Ожерелье королевы

Стук колёс поезда был монотонен, но внутри Веры всё звенело — ей казалось, будто каждая клетка её тела превратилась в стекло. Воздух стал вязким, комната поплыла. Она ощутила резкий запах железа и кофе — и вдруг всё вокруг сжалось, словно пространство утратило плотность. Мир качнулся. — Брайан… — прошептала она. Губы побледнели. Пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, дрожали. Он мгновенно оказался рядом, подхватив её, не дав упасть. — Вера? Вам плохо? — в его голосе впервые слышался не приказ, а страх. Она попыталась что-то ответить, но язык не слушался. Перед глазами мелькали пятна, расплываясь, как акварель под дождём. Брайан рванулся к двери, распахнул её — так, что металл застонал. — Доктор! — его голос разнёсся по всему вагону. — Доктор! Моей невесте нужна помощь, ей плохо! Первым показался Ватсон — со стетоскопом, аккуратным движением пригладив коротко подстриженные волосы. Он шёл быстро, почти бегом. За ним, из соседнего купе, вышел Блад. Он появился из тени, как волна, которая внезапно вырастает на морской глади. В привычном черном камзоле с серебром, с привычным блеском в глазах. На мгновение он показался им призраком — ожившим напоминанием о прошлом, что вернулось взыскать долг. Но Ватсон уже был возле Веры. Профессиональным движением он измерил пульс, приложил ладонь к её лбу, и, нахмурившись, сделал вердикт: — Давление. Резкий скачок. Нервное, судя по всему. Или гормоны. Он достал из кармана маленький блистер, быстро выдавив белую таблетку. — Растворите под языком, мадам. Через минуту отпустит. Вера послушно выполнила, чувствуя вкус горечи — знакомый, как вкус возвращённой жизни, как отрывок из прошлого. И действительно — мир постепенно становился устойчивее. Воздух сгущался, краски возвращались. Она глубоко вдохнула, взглянув на доктора. Блад наблюдал, не отрываясь. Он впервые видел лекарство, которое действовало быстрее молитвы. Без крови, без мук. Он смотрел на Ватсона так, будто видел колдуна, приручившего саму смерть. «Вот она, настоящая ценность любого века» — подумал он. «Не золото, не железо. Не шутки с временем… Медицина» Он вдруг понял, что здесь — в этом странном мире, полном стекла и огней, — Вера может быть в безопасности. И впервые с момента перехода через время его охватило не желание вернуть, а страх потерять. Ватсон, удовлетворённо кивнув, собрал приборы. — Всё в порядке, милорд, — сказал он, бросив взгляд на Уильямса.  — Давление нормализуется. И, взглянув на Веру, мягко добавил:  — Вам нужно отдыхать. И я бы посоветовал…  Он осторожно взял девушку под локоть, что-то шепнув ей так, что его услышала лишь она. Вера замерла, ее глаза округлились. Но она кивнула, и, точно испуганно взглянув на лорда Уильямса, неспешно выпрямилась и села. Тишину нарушил холодный голос Шерлока, стоявшего в дверях. — Вот и вышел из тени ваш загадочный поклонник, не так ли? Вера подняла взгляд — и впервые позволила себе дрожь в голосе: — Не поклонник... – протянула она, и Блад перебил ее: – Муж, - сказал он сухим голосом. Холмс вскинул брови. — Интригующе. — Бывший муж, — добавила она резко, словно отрезая прошлое. – Еще более интригующе, – на лице Холмса отразилась тень иронии, так присущая его складу ума. Блад сделал шаг вперёд, его глаза метнулись к ней, и в этом взгляде было всё — боль, ревность, тоска. Но прежде, чем он успел сказать хоть слово, Брайан положил ему руку на плечо. — Выйдем, капитан Блад, — произнёс он негромко, но жестко и уверенно.  — Назрел разговор. Вера приподнялась. Цвет вернулся на её щеки, дыхание выровнялось. Она подалась вперед, пытаясь встать, но Блад повернул голову. Его голос стал низким, мягким, но в нём звучало предупреждение: — Этот разговор не для женских ушей, мадам. Холмс, наблюдавший их молчаливую дуэль взглядов, ухмыльнулся краешком губ. Он всегда знал — где сердце, там тайна. И где тайна — там любовь. Когда оба мужчины вышли в коридор, оставив за собой тяжёлую тень, он осторожно сел напротив Веры. Она всё ещё дышала неровно, но глаза её, теперь полные жизни, смотрели на него с ожиданием. — Кажется, я распознал ваш талант, мадам, — сказал Холмс, тихо, почти с уважением. Она подняла глаза, вопросительно взглянув на него вместо ответа. Он улыбнулся едва заметно — не насмешливо, а, скорее, печально. — Вы удивительным образом собираете вокруг себя мужчин, мадам. Особенно тех, кто не умеет любить. Она подняла на него взгляд, и Холмс изумился; ее глаза смотрели на него с вызовом, но не говорили о страсти, которую в них явно видели другие мужчины. Это было желание свободы, независимости - того, за что женщины боролись веками. - А вы, мистер Холмс? Умеете любить? Ее слова прозвучали с вызовом, на который он не смог дать ответ. Он встал, откинув полы пальто, и добавил, глядя в сторону; туда, где в невысоком зеркале, что было встроено в железную дверь, отражались ее глаза - светлые, смотрящие в будущее со страхом: — Осторожнее, Вера. Такие мужчины не делят женщину — они делят между собой вечность. *** Поезд летел сквозь пространство, как стрела, выпущенная из тетивы, что была соткана из самого времени. Ветер рвал небо в клочья, высекая из искр молний собственный ритм, — и казалось, будто сам воздух дрожит от напряжения. Лорд Уильямс стоял на подножке вагона, его пальцы — холодные, но уверенные — сжимали поручень.  Внизу мелькали огни предместий Парижа, за ними — сумрак, бесконечный, точно его мысли. Из этого сумрака, точно сотканный из его страха, появился силуэт — высокий, с походкой человека, который не просит разрешения у судьбы. Он сделал шаг вперед, и ветер коснулся его черных волос, а алый, точно кровь, луч закатного солнца упал на его лицо, отчего вспыхнули огнем его глаза — синие, глубокие, будто в них жили все океаны, в которых он промышлял. — Я давно хотел оставить печать на вашем лице, — тихо произнёс он с усмешкой.  — Не боитесь, что я испорчу его, милорд? Ведь ей оно нравится. Блад шагнул ближе, сжав кулаки. Он глядел исподлобья- так, словно был готов в любой момент наброситься. Лорд Уильямс даже не сделал шаг назад; он выпрямился, и молча улыбнулся. Той улыбкой, которая - он знал это - раздражает Блада. Ведь пираты не умеют улыбаться… — Право, единственное, чем вы можете соблазнить женщину — это ваше тело. Лорд Уильямс едва заметно хмыкнул и увернулся от первого удара. — Вы знаете, что в её мыслях — я, и оттого держите на меня зло, — произнёс он спокойно, глядя прямо в глаза соперника. — Но я вызвал вас не для драки. Блад снова метнул кулак, и снова лорд Уильямс мгновенно увернулся; действия Блада были быстрыми, действия лорда Уильямса - еще быстрее. Казалось, оба сцепились в схватке - но не друг с другом, а с временем. Металл под их ногами дрожал, мчался поезд. Но оба, казалось, не замечали этого, и вопреки всем законам физики и времени, держались на ногах. Драка была опасной, быстрой, точно схватка двух птиц, что дерутся за небо и женщину. — Вы в её мыслях, да, — процедил Блад, выждав, когда соперник устанет.  — Но вы также знаете, что её сердце принадлежит не вам. На этот раз ударил лорд Уильямс. Блад отшатнулся, едва не сорвавшись с крыши, но удержался, пригнулся вниз, точно стремясь удержать равновесие, и, резко выпрямившись, прямо посмотрел на него — тем самым взглядом, от которого у любого стыла кровь в жилах; от моряков до вельмож. — Вам известно, почему она ушла от вас, — сказал наконец лорд Уильямс, тяжело дыша.  — Так зачем же вы снова здесь? Блад вдруг исказил тонкие губы в оскале. В его руках сверкнул серебром механизм; повернув щеколду, он секунду спустя оказался за спиной соперника. И, воспользовавшись его растерянностью, схватил за шиворот и рывком прижал к себе, шипя сквозь зубы: — Что, милорд? Не любите, когда ваши же приемы играют против вас? - проговорил он. Лорд Уильямс, даже будучи в его хватке, не удержался от ироничного ответа; и хотя ответил он лишь с помощью мимики - это хватило для того, чтобы Блад потерял самообладание и, сжав его камзол, пригнул соперника к пропасти; мчащийся поезд едва удерживал обоих;  Блад, глядя, как даже перед пропастью его противник не меняет выражение лица, в смятении ослабил хватку… Но лорд Уильямс не вырвался. Его взгляд изменился. «Игрок потерял вкус к игре» - пронеслось между тем в мыслях у Блада, и тот, точно догадавшись, что больше нет смысла показывать преимущество через силу, отпустил его и отшатнулся. – Вы не сопротивляетесь. Устали от игр, милорд? – спросил он его, замечая, что и в его собственном голосе слышна усталость. Та самая, что появляется в конце жизни. Та самая, которую он очень хорошо знал - потому что видел ее в глазах Людовика. Пират в нем желал мести и ликовал от того, что противник в ловушке и понимает это. Врач же - не давал повода для радости, а пробуждал желание излечить от той боли, которая хорошо была известна ему самому. – Вижу, вам нравится держать все под контролем, капитан Блад, - с ноткой грусти сказал наконец оппонент. Блад сжал тонкие губы. – Я вернулся для того, чтобы вывести вас на чистую воду, милорд. Но вижу, вы сами в западне… Бог наказывает вас за то, что вы разрушили наш брак с первого дня - с того момента, как ввязали в это Анжелику. — Красивых женщин стоит называть по имени, вы правы, — процедил сквозь зубы соперник, холодно глядя ему в глаза. — Но всё же, вы украли то, что принадлежит мне. Не я. — А вы украли то, что принадлежит мне, — ответил Блад, и его голос сорвался на последнем слове; — Её. Между ними воцарилась пауза. Оба смотрели друг на друга, точно в зеркало; зеркало, в котором каждый из них видел одно: страсть, которая уничтожала обоих. — Так раз вы здесь ради неё, — ответил лорд Уильямс, с трудом вдыхая воздух, — то позволите ли вы наконец выслушать, зачем я позвал вас? Или мне стоит объяснять на пальцах, что мне невыгодно идти к вам в руки, особенно учитывая щепетильный момент, о котором вам еще, я полагаю, неизвестно? Блад чуть прищурился. — Какой момент? Брайан выдержал паузу. Он не знал, зачем это говорит, но почувствовал, что это — единственная его защита. Он видел, как вздуваются вены на жилистой шее Блада, как синие глаза становятся темнее. "Я должен выбить его из равновесия,"*— подумал он, «Он увидел мой страх. Никто не должен видеть его» — Вера беременна. Слова прозвучали глухо, почти как выстрел. Блад не шелохнулся, не исказил лицо. Ни один нерв не дрогнул в нем. Но в его груди в этот момент что-то оборвалось — не от ревности.  От осознания поражения. — Я заметил её поведение за завтраком, в то утро, — выдавил он наконец.  — Но подумал, что вы снова используете её, как сосуд. Брайан прищурился, поджав губы. Он сделал паузу, точно не хотел сперва отвечать…  Но все же ответил: — Нет. Теперь в этом нет необходимости. Машина сломана. Ей пришлось перенести нас слишком далеко, и механизм не выдержал. Блад выпрямился; холодный ветер свистел в его ушах, смешивая все мысли в одну: «Ребенок. Ребенок, который мог родиться в любой другой момент. Но почему сейчас? Почему именно так?» — Так вот зачем вам ожерелье… — Да, — ответил Брайан.  — Это единственный путь назад. Но он будет невозможен, если Шерлок пойдёт дальше. Он уже близок, он знает, кто мы, но ему не хватает доказательств. А нашу тайну нельзя раскрывать — власти этого века не должны знать о тайне времени.  Это слишком опасно… Молчание между ними стало гуще тумана. Колёса под ними били в унисон, точно сердце бешеного зверя. Ветер развевал их волосы: Его, Блада - цвета вороного крыла и серебра от уже приступившей седины. Его, Брайана - цвета расплавленного золота, сияющие багряным в лучах заката; Ветер трепал их камзолы: Его, Блада - черный с серебром, точно вне моды. Его, Брайана - бордовый с золотой тесьмой; образец стиля его эпохи. — Полагаю, — сказал наконец Блад, — вы предлагаете мне сделку. — Да. — Полагаю, я должен запутать этого сыщика. — Да. — Полагаю, ребёнок в её утробе — ваш? — голос его сорвался, и он резко отвернулся, чтобы не выдать боль. Брайан сжал губы и отвернулся. Он понимал - еще нет четкого подтверждения…  Он не мог ответить прямо. — Я не уверен, — сказал он тихо.  — Вы знаете о её близости с королём… после всего. Блад молчал. Ветер пронизывал его до костей, но жар ревности и горечи внутри был сильнее холода. "Женщина," — подумал он.  «Женщина — самая прекрасная из загадок и самая жестокая из напастей. Она делает из нас героев и разрушает нас же. Но без неё — жизнь пуста, точно корабль без ветра." Он перевёл дыхание и посмотрел на Уильямса. — Хорошо, — произнёс он наконец.  — Я соглашусь. Не ради вас. Ради неё. Они шли обратно в вагон молча. Ветер стих, воздух вновь пах дождём и металлом. Стук колёс был почти музыкой — ритм, что отбивало само время, неумолимо и ровно. Двое мужчин, два мира, два века — шли рядом, не глядя друг на друга. И каждый думал об одном: «Она — причина всего.» Блад — потому что всё ещё любил. Уильямс — потому что знал, что без неё всё потеряет смысл. Вдали, за стеклом купе, свет дрогнул. А Париж остался позади — точно последний аккорд танго, исчезнувший в ритме скорого поезда.