Ожерелье королевы

Крыша над Парижем встретила их тридцатого октября две тысячи двадцать пятого года; встретила порывом ветра и сотней запахов, что соединились в единый аккорд: пахло свежими круассанами из ресторана внизу, запахом его и ее духов, что смешивался в единый цветочно-пряный аккорд, жареными каштанами, что готовили продавцы на улице, и, конечно же, бензином и асфальтом, еще мокрым от недавнего дождя. Здесь воздух был другим — не просто свежим, а слишком живым, чтобы оставаться безопасным. Париж внизу казался картонным, игрушечным, точно кто-то вырезал и склеил миниатюру города. Линии улиц таяли, фары машин мерцали разноцветными точками. Никаких ограждений.  Лишь ветер и Париж. Запахи города витали повсюду: табак, бензин, дождь, асфальт, жасмин её духов — всё смешалось в странную, пьянящую музыку, которая доносилась с улицы. Ветер бил в лицо, трепал пряди волос. Она подняла взгляд — и впервые за утро ощутила лёгкость. Ни зеркал, ни стен. Только высота. Она подошла ближе к краю, и ветер прижал ткань платья к её телу, словно желая узнать на ощупь изгибы её форм. Холмс стоял позади, не вмешиваясь, наблюдая с тем равнодушным вниманием, в котором пряталась пытливость хирурга. Он вытащил сигарету из черного кожаного кейса, закурил, и, протянув ей вторую, глухо произнёс: — Не передумали? Она уверенно мотнула головой, вслушиваясь в низкий тембр его голоса. Пламя зажигалки вспыхнуло между ними — и на миг осветило их лица, будто старинный фотоснимок, застывший в янтаре времени. Огонь коснулся её пальцев, и в этот миг лорд Уильямс, стоявший подле нее, почувствовал — слишком остро — запах горящей бумаги и дыма. Он не отводил взгляда. Он видел, как она держит сигарету — неуверенно, но с изяществом палача, что точит лезвие. Он хотел крикнуть — не смей! — но понял: поздно. Трое стояли на крыше. Он — прошлое. Она — искушение. И он, третий — зеркало, что показывало обоим их чувства и обнажало их. Ветер гудел, город дрожал, и казалось, что Париж под ними вот-вот сорвётся с орбиты. Она вдохнула — медленно, чуть дрожа, будто училась дышать заново. Дым коснулся её губ полупрозрачными вензелями, точно повторяющими изгибы арок, исчезавших в полупрозрачной дымке внизу. Дым струился туда, где улочки узкими линиями выстроились согласно законам геометрии, в воздух, растворяясь в синем горизонте, что растекался над Парижем, точно росчерк акварельной краски, случайно пролитой художником на бумагу. Вкус дыма был горьким, терпким, почти минеральным — и вдруг вернул ей четкость мыслей. Она выдохнула, и ветер унёс дым — точно молитву, не дошедшую до адресата. Холмс следил за ней. В его взгляде не было ни любопытства, ни вожделения — только интерес исследователя, который видит, как гипотеза становится фактом. Она невольно сделала шаг вперед, желая стать ближе к городу, что открылся ей с иной точки; с той, с которой она еще ни разу не видела его прежде. Ветер ласкал ее волосы, которые в свете золотых лучей утреннего солнца чуть мерцали, а ее лицо, ей казалось, он покрывал поцелуями; точно само время признавалось ей в любви и утешало, жалея о том, что ее судьба затерялась в эпохах. Ветер над Парижем был холоден, но точно мертв. Он напоминал дыхание тех, кто давно умер, но продолжает шептать из-за зеркала. Шерлок стоял у кромки крыши, и всё в нём — разум, метод, логика — отступало, как отступает вера перед чудом. Внизу - там, город дышал миллионами жизней, но наверху - здесь, царила вечность, затаившись в ее глазах. Она стояла на краю, и лорд Уильямс рядом с ней выглядел не как спутник, а как тень — длинная, выточенная временем, слишком правильная, чтобы быть человеком. Она подняла взгляд — и Шерлоку показалось, что глаза её не отражают свет, а поглощают его. В них не было жизни. В них была лишь печаль о прошлом. Он закурил, чтобы скрыть дрожь пальцев, проявленную подкатыющим к нему страхом;  Мысли, что принесла ему интуиция под ритм дыхания Парижа, пугали его отсутствием логики. Дым стлался вдоль ветра, цеплялся за пряди её волос, и Шерлок смотрел на них — на обоих. На то, как их золотые волосы развевались на ветру, и сливались в один сияющий столп света, что мерцал на солнце. И вдруг он понял: если лорд Уильямс — путешественник, пленник времени, то она… Она — само время. «Она не живёт во времени, — подумал он, — она его впитывает. Она пьёт его, как вампиры пьют кровь.» И мысль эта ошарашила его настолько, что он отшатнулся. Она – дитя вечности и она питается не кровью, а мгновениями. Она пьёт тех, кто не умеет ими наслаждаться, и это позволяет ей заставлять тех, кто далек от чувств - чувствовать ее. В ее светлых голубых глазах, холодных, точно небо над Парижем, мелькнула тьма, еще раз подтвердившая ему его догадку, которая пугала его не тем, что была близка к истине, а тем, что была далека от его восприятия мира; точно созвездие Андромеды, свет которого лишь спустя несколько тысяч световых лет достигает Земли. И если время во Вселенной работает так, что свет проникает из прошлого в будущее… То отчего бы и не существовать той, что живет вне времени… Он еще раз взглянул на английского лорда; Англичанин ведь тоже попал в ее сети, потому что раньше не умел любить, осенило его. Он закрыл глаза и услышал снизу, с площади, тихие аккорды танго. Звуки поднимались вверх волнами, достигали их крыши и окутывали их троих — и Шерлок впервые понял, что не просто наблюдает.  Он участвует. Она обернулась. Её лицо было слишком спокойно. Она шагнула вперед; к пропасти, где Париж застыл, точно храня в себе все эпохи; в нем таилась и тень прошлого, и дыхание будущего, но она… Она была вне этих рамок; точно ей принадлежало и будущее, и прошлое одновременно. Шерлок поразился тому, что столь иррациональные мысли просочились в его рациональный ум, и понял - это она тому виной. Она почувствовала легкое прикосновение руки Холмса к своему предплечью; точно он попытался остановить ее. — Здесь высоко. Вы не боитесь упасть? — спросил он тихо. Вера обернулась. Лицо Холмса было лицом судьи, который оглашает приговор. И она знала - виновна. — Нет. Он усмехнулся. — Любопытно. Одни женщины боятся высоты. Другие — падения. Вы, мадам, кажется, будто не боитесь ничего. Она не ответила. Только взглянула вниз. Ей показалось, что город дышит в такт её сердцу. Шерлок смотрел на её руки, на тонкие пальцы, сжимавшие сигарету, и вдруг понял: в этом движении есть нечто ужасающее. Женщина берёт пламя, превращает его в дым — и делает это с той же холодной грацией, с какой ангел обратился бы в прах. Он заметил взгляд Уильямса — ревнивый, отстранённый, исполненный боли. Но теперь и в нём был страх, который теперь был знаком и ему тоже. Страх перед ней. Перед тем, что она хранит. Он понял, что его любовь к ней — не страсть, а зависимость от собственного бессилия перед вечностью. Музыка нарастала. Саксофон выл, точно скорбел о тех, кто пал перед Ней ниц, и знал: их было множество.  И Париж вдруг показался не городом, а гробницей — гробницей, внутри которой таилась красота, что отказывалась умирать.  Красота, что жила вне времен. Великая красота… Его мысли вновь пугали его своей иррациональностью. Он понял; это лишь потому, что она показывает ему то, чего он боялся всю жизнь: Антонима логики. Чувств. Шерлок выдохнул, чувствуя, как табак режет горло, и подумал: «Может быть, бессмертные существуют. Но их клыки — это время. И когда оно впивается в плоть, мы, люди, называем это любовью» Она повернулась к нему. И на мгновение — одно короткое, мучительно прекрасное мгновение — ему показалось, что она видит его насквозь. Что она знает: он всё понял. И именно поэтому её взгляд стал мягче. Музыка внизу гремела все громче, и ветер разрывал её, точно тонкую ткань, но ритм всё равно держался — чувственный, тревожный, медленный. Вера закрыла глаза, обняв себя руками и подняв голову, точно хотела впитать в себя это мгновение. Поглотить его, точно время, что - ей казалось, давно поглотило ее. Лорд Уильямс стоял чуть позади, наблюдая, как её пальцы держат сигарету — неуверенно, с женской грацией, будто это был не табак, а ритуал посвящения. Он произнёс тихо, почти задумчиво: — Эта музыка… не так уж плоха. Для вашего века. Холмс выдохнул дым, не оборачиваясь. — Прошлого, милорд. Это танго, если вам угодно узнать, – сыщик с иронией взглянул на англичанина. Лорд Уильямс поднял взгляд. Его аккуратная линия бровей изогнулась дугой. – Я старомоден, но не неграмотен. Я знаю, что такое танго, – холодным тоном ответил он, покосившись в сторону Веры, которая чуть улыбнулась, словно заметила то, что он пытался скрыть. Холмс повернулся к нему и с иронией в голосе ответил: – Тогда не упустите момент, милорд. Пригласите свою даму; едва ли вам выдастся еще раз такой шанс. Вера опустила глаза вниз; туда, где группа музыкантов, цветными точками едва различимая на улице Парижа, что простиралась под ее ногами, рождала музыку, которая так остро звучала в ее ушах;  Раскатистые аккорды гитары и мелодичный голос саксофона казались ей знакомыми. Где-то она уже слышала этот мотив; там, в другой жизни, с экранов старого кино. Лорд Уильямс не шелохнулся; — Времени всё равно, кто танцует. Оно лишь ждёт, кто первым пригласит его на танец.  Вера, словно не слыша их, шагнула еще ближе к краю. Сигарета в её руке все еще дымилась; и когда она выдохнула в небо очередное облако дыма, лорд Уильямс нашел в своем сознании мысль, которая удивила его; Они дали в руки женщине сигарету, чтобы обострить свои фантазии. Но не поняли — она не их игрушка. Она — фитиль, что разжигает их разум. Саксофон все играл, и его пронзительный голос летел над Парижем, точно птица, вернувшаяся в родной город после дальнего перелета.  Ветер пах табаком, грозой и чем-то ещё — чем-то старым, знакомым, как мгновение, что уже однажды подарило ему знание чувств и было забыто. Он понял, что забыл Ирэн; ту, что показала ему, как можно любить женщину. Но она - Вероника; была совсем другой. Рок Ирэн Адлер был в том, что она уничтожала мужчин намеренно; рок мисс Деверо (он хмыкнул про себя - а настоящее ли ее имя?) - в том, что она уничтожает мужчин, но не знает об этом.  Он собрался с духом;  Он лишь хотел понять, каково это - любить женщину.  И повернулся к Вере: — Мадам, — произнёс он вдруг с лёгким поклоном, протянув ей руку, — позволите? Сигарета едва не выпала из её пальцев. Она посмотрела на лорда Уильямса; тот отрешенно молчал. Лишь тонкая линия его губ дрогнула, и взгляд стал стальным. — Разумеется, — произнесла тихо она. Холмс подошёл ближе. Он не повел её сразу, а выждал, когда музыка достигнет нужной доли; но тут саксофон протянул ноту, от которой едва не дрогнуло его сердце, а ведь он считал, что его у него нет... Он коснулся её ладони. Ветер вдруг поднял подол её платья, что обвил их обоих, обнажив ее ноги; Но он не смотрел на них. Он лишь хотел доказать самому себе: Любить женщину - это наслаждение, а не мука. Его движения были четкими и размеренными, но в них легко можно было считать то, что он прятал от себя годами. Его шаг — как выстрел, её — как ответ. Она смотрела ему в глаза и вдруг увидела в них не азарт, не страсть, не желание, а знание и сожаление, и точно для себя решила — он понял всё. Он смотрел на нее, следил за ее движениями, и сделал единственно верный вывод: Она из его времени, но забыла, каково жить в нем. Ее танец был правильным, но осторожным; она ждала его шагов, и лишь потом шла, и шла так, как будто бы знала, как танцевать танго. Он решил проверить ее; Дал ей шанс сделать па - и она откликнулась, взмахнув ногой в такт, облокотившись на него телом; но неуверенно, точно где-то видела эти движения, но не знала, как их повторить правильно… Но в ее движениях были чувства. Чувства, которые он хотел бы испытать, но понимал - ее чувства не адресованы ему. Она танцевала танго так, как танцевала бы любая женщина из его времени, которая умеет слушать музыку и двигаться в такт; Осторожно, ритмично, красиво. Он вновь уловил аромат ее духов; Горькие цитрусы и сладость розовых бутонов так странно сочетались в них, что он понял, что эти духи не подошли бы ни какой другой женщине, кроме нее… И вновь понял, что хочет доказать себе: Любить женщину - не боль, а наслаждение. Когда все закончилось, Париж под их ногами замолчал. Лишь дыхание ветра, дым, рассвет. Холмс отступил на шаг. — Последнее танго в Париже, — сказал он негромко, — вы, вероятно, уже и не помните название этой мелодии… – он посмотрел на Веру без страсти, но с сожалением. Лорд Уильямс улыбнулся — холодно, как человек, который уже принял приговор. Вера посмотрела на них обоих, и вдруг поняла: она между ними — не женщина, не выбор, не союз. Она — граница между веками. И шаг назад или вперёд теперь означал одно и то же — падение. – Мне лишь интересно одно, мистер Холмс… – сказала она, и ее тихий голос звучал грустно, – мое ли это танго последнее… Или ваше… *** Когда они вошли в ресторан, воздух внутри показался им слишком плотным. Свет приглушился, и они, трое, приостановились, словно пытались удержать дыхание. Официант появился вновь, скользя между столами, как тень, и на подносе — бутылка шампанского и бокал рома. Шампанское чуть сияло в полутьме. Ром искрился рыжеватыми бликами, и блестел в стекле стакана, простого и грубого. Официант поклонился, остановившись возле них; — Мадам, — начал он тихо, с уважением, — комплимент от гостя, к сожалению уже покинувшего зал. — Это Leclerc Briant Cuvée Abyss — выдержанное шампанское, мадам.  Шерлок причмокнул, нагнулся к меню, и, найдя нужный пункт, присвистнул. – Удовольствие ценой в тысячу евро. Ваш поклонник, должно быть, пират, раз так легко расстается с подобными суммами… Он сделал паузу, словно ожидая реакции Веры. Та молчала, но в ее глазах читался не страх - ужас. Она пыталась сохранить самообладание, не подать виду… Но холод, пробежавший по ее спине, и пот, выступивший на лбу, выдавали ее. Официант тем временем продолжал, точно не замечая ее реакцию; — Эта особая партия томилась под морской водой. Шампанское выдерживалось в заливе Ла-Манша, на глубине шестидесяти метров, в океанском течении, чтобы впитать аромат морской соли. Это не просто шампанское, мадам. Это напиток, что ждал своего часа в глубинах морских вод. И теперь он - перед вами. Молодой человек выверенным жестом поставил перед ней бутылку; темно-синее стекло с выпуклыми формами, которые искрились, точно бутылку и впрямь недавно вытащили из морских вод и теперь на ее стекле мерцала соль, загадочно поблескивало серебром в полутьме ресторанного зала. Затем он повернулся к лорду Уильямсу: — А вам, милорд — ром, особой выдержки тысяча семьсот семьдесят восьмого года марки Mount Gay. Старейшего дома, который сохранил свое имя и по сей день. Гость сказал, что вы поймете его выбор. Он поставил перед ним бокал рома, янтарного цвета, точно песок в свете заката. Вера медленно перевела взгляд с официанта, который, казалось, совсем не понимал, отчего они оба - она и лорд Уильямс - замерли, точно их поразил гром. Гром, имя которому - капитан Питер Блад. – Питер здесь, – прошептала Вера, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Он следит за нами.  Её сердце застучало. Она знала, что это не просто подарок — это вызов. Её пальцы дрогнули, но она крепилась. Вера медленно преподнесла бокал с шампанским ко рту; в нос ей ударил аромат морской соли и дыма, что остается после выстрелов; Она хорошо знала этот запах. Она хорошо помнила море, с которым ее познакомил тот, кто посмел вернуться в ее жизнь тогда, когда, ей казалось, она забыла о нем… Лорд Уильямс беспристрастно принял рюмку и сделал глоток. Ром обжёг ему горло, точно яд, и он причмокнул губами после, как человек, который привык скрывать истинные эмоции. Его губы чуть дрогнули. Шерлок же лишь наблюдал за ними, и в его взгляде мелькнула тень догадки. Он видел, как Вера подносит бокал к губам, как её дыхание — лёгкое, почти тонкое — готовилось к вспышке. Но прежде, чем она сделала глоток, он произнёс тихо, но отчётливо: — Ром с Барбаросса, шампанское из морской пены… Кажется, мадам, ваш поклонник и вправду пират.  Она замерла. Шампанское блестело между ними, и в глубине бокала сверкали пузыри, словно пена бушующих морских вод. Вкус первого глотка был солоноват; лёгкий привкус йода, минералы, тень ветра. Она почувствовала — это шампанское несёт в себе память морей, и память того, кто исчез. Словно он вырос из морских пучин; внезапно, тогда, когда она начала забывать его – и напомнил о себе, о том, что было между ними… Как же это было похоже на него! Не дать отпустить, не дать проснуться от тех чувств, что они когда-то делили… – Что ж. За прошлое, которое настигает нас тогда, когда мы стремимся его забыть, – сказала она, и осторожно прикоснулась каймой бокала к стакану лорда Уильямса. Лорд Уильямс посмотрел на неё, и в его взгляде вспыхнула искра — не вожделения, ужаса. Он, точно испытывая жажду, приложился к стакану, выпив его залпом и с треском поставил его на стол. – И за настоящее, которое идет рука об руку с прошлым, – сказал он после, и мелькнувший блеск в его глазах выдал крепость напитка, что теперь бурлил в его крови. Шерлок, хмыкнув, поднес ко рту чашку с капучино. – И за будущее, которое туманно и неизведанно, – сказал он, и, прищурившись, посмотрел на обоих. И вот, из приоткрытого окна, точно извиняясь за вторжение, до их ушей вновь донесся уже знакомый мотив; несколько нот, которые позволил себе повторить саксофон, точно настраиваясь.