Ожерелье королевы

В мире без интриг и дворцовых тайн женщине, которая выросла в столь авантюрной среде, живётся скучно и некомфортно. Когда жизнь превращается в ровную, прозрачную гладь, где никто не строит козней, где улыбки не скрывают яда, а взгляд не предвещает предательства, — душа, привыкшая к опасности, начинает задыхаться. Без зависти, без соперниц, без той тонкой игры, в которой каждое слово весит больше, чем золото, и каждый жест может означать приговор или прощение, — женщина, некогда ощутившая себя хозяйкой собственного блистательного мира, чувствует себя брошенной на пустой берег. Она пыталась убедить себя, что это и есть счастье: просыпаться в доме, где никто не шепчется за спиной; обедать с теми, кто не желает ей зла; смотреть на закат, не думая, чья рука выдернет шпагу из ножен в попытке убить ее. Но дни шли за днями, и в этой тишине рождалась тоска, сродни болезни. Мир без коварства, без риска, без запаха придворных духов и пудры, без шелеста юбок по мрамору и шёпота в полутьме коридоров, казался ей безжизненным. Она ловила себя на том, что скучает по яду — не смертельному, а сладкому, тому, что тек по венам, когда интрига удавалась. Каждая женщина, вкусившая власть над сердцами и судьбами, знает: власть опьяняет сильнее вина. И даже если ты отказываешься от неё, она не отпускает тебя. Она живёт в тебе, как тень — невидимая, но вечная. И где бы такая женщина ни оказалась — среди простых людей, под открытым небом или на ярмарке, даже если это - ярмарка тщеславия — она всё равно будет ждать, когда кто-то вновь скажет: «миледи, ваш выход», и подаст руку, уводя обратно в тот мир, где жизнь горит ярче, чем сама звезда на гербе ее рода. И теперь, когда за кормой оставался запах моря, а впереди — линия берега, на которой под солнцем вырисовывались шпили Марселя, она уже знала: она возвращается не домой. Она возвращается к самой себе. К женщине, которая умела быть и святой, и демоном. К жизни, где каждый поцелуй — обещание, каждая улыбка — слухи, а каждый вздох — начало новой драмы. Марсель встречал её шумом, запахами и жизнью. Порт гудел, как огромный улей: матросы перекрикивались, канаты скрипели, мачты тянулись к небу, точно руки тех, кто взывал к забытому богу. Соленый воздух резал горло, солнце, прорываясь сквозь марево, касалось кожи, и всё вокруг — движение, крик, ритм — дышало тем, чего ей так не хватало: хаосом. Она стояла на палубе, прижав к груди шляпку, и ветер трепал её волосы, будто напоминая: ты снова во власти судьбы. Шум толпы, звон металла, крики торговцев с прилавков на причале — всё это било в виски, опьяняло. И, странное дело: чем ближе к берегу подходил корабль, тем отчётливее она чувствовала: она возвращается не в страну, а в собственную легенду. Потому что легенды не умирают — они просто ждут своего часа. С берега тянуло ароматом лаванды и дегтя, специями и рыбой — тем вечным коктейлем портовой жизни, который всегда казался ей куда честнее придворных духов. Здесь никто не играл роль — каждый боролся за выживание. Но и в этом она видела красоту: борьба — это жизнь, и только слабые ищут покой. Сильные же ищут сцену, на которой смогут вновь сыграть свою роль. Она сошла по трапу легко, почти гордо, неся себя так, будто ступала не на пыльный камень, а на мрамор Версаля. Толпа на мгновение притихла, как всегда бывало, когда в людской массе появлялось нечто, что не принадлежит ей. Слишком прямая осанка, слишком глубокий взгляд — в нём не было ни страха, ни смущения, лишь ожидание. Мир, лишённый тайн, был мёртв; теперь она снова чувствовала, что дышит. Марсель не знал, кто сошёл с корабля, — женщина, беглянка, падшая, героиня или будущая интриганка, — но она знала, кто она. Она возвращалась к игре, в которой ставки всегда высоки, а выигрыш — сама жизнь. И, глядя на белые дома, выстроившиеся вдоль залива, подумала: “Я снова на сцене. А значит, спектакль продолжается.” В Марселе она не планировала оставаться надолго; этот город, со своей почти пасторальной простотой, хоть и был центром жизни для тех, кто прибывал во Францию со всех уголков света, был слишком мал для ее грандиозных планов. Расставшись с прошлым, о которое разбились ее ожидания - точно старое зеркало дало трещину и показало ей, что тот, о ком были все ее мысли, слишком изменился за годы расставания и теперь стал чужим для нее, она с трепетом смотрела в будущее. Ей было сложно смириться с поражением в любви; и хотя де Пейрак был и останется мужчиной всей ее жизни, она четко понимала: их миры теперь слишком разные для того, чтобы объединиться в один мир - их общий. Их дороги разделились; и этот эпизод дал отпечаток на ее жизни, и теперь она шагала по улицам Марселя, понимая: она изменилась. Город казался ей родным, обнимал своей теплотой, щекотал ее обоняние ароматами специй и цветов, но тем не менее, давил на нее узкими улочками и стенами домов, стоявшими между собою так близко, что порой едва ли мог пройти мимо них высокий и широкий человек. Такой, как Волверстон, шагавший вслед за ней, точно тень, в компании своего неизменного товарища Джереми Питта. И хотя подобное общество ей порой докучало, так как Питт был довольно разговорчивым, а Волвестон, напротив - чрезмерно молчаливым, что взаимно дополняло их тандем, она понимала, что без их помощи едва ли смогла бы справиться с задачей вернуться на родину. Капитан Питер Блад — один из тех, кому она будет благодарна вечность, дал ей корабль с одним условием — его команда будет управлять им и сопутствовать маркизе, ведь, согласно его словам, «негоже молодой женщине бороздить океаны в компании незнакомых мужчин, а его люди окажут ей необходимую безопасность». Слова были сказаны с улыбкой — и всё же в них чувствовалась забота настоящего друга.  И теперь эта забота тяжёлой поступью Волверстона и лёгким, но уверенным шагом Питта следовала за нею повсюду. Марсель, со всеми своими запахами специй, криками рыбаков и пёстрой толпой, жил жизнью столь бурной, что новости в нём распространялись быстрее, чем ветер несёт паруса. Анжелика сперва не обращала внимания на гомон — привычная портовая какофония. Но одна фраза, обронённая продавщицей рыбы, пронзила её, словно выстрел из арбалета, ловко попавший в цель. — Говорят, король до сих пор в бешенстве и ищет супругу. Хотя времени уже прошло… Анжелика вздрогнула и остановилась, будто ноги ее сами прилипли к земле. — Как — ищет супругу? — не удержалась она, – простите, что ввязываюсь в вашу беседу. Меня не было во Франции полгода… Торговки повернулись к ней так, будто только и ждали слушателя. — Ну тогда, мадам, вы пропустили все самое интересное. Его Величество отправили королеву Франции на родину и женились снова. Не смогли они с прежней королевой ужиться, — сказала одна, пожилая, в платке, под которым виднелась проседь.  — А новая… — подхватила вторая, — русская графиня. Красивая, говорят. Статная. Молчаливая. И необычная. Не здешняя кровь. Вот взяла и исчезла без следов из дворца, как сквозь землю провалилась… Торговка приблизилась, и в нос маркизе ударил запах рыбы и прогорклого масла: – Говорят, юная девица стала жертвой интриг… У Анжелики пересохло в горле. Вторая торговка - женщина помоложе, с круглым лицом, поставила руки на прилавок и с уверенностью заявила: – Говорят, эта русская вертихвостка завела себе фаворита и за это король наказал ее сам, заточив в Бастилии.  Вторая, постарше, толкнула сплетницу в бок, сердито поморщившись: – Глупости какие! Молодая королева была верна своему королю, это всем во дворе известно. А вот исчезла она - так то небось испанские пираты выкрали и требуют выкуп.  Маркиза замерла. — Русская? Вы уверены? — А как же! — усмехнулась первая. — Тут у нас половина порта только о ней и судачит. Ведь Его Величество царь Пётр гостит у нашего короля уже третий месяц! Слишком уж долго для государя, который каждую неделю сменяет города, дабы наблюдать за новшествами Европы. Видать, крепкое дело задумано… Анжелика почувствовала, как холодок пробегает по ее спине. Она задала ещё пару вопросов — осторожно, наводяще, выверяя слова, будто боялась услышать правду слишком прямо. И чем больше слушала, тем яснее понимала: речь идёт о Вере. Её сердце болезненно сжалось. Вера… Та самая молодая женщина, к которой капитан Блад был привязан так, как мужчина бывает привязан лишь однажды в жизни — когда любовь в нём становится не просто чувством, а частью души. И теперь она — королева Франции. Анжелика почувствовала странную, тягучую грусть — то ли оттого, что её собственный брак рассыпался, как пепел, на который подул ветер, то ли оттого, что она когда-то верила в любовь Блада и Веры…  И видела в их союзе нечто подлинное. Если даже такая любовь исчезает — что же остаётся другим? Но вместе с грустью в ней проснулась сила — та самая, что всегда поднимала её из любого пламени. Слухи о том, что новая королева… исчезла, лишь подстегнули её. Рынок гудел, как улей, и все пересказывали одно и то же: — Королева пропала… — Говорят, ушла сама… — Или её похитили… — А король назначил награду тому, кто приведёт её обратно. Земли! Целые земли! Слова эти легли на сердце Анжелики тяжёлым, но манящим грузом. Земли. Возможность вновь утвердить себя. Вернуться не просительницей — а победительницей. Но главное — истина. Потому что она знала: исчезновения королев не бывают случайными. И если в эту тайну впутан капитан Блад, то разобраться в ней — её долг. Хотя бы ради прошлого, которое ещё жило в её груди теплом, которого она стыдилась, но не могла забыть. Она подняла подбородок и глубоко вдохнула солёный воздух. — Мы едем в Версаль, — сказала она Питту и Волверстону.  — Король ищет свою жену. А я — ответы. Питт вскинул бровь. — Вы думаете, это связано с капитаном? Анжелика улыбнулась — едва, тонко, как женщина, которая знает мужчин лучше, чем они сами себя. — Если в этом замешана судьба… То он замешан. Хоть косвенно, но замешан. Волверстон грубо ругнулся, но в его голосе слышалась надежда: — Тогда найдём и королеву… и капитана. Анжелика посмотрела в сторону Версаля, будто через расстояния могла увидеть блеск золота, мрамора и лжи. «Интрига», — подумала она. Тот самый яд, по которому она скучала. И вдруг поняла: она возвращается не за наградой. Не за землёй. И даже не за Бладом. Она возвращается в игру. И Версаль ещё не знает, что в этой игре теперь новый игрок… *** Дорога до Версаля была не длинной; портовой Марсель был одной из самых близких точек к Версалю, и расстояние между точками было всего лишь в сто девяносто лье. Французская земля встречала их мягким светом утра, запахом полевых трав и туманом, что стелился над рощами, точно ткань тончайшего муслина. Анжелика ехала впереди, в открытой карете с гербом, Питт и Волверстон — верхом, сопровождая её, точно почётная стража. — Не люблю я эти дворцы, — ворчал Волверстон.  — Там слишком много золота, чтобы честный человек мог чувствовать себя спокойно. Питт усмехнулся: — А капитан Блад говорил, что золото как раз, наоборот — делает людей честнее. Потому что жадность их выдаёт куда раньше, чем успевают обнажить шпагу. Анжелика не вмешивалась. Она слушала их спор, и в этом мужском разговоре слышала голос своего прошлого. Но когда перед ними показался Версаль, её сердце дрогнуло. Дворец сиял под солнцем, как гигантская корона, ослепительная и безжалостная. Но у высоких кованых ворот они столкнулись с проблемой: павильоны входа были перегорожены тяжелыми барьерами, словно дворец стал крепостью. К ним подошёл паж — молодой, излишне надменный, с лицом, на котором читалось: он знает свою власть. — Господа, — протянул он с поклоном только наполовину, — вход во дворец закрыт. Его величество распорядился — лишь по предъявлении пропуска, герба, а также письма с прошением о посещении. — Что за вздор! — взвился Волверстон. — Мы прибыли по делу, а не за милостыней! — Тем более, — холодно ответил паж, — вам необходимо письмо. Анжелика шагнула вперёд. Её взгляд обжигал — она не привыкла, чтобы перед ней закрывали двери. Но паж не дрогнул. — Приказ короля, мадам. Прошу простить… Он говорил чётко, с выученной придворной выдержкой, но в его взгляде Анжелика уловила не просто строгость. Страх. Тонкую, почти незаметную тень страха — ту, что появляется у тех, кто служит человеку, переживающему невидимое миру потрясение. Анжелика шагнула вперёд, и подол её тёмного дорожного платья мягко коснулся мраморной плиты у ворот. Она не привыкла, чтобы перед ней закрывали двери, и уж тем более — двери Версаля. Версаль всегда был сердцем Франции, её дыханием, её артерией, её сценой. Теперь же он стоял перед ней, точно крепость — безмолвная, закрытая, угрюмо глядевшая на нее окнами, в которых сгущалась тьма. Лучи солнца скользили по золочёным решёткам и не давали привычного блистания — будто сам свет стал тяжелее, тусклее…  Печальнее. — Вы говорите так, будто Версаль стал монастырём, — тихо произнесла она, всматриваясь за ворота.  — Или тюрьмой. Паж молча выдержал её взгляд. Он был слишком молод, чтобы уметь скрывать правду, но достаточно воспитан, чтобы не выдать её словами. Анжелика почувствовала, как в груди поднимается странная тревога. Король, запертый в собственном замке… Король, который не принимает прошений… Король, который не желает видеть народ… Она не испытывала ничего подобного с того момента, как она покинула Францию. Это чувство было хорошо знакомо ей, и говорило лишь об одном: во дворце плетутся интриги… И мысль, что она внезапно поняла всей кожей, казалась ей почти кощунственной: Король страдает. Но если это так — мир не должен этого знать. Солнце не должно позволять видеть, что оно гаснет. Народ, как всегда, требует сияния — ровного, вечного, безупречного. Король не имеет права быть человеком, его роль — быть огнём. И если Людовик закрыл свой дворец, значит, огонь внутри него дрожит настолько сильно, что он боится — боится показать слабость даже собственным подданным. Анжелика прикусила губу — это открытие внезапно шевельнуло в ней сожаление. Она была женщиной, познавшей боль утрат и принятия решений, и понимала цену одиночеству сильных. Если король закрыл двери, значит, его рана глубже, чем говорят рыночные сплетни. — Его Величество никого не принимает без разрешения, — повторил паж уже мягче, будто почувствовав перемену в её взгляде. — Разрешение? — проворчал Волверстон.  — Да мы бы и к самому дьяволу вошли без церемоний! Анжелика усмехнулась на его реплику, но в её голосе прозвучала непривычная задумчивость: — Если двери закрыты — значит, у короля причина скрываться. И причины эти… должны быть серьёзнее, чем просто очередная придворная прихоть. Питт, до этого молча разглядывавший стены, осторожно спросил: — Вы думаете… всё из-за исчезновения королевы? — А разве может быть иначе? — тихо ответила она.  — Мужчина, потерявший жену, перестаёт быть королём. Он прежде всего — человек. Паж хотел что-то ответить, но замер — потому что позади, в тени колоннад, появился темный и вытянутый силуэт. Он шёл, как человек, который не спешит, но всегда приходит вовремя. Грация, простота, достоинство — в каждой линии его движений. А в руках, уже старческих, все равно ощущалось, что он еще может держать шпагу, что была прикреплена к его поясу и пряталась под темно-фиолетовым камзолом. Анжелика узнала его прежде, чем он вышел на свет. — Граф де Шанти… — прошептала она. Атос — тот, кого другие знали как графа Эжена Франсуа де Шанти.  Впрочем, она помнила его прежнее имя, его прежнюю доблесть. Он остановился у ворот, взглянул на пажа, и тот без колебаний поклонился, отступая в сторону. Атос обернулся к Анжелике — и на лице его мелькнуло удивление, светлое, щемящее. — Маркиза… Разве мог я подумать, что вновь увижу вас у стен этого дворца? Он отвесил лёгкий поклон, почти старомодный, но исполненный истинного уважения, и двери Версаля открылись — не скрипя, а тихо, будто признавая в ней ту, кто всегда ходила по ним свободно. Питт и Волверстон переглянулись — поражённые тем, как легко была решена проблема, над которой они шумели добрых десять минут. Атос взглянул на мужчин, затем на Анжелику и, жестом приглашая пройти внутрь, произнёс: — Король… в тяжёлом расположении духа. И лишь немногих впускает к себе. Хотя… — он чуть улыбнулся,  — вернее сказать: почти никого. Анжелика шагнула вперёд, и тёплый воздух Версаля коснулся её лица — как дыхание старого друга, который пережил слишком многое. — Граф… — сказала она тихо.  — А капитан Блад? Он здесь? На лице Атоса промелькнуло то, что можно было принять за тень. — Он ушёл в ту же неделю, когда исчезла королева. Почти сразу же, маркиза. И после — дворец заперли. Анжелика выдохнула — коротко, будто от удара. Значит, всё верно… Всё куда серьёзнее, чем она думала. — Тогда, граф, — сказала она, поднимая подбородок, — ведите меня к королю. Мне нужно услышать правду из его уст. Атос, поджав губы и ухмыльнувшись, как ухмыляется тот, кто понял замысел женщины, подал ей руку. И когда они сделали первые шаги, что приближали ее к тайне, Анжелика почувствовала: Версаль, прежде сияющий и открытый, превратился в лабиринт теней, где каждый коридор хранил сияние своего Солнца. И она шла уверенно. Потому что умела жить среди теней лучше, чем среди света.