Ожерелье королевы

Он пересёк границу, разделяющую его между этим странным веком и надеждой на ностальгию.  Минуя Ворота Чести, Cour d’Honneur - тот самый двор, сияющий под светом факелов, с идеально восстановленной мощёной поверхностью, где каждый камень словно шептал о совершенстве современного века, он оценил мастерство современных мастеров, удачно сохранивших детали, и прошел дальше: фасад Версаля блистал в вечернем свете, сад расстилался зелёной симфонией, и лорд Уильямс невольно начал мысленно хвалить архитекторов нового времени, их точность, умение сохранять дух и линию, где всё казалось на месте, как в лучшие годы короля-солнце. Он сделал шаг вперёд, вдыхая аромат сада и ощущение величия, и был готов воздать должное тщательной реставрации. Но как только он переступил порог дворца… Его дыхание сбилось. А в груди защемило, точно он узнал о смерти близкого ему человека; взгляд упёрся в пустоту там, где прежде простиралась мраморная лестница, устремляясь ввысь и сияя в мерцании солнечных лучей, что лились на нее с окон. Его любимая лестница — белая, сияющая, словно алтарь истории, по которой ступали короли и по которой когда-то шагал он сам, купаясь в лучах величия короля-солнце. Вместо неё его взгляд уперся в холодный, безжизненный камень, нарушивший гармонию пространства.  Он стоял посреди зала, не понимая, почему…  Что эти варвары сделали с бесценным мрамором? Растащили? Украли?  Оглушенный жестокостью этого века, он чувствовал лишь одно: что мысли, словно осыпавшаяся мозаика над его головой, разлетелись в хаотическом вихре: то прошлое, тот идеальный Версаль, его реликвия — всё оказалось уничтожено. И именно в этом ударе, в этом молчании разрушенного великолепия, родилась его непреклонность, ледяной взгляд и придирчивость, с которой он теперь встречал каждого гостя на балу, отбрасывая длинную черную тень, глубокую, как рана на теле Версаля, который растерзали и лишили самого главного его достояния.  Тень не лгала — он стоял так, как стоит человек, который знает цену и себе, и векy, и тем, кто дерзнёт поставить себя с ним рядом. В его неподвижности было что-то от хозяина мира, который смотрит на карнавал смертных и решает — кого стоит пустить в свой круг света, а кто останется стоять в тени. Будь здесь поэт, он бы назвал его Воландом этого вечера — и никто бы не спорил. Гости прибывали потоком. Версаль сиял, вибрировал музыкой и шуршанием шёлка. Но именно он, лорд Уильямс, в идеально сидящем сапфировом habit à la française с остроконечными лацканами, притягивал к себе чужие взгляды, как огонь - мотыльков. Все гости разом решили: он здесь — не приглашённый, а тот, кто решает, кого приглашать. И, по сути, у него было на это полное право; внеся самую большую сумму благотворительного взноса на реконструкцию дворца среди всех приглашенных, он фактически стал хозяином этого вечера. Первым, кому не повезло, оказался высокий мужчина с нарочито вычурным париком и в ярком камзоле — костюм, очевидно, был сшит под дух XVII века. При нём была шпага. Точнее — предмет, который гостю хотелось бы называть шпагой. Но он держал её… за лезвие. Лорд Уильямс бросил на него лишь один взгляд — и по нему стало ясно: лучше бы незадачливый посетитель держал в руках змею. – Сударь… – заговорил лорд Уильямс, и в его глазах заиграли блики от светильников, – ваш костюм… — Простите, сэр, — начал тот, пытаясь воспроизвести в своих манерах галантность ушедшей эпохи, — я, э-э, репрезентую времена Людовика, короля-солнце… Лорд Уильямс вскинул бровь. Пара, шедшая вслед за гостем, чей образ стал поводом для критического взгляда лорда Уильямса, невольно остановилась в сторонке, и оба точно сжались, придирчиво и оценивающим взглядом глядя на неудачника; их костюмы были сшиты с более внимательным подходом, и по их манерам было видно, что эти гости - скорее, профессиональные реконструкторы, которые уважают историю, чем любители вечеринок. Лорд Уильямс продолжил: — Во-первых, сударь, даже лакеи в эпоху Луи знали: парик без пудры — всё равно, что камзол без пуговиц.  Во-вторых, вы держите оружие так, словно намерены его съесть, — холодно перебил Уильямс. Он подошел к незнакомцу, и легким и непринужденным жестом достал собственную шпагу из ножен. Сделав несколько эффектных движений, отчего у гостя полезли глаза на лоб, лорд Уильямс заговорил; не смотря на те резкие движения со шпагой, что он воспроизвел, его голос звучал ровно, а дыхание было размеренным; – Эфес, сударь - был создан для того, чтобы удержать в своих руках тот вид оружия, что вы выбрали в качестве дополнения к своему… Эммм… Костюму. Это оружие требовало мастерства. Его не брали в руки те, кто не мог защитить свою честь. А мужи, не умеющие удержать шпагу - не могли быть приглашенными на бал, сударь. Лорд Уильямс сделал еще одно движение. Шпага из рук гостя выпорхнула, точно голубь, который увидел, как неподалеку рассыпали зерно. Наблюдающие за сценой двое, что все также стояли за спиной незнакомца, разразились аплодисментами. – Браво, мсье. Вы озвучили вслух то, что побоялись бы сказать многие. Это смело, – сказал мужчина, одетый в черный, расшитый тесьмой в том фрак. Лорд Уильямс внимательно взглянул на него, и, поджав губы, продолжил: – Напомните мне, сэр: на каком балу XVIII века позволяли носить чёрное, кроме траурного? Гость заморгал и отступил в сторону. Неудачливый владелец шпаги, еще помнивший свое фиаско, но решивший, что на этом диалог с ним закончился, попытался пройти ко входу. Лорд Уильямс сделал шаг, закрыв ему путь. – Сударь, если вы думаете, что лишив вас возможности позорить оружие, которое в представляемую вами эпоху было продолжением чести, я позволю вам пройти - вы ошибаетесь, - его голос звучал сухо и собранно.  — Это… Всего лишь муляж… – пробормотал гость, непонимающе уставившись на него. Однако, эта реплика не стала облегчающим его участь фактором; лорд Уильямс не сдвинулся с места. — Тем хуже, — отчеканил он. Он шагнул ближе, и весь его облик стал вдруг опасным, словно прозрачная грань между учтивостью и насмешкой треснула. — Даже муляж оружия должен носиться с уважением, иначе — вы просто шут в шёлке. Гости и камердинеры у входа сделали вид, что не слышат. Но слышали все. — Сэр, мне сказали, что вход… свободен… — Но не для тех, кто оскорбляет саму идею клинка, — отрезал лорд Уильямс. — Уходите. На бал вас не пустят. — Кто вы, чтобы решать? – Тот, кто знает эту эпоху. Покиньте Версаль, сударь, - лорд Уильямс покосился на второго господина в черном. – И вы. Я не хочу, чтобы бал походил на похороны эпохи. Возражений не последовало; одного взгляда лорда Уильямса хватило, чтобы оба мужчины попятились, словно перед ними раскрылся не вход во дворец, а пасть зверя. Впрочем, у сцены были и более интересные зрители; В стороне, наблюдая за лордом Уильямсом, стоял Шерлок Холмс. — Очередное подтверждение, — тихо сказал он Ватсону, изогнув бровь. — Человек явно не принадлежит этому времени. Ватсон вздохнул: — Он реконструктор, Холмс… Это его задача - искусно держаться и отыгрывать роль. — Искусно держатся актёры, — отрезал Шерлок.  — Этот — слишком настоящий. Тем временем, у дальней колоннады мелькнула знакомая фигура. Капитан Питер Блад, сдержанно элегантный, но в своей неизменной отстраненной манере, пересёк холл и подошёл к лорду Уильямсу. — Милорд, — произнёс он негромко, но в голосе его звучала усмешка, — вы снова собираетесь устроить дуэль у входа? Или всё же позвольте себе хотя бы на балу не портить людям вечер? Лорд Уильямс отрезал, не оборачиваясь: — Если эти люди перестанут издеваться над эпохой, в которой оружие было продолжением руки, а честь — продолжением сердца, я подумаю об этом. Моя воля - я бы не пропускал через Ворота Чести тех, кто понятия не имеет о значении этого слова. Блад вздохнул с усталой иронией: — Послушайте, Брайан… Мы и так рискуем быть разоблачёнными. Холмс уже дышит нам в затылок. А ваше… хм… Нравоучительное воспитание гостей - отнюдь не помогает. — Я не собираюсь мириться с варварством, — упрямо отчеканил лорд Уильямс. — Но вы собираетесь мириться с тем, что ваше поведение выдаст нас, — резко сказал Блад и взял его под локоть. — Пойдёмте, прошу вас. До того, как вы выгоните с бала половину гостей. До того, как появится Вера и вы напугаете ее своим поведением. Ведь вы не хотите, чтобы она стыдилась вас, верно? Оттого и выучили все правила этого мира в совершенстве… Уильямс обернулся к нему, и глаза его вспыхнули холодным огнём. Но Блад выдержал взгляд. На мгновение ему показалось, что вновь между ними вспыхнет драка, как между двумя хищниками, которые делят право превосходства. Но нет. В этот раз Блад был прав. Они оба это понимали. Лорд Уильямс отвёл взгляд — впервые за вечер. — Хорошо, капитан, — произнёс он ровно. — Но если ещё один человек посмеет держать шпагу за лезвие… Или явится на бал в черном… Капитан Блад усмехнулся, покосившись на свой камзол; – Тогда первым вам придется выгнать меня. Лорд Уильямс вновь растянул губы в ухмылке; – Нет, капитан Блад. Ваш камзол - часть формы, а также украшен серебром. Для бала это допустимо. — Брайан, — мягко перебил Блад, — мне все равно, что вы думаете о моем камзоле. Как и людям, которые пришли сегодня сюда за отдыхом и атмосферой - все равно, надет ли на них парик правильного цвета. Вы только подумайте - нас с ними разделяет почти четыреста лет. Простите им то, что они не помнят, как правильно держать шпагу.  Лорд Уильямс тихо рассмеялся. Коротко, но едко. Это был почти смех Сатира — или то, что могло бы быть смехом, если бы он позволил себе его. Они оба направились ко входу — и тени их прошли по мрамору рядом, две фигуры из прошлого, позабытые временем и всё ещё - несломленные, чтобы так быстро покориться новому веку, как покорилась ему Та Самая Лестница…