Ожерелье королевы

Идея выкупить два купе класса люкс казалась ей странной, однако аристократические привычки Брайана ее не раздражали, а, скорее, интриговали. Даже в дороге, которая от силы занимала теперь два часа - в старом веке им пришлось бы ехать в карете около суток, он не мог допустить и мысли, что ему придется ехать в одном вагоне с «простолюдинами». Этот жест, такой типичный для него, был ей отчасти понятен; она знала, что он принадлежал веку, в котором была четкая иерархия и все ей подчинялось; веку, в котором люди его сорта никогда не пересекались с «обществом», и оттого он так был шокирован новым временем- в котором границы, выстроенные в его эпохе веками, рухнули, и теперь все были равны; и даже те, кто мог позволить себе роскошь, не обязательно принадлежали к высокому происхождению. Она видела это по его глазам, в которых читался ужас и даже некоторое отвращение, когда мимо них шли простые люди; обычные женщины и мужчины, которых в этом веке не называли «крестьяне» или «народ», а обращались к каждому по имени и выдавали им паспорта. По его лицу было видно - все это казалось ему излишней вольностью, а на самом деле она понимала, что он боялся лишь одного: что все то, к чему привыкло его сознание, в этом времени перевернулось с ног на голову, отразилось в искажении, точно в зеркале. И свое лицо - с правильными чертами, выразительными скулами и высоким лбом - он часто противопоставлял лицам тех, кого встречал в этом веке. Их лица были другими; простыми, иногда - ассиметричными; временами - с признаками примеси других наций (яркий показатель того, что теперь границы, за которые в его веке страны воевали десятилетиями, были стерты с лица земли), а чаще - грубыми, и не отражающими наличие интеллекта, и в этом он видел не процветание, а упадок. Век, в котором все сошлось к тому, что деньги были главным преимуществом, а их наличие в глазах общества давало все возможности, был ему чужд. И он едва ли хотел, чтобы этот век был его последним пристанищем… Вера осторожно взяла его за руку и они зашли в вагон, встретивший их холодным мерцанием металла и запахом кофе. Теперь ей казалось, будто он мог исчезнуть в любой момент; оттого она не упускала возможности прикоснуться к нему, и каждое прикосновение было для нее точно якорем - нет, это не сон, он и вправду здесь, рядом.  Шерлок быстро запрыгнул на ступеньку поезда, и, зайдя следом за ними в вагон, дождался, когда его догонит Ватсон, который замешкался на перроне, так как проводник захотел проверить его документы. – Вы служили? – спросил он, заметив отметки в его паспорте. Ватсон кивнул. – Афганистан… – протянул проводник, в котором читалась армейская выправка,  – Капрал Эдинсон. Мы с вами были в одном полку, – отчеканил он, протянув Ватсону руку. Доктор Ватсон присмотрелся к нему, и, вспомнив знакомые черты, дружески похлопал его по плечу. – А как вы оказались в Париже, капрал?  – Жена, сэр. Я встретил француженку после службы. И вот, уже десять лет живу жизнью обычного Парижанина. Ватсон вскинул брови, и, улыбнувшись, протянул: – Занесло вас, однако, капрал. Капрал в форме проводника, что смотрелась на нем несколько иронично - словно грань между воином и мирным жителем была стерта, однако в его глазах еще оставалась та самая тень, что жила во взгляде тех, кто хорошо знал, что такое война, тем временем посмотрел мельком на Шерлока и Веру, и придирчиво - на лорда Уильямса. Капрал замер, будто увидел в его взгляде нечто знакомое. То, что может увидеть лишь тот, кто хорошо знал ту, иную сторону мира, в которой война была неотъемлемой его частью. – Ведь вы тоже служили, сэр. Я знаю эту выправку, – сказал он ему. Тот расправил плечи. – Служил. И не раз.  – Но не в Афганистане. Я бы вас запомнил. – Если я начну перечислять все битвы, в которых принял участие - мне не хватит пальцев на руках. Капрал прищурился. Он поджал губы, точно от неловкости, и Вера потянула лорда Уильямса к вагону; ей хотелось избежать странного разговора, а еще она боялась, что он сболтнет лишнего. *** Поезд летел, точно мысль — быстрее звука, быстрее логики. Металл стен звенел тихо, точно струна, натянутая между эпохами. Вера сидела неподвижно, но внутри ее все кипело; мысли сбивались, и главным лейтмотивом в них был страх; цепко, медленно, он подбирался к ней, точно туман над Парижем. Страх перед будущим. Страх потерять то, что она только что обрела и чему научилась; Выбору и любви. Она слышала только ритм — мерный, но сбивчивый: тук-тук, тук-тук. Это был не стук колёс. Это билось сердце Брайана. Он сидел напротив, с закрытыми глазами, выпрямившись, будто вновь хотел заставить время подчиниться его воле. Но знал: в этот раз все будет иначе. Её взгляд скользил по его лицу — правильному, словно выточенному из мрамора, — и в каждой линии чувствовалась боль века, к которому он принадлежал. Он был неподвижен, но от него исходило напряжение — не физическое, а внутреннее, как у человека, что боится не смерти, а мгновения перед ней. Вера не выдержала напряжения, что витало между ними. Она встала, и шаги её — лёгкие, но решительные — отозвались в металле пола. — Куда вы? — тихо спросил он, не открывая глаз. — Я ненадолго. Хочу заказать кофе… — ответила она. — Или сбежать? — фраза, казалось, была сказана в шутку, но в ней пряталась ревнивая горечь. Она не ответила. Выйдя в коридор, Вера ощутила движение воздуха — пахнущего кофе, железом и чем-то горьким, как воспоминание. Из окна на противоположной стороне вагона открывался вид на Сену. Река сияла под лунным светом, её изгибы казались нитями времени, вплетёнными в ткань города. На мгновение ей показалось, что Париж дышит ровно в такт её сердцу. Она облокотилась о поручень, прижала ладонь к стеклу — и сквозь собственное отражение увидела движение. Она обернулась, ощущая, как тревога давит на виски. В конце вагона — тень. И камзол с серебряной вышивкой не оставлял никаких сомнений: перед ней - он. Сначала она решила, что это игра света — блеск от фар встречного состава, — но тень не исчезала. Он стоял неподвижно. Он смотрел прямо на неё. Тем самым взглядом, что она очень хорошо помнила.  Так, как смотрел прежде… «Питер…» Его имя вспыхнуло в её сознании, как поцелуй, что она подарила ему на прощание. Мир вокруг на миг потерял звуки. Поезд, казалось, замедлился. Шторы дрогнули от набегающего сквозняка — точно кто-то прошёл мимо. Вера сжала пальцы. Она отступила, не отрывая от него взгляд — тень двигалась, теперь - уже ближе. Камзол сверкал серебром, точно волны океана под лунным светом, и запах соли, старого рома и моря ударил ей в нос. Сердце забилось сильнее. Она почувствовала, что тело откликнулось прежде, чем разум успел понять: она скучает по нему. По его заботе, с которой он не раз вытаскивал ее с того света. По его голосу, которым он говорил ей «люблю».  По его прикосновениям, что были прикосновениями не короля, требующего подчинения, не английского аристократа, привыкшего сохранять границы даже в постели, а пирата, который живет по законам свободы. Но она понимала - все это в прошлом. И вернуть это, значит - сделать шаг назад и признаться в собственной слабости. — Вера? Голос Брайана за её спиной вернул ей дыхание. Она обернулась. Он стоял в дверях. Его взгляд был прежним; строгим, холодным, и всё же… Почти человеческим. Бархат его камзола переливался оттенками бордо, и стягивал его плечи, ровные, широкие, застывшие в выправке, заученной годами службы. Она понимала - он не просто так сказал о войнах, там, на перроне. Для него войны и сражения были той частью жизни, которой в его веке не было принято хвастаться. Он был из того сорта людей, что понимали - быть на войне, значит - уметь убивать. А это не тот навык, которым стоит гордиться… — Мне показалось… - сказала она тихо, точно опасаясь, что ее видение станет реальностью. — Что? — шагнул он ближе. — Что он здесь. Питер. Он молча подошел к окну. Сена мерцала, точно зеркало. Ни тени, ни силуэта. Лишь отражение мчащегося поезда, который, казалось, уносил их прочь от старого века - к новому. Он посмотрел на неё, и глаза его были стальными, холодными, но на мгновение ей показалось, будто в них мерцало нечто живое. Тот же страх, который ощущала и она… — Призраки приходят не для того, чтобы пугать, — произнёс он, тихо, почти ласково.  — Они приходят, потому что их еще не отпустили. Она сделала шаг к нему. — Вы ревнуете, милорд? — Я ревную к прошлому, — ответил он, и в голосе его впервые прозвучала боль.  — А оно, я вижу, живее нас обоих. Он хотел коснуться её руки, но в этот миг вагон дрогнул. Они оба повернулись к окну. Поезд нырнул в туннель, и тьма, на мгновение поглотившая свет, отразила их лица в стекле. Но отражения были другими. Он — в старинном ярком камзоле. Она — в багровом платье из тяжёлого бархата. А между ними, в глубине отражений — всё тот же силуэт Блада. Он стоял, будто между ними и временем. И, когда вагон выехал из туннеля, отражение исчезло. — Вы это видели? — спросила она, дрожа. Брайан сжал её руку. — Видел, — сказал он глухо.  — И если это сон — пусть длится. Потому что в нём я всё ещё жив. Вера закрыла глаза и прижалась к нему. Стук колёс становился быстрее, будто поезд мчался не к Версалю, а к самой судьбе. – Вернемся в купе. Нам повезло, что Шерлок и Ватсон едут в конце вагона, иначе он бы считал наш страх перед прошлым… – пробормотал Брайан, осторожно дотронувшись до ее плеча. В этот раз она была одета иначе; то платье, что так интимно показывало ее тело, он порвал на ней в порыве страсти за несколько минут до выхода из отеля, отчего они едва не опоздали, и ей пришлось купить новый костюм в ближайшем магазине; При входе в него сияла черным вывеска: Chanel И она опасалась в него заходить, заявив, что там очень дорого. Но чем для него были деньги этого мира? Лишь пылью, которую он был готов развеять в прах. Хотя, признался он самому себе, то платье цвета запекшейся крови, что так открыто показывало всем изгибы ее тела, он сделал непригодным к носке нарочно, так как не хотел, чтобы кто-либо смотрел на то, что он считал недостойным чужих глаз. Ее новый наряд состоял из короткого пудрового жакета и юбки чуть выше колен; костюм выглядел на ней строго, но нежно, а шелковая блуза оттенка чайной розы, украшенная нитью жемчуга, подчеркивала цвет ее кожи. Было в этой одежде нечто чопорное, британское, строгое, но одновременно - нежное и привлекательное. Длина юбки не оставляла полета для фантазии. Он смотрел на неё, и чувство едва сдерживаемой страсти смешивалось с тоской: каждая деталь её тела, каждое движение казалось ему последним, как если бы время растворялось в его взгляде. Он знал, что любоваться её ногами можно было бесконечно, и закрывал глаза на длину юбки, чтобы не потерять самообладание…  Пока не потерял его полностью. Они нырнули в купе, закрыв за собой дверь на щеколду. – Сколько у нас времени? - спросила она, уткнувшись носом в его волосы и вдыхая их запах. – Вечность, которая слишком коротка для того, чтобы ее считать, – ответил он, нежно дотронувшись пальцами до ее лица. – Поцелуйте меня, Брайан. Я хочу, чтобы вам отпустили грехи. Ведь исповедь так необходима перед… – Перед тем, как я исчезну? Вы говорите так, точно уже похоронили меня.  Она поджала губы, но ее взгляд, светлый, открытый, полный страха - не за себя, а за него, заставил его отбросить сомнения в ее искренности. Он внимательно посмотрел на нее, словно хотел запечатлеть ее черты в своей памяти - памяти, которая, он знал, может теперь исчезнуть в любое мгновение, растаять, словно лед в оставленном ведре с шампанским. — Non Deus me punivit, sed Amor. — Amor ipse est Deus, milord.* И их губы встретились.  Поцелуй был влажным, долгим, обжигающим огнём, который выжигал маски, оставляя лишь их тела, что дрожали от страсти.  Каждое движение было осторожным, точно дыхание увядающего сада, каждый вдох — напоминанием о тленности и о том, что это, быть может, их последний дар друг другу. Они сгорали вместе, в любви, которая была для них одновременно наказанием и прощением.