встречи с ней тянулся, ему казалось, целую вечность, подобно сну, из которого невозможно было выйти. Зеркало показывало ему уставшего человека, который слишком привык к своему образу жизни среди интриг и тайн и к своей эпохе. А его костюм - привычный его телу ансамбль в винных цветах из жаккарда, что чуть мерцал в ярких переливах электрического освещения – напоминал ему всякий раз: он – лишь пазл из другого материала, не подходящего для этого странного времени. – Вам тоже следует одеться, Вера, – тихо сказал он внезапно. – Нам стоит спуститься в кафе; завтрак в компании с Холмсом и Ватсоном поможет нам отвлечь их внимание. Девушка повела плечами, и, спрятав колбу обратно в сейф, тихо юркнула в гостиную, точно не желая больше обсуждать с ним ту тему, что зависла между ними под знаком вопроса. Через пару минут она появилась перед ним, одетая в платье из непривычного его глазу материала в цвет его костюма; странная ткань облегала ее тело, не оставляя никаких надежд мужскому взору на воображение. Хотя наряд был длинным и закрытым, местные швеи пошили его так, точно у них была одна цель: показать взору тех, кто увидит женщину, что надела его, те изгибы женского тела, которые в его времени привыкли прятать от чужих глаз. И такая вольность приводила его в замешательство; неужели женщины этой эпохи так привыкли, что их воспринимают, как объект желания, а само желание настолько обесценилось, что мужчины разучились фантазировать, и теперь женское тело должно преподносится им так открыто? Он замер, глядя на нее; – Вы уверены, что пойдете в этом? Она взглянула на себя в зеркало, и, поджав губы, сухо ответила: – Что вас смущает? – Ваше тело увидят все, – осторожно сказал он, пытаясь подобрать нужные слова. – О, поверьте мне, для моего века это совершенно обычный наряд. Тем более, я сумела найти его с большим трудом; теперь мне сложно выбирать одежду, которую не шьют для меня лично. Он хмыкнул, подойдя к ней ближе и подав руку. – Что ж. Раз так - позволю им смотреть на вас. И пусть наш мистер Холмс потеряет разум, когда увидит ваше тело, спрятанное под этим нелепым куском ткани. Она рассмеялась, и ее смех вонзился ему в уши тысячью острых шпаг.