Псевдореминисценции

Это сон. Джисон знал, что видел сон, но успокоить себя этим не мог. Как бешено стучащее сердце замедлить не виделось возможным. Как и вероятность заставить себя замолчать, перестать издавать тот истошный вой, которым он разрезал пространство, доверху наполненное колючими терновыми кустами, оставалась далекой. Густая темнота. Она растворяла в себе Джисона, лишая всех возможностей найти яркий свет. Она больно вытравливала из души надежду. Он пытался ухватиться за малейший источник света, хоть за капельку чего-то родного и привычного глазам. Но все попытки оставались тщетными. Ветви, бесстрашные, наглые и безжалостные, они стремились сжать его худое тело сильнее, вонзить сотни мелких, до ужаса острых шипов в нежную карамельную кожу. Они медленно раздвигали плоть, заставляя испытывать ту самую нестерпимую боль, выпуская смрад, присущий разложению. Они показывали, что внутри все сгнило. По коже, израненной и покрасневшей, текли алые капельки горячей крови, оставляя за собой жгучий след. Они словно маленькие кристаллики сладко царапали острыми краями, сверкали, отражая блеск глаз Джисона. Но блеск тот не был от восторга, какой всегда украшал его темные глаза, он был от влаги собравшихся слез в уголках измученных глаз. От болезненных ощущений, от которых хочется поскорее избавиться, что казались бесконечными. Единственным источником света в этом месте был он сам. Терновые ветки делали больно, уродовали прекрасные руки, которыми он творил свое искусство, которыми обнимал любимого мужа. И отчаянный крик сменился болезненными хрипами, обреченными стонами, от которых тьма все пуще сковывала тело, подстрекая опасные ветви вершить насилие. От их мерзкого шепота дотлевала гниющая душа. И лучше не становилось. Укол за уколом внутри все отмирало лишь стремительнее, из открытых ран рвался сладкий трупный запах. Он мерзким комом застревал в горле, не позволяя более издать ни писка. Джисон хотел сказать, хотел взмолиться, но лишь давился плотной приторной вонью и густой вязкой слюной. Она пузырилась в его широко раскрытом рту, расплескивалась и стекала смердящей жижей по щекам. Казалось, вот-вот и он захлебнется, конвульсивно подрагивая в леденящих душу объятиях, от медленно наступающей смерти, которая терзала его беззащитного, заставляя страдать. И спасения ему, распятому в гудящей темноте на терновых ветвях, не было. Жаль лишь, что больше не представится возможным утонуть в бездонных темных омутах шоколадных глаз, наполненных неугасаемой страстью; прикоснуться к мягкой коже, наполняя самые легкие касания заботой и любовью, позволяя полностью накрыть с головой; вдохнуть родной запах кожи, смешанный с едким табачным амбре и любимым ярким ароматом парфюма; услышать бархатистый голос, шепчущий на ухо слова о любви, комплименты и такой родной смех.        И стоило всплыть воспоминаниям о Минхо, как кровь из глубоких порезов хлынула с большей силой, заставляя зажмуриться и снова выдать подобие всхлипа. Она била отвратительными красными фонтанами, стремилась изгадить все, запятнать самое чистое и светлое, вплеталась в вонь своим металлическим тошнотворным запахом. Она капала на лоб, катилась по вспотевшей коже и затекала в глаза, заливаясь в глазницы, окрашивая белки в красный. И весь Джисон превратился в гниющую густую жижу, сочащуюся воняющей кровью и издающую булькающие звуки. Чувство обреченности, смирения с бесконечной болью щекотало его ребра изнутри. Пока что-то теплое не ударило по его глазам, наполненным бордовой кровью и слезами. Яркое, оно ласкало веки и щекотало кожу, заставляло бороться с разложением. С резким вдохом Джисон разлепил глаза. Он все еще лежал в своей постели в своей спальне, находящейся в его доме. В их с Минхо доме.        Солнце, что в этот раз спасло его от кошмара, приветливо стремилось ворваться в комнату, пробиралось через щель в шторах и нагревало воздух. Его лучи играли на стенах, кокетливо касались кожи, ласкали ее теплыми языками.        Джисон повернул голову. Взгляд тут же уперся в безмятежное лицо мужа. И вдруг чувство уязвимости сменилось нежностью. Минхо сладко дул губки, его длинные ресницы трепетали, а слегка заметный румянец грел его щеки. И от того, как кожа его пылала от тепла, вихрем в голове Джисона возникла острая потребность прикоснуться к нему, провести кончиками пальцев по нагретой солнцем коже, и почувствовать ее нежность под подушечками. Не смея сопротивляться желанию, он поднял кажущуюся тяжелой руку, все еще пульсирующую фантомными покалываниями, и протянул к лицу мужа. Но в нескольких сантиметрах замер.        Три ярких пятна будоражили идеальность кожи предплечий. Они казались следами от поцелуев или отпечатками от ударов, которых Джисон не мог вспомнить. Четыре точно таких же он обнаружил на другой руке.        Долго думать не пришлось, чтобы найти причину их появления. Вчера он приводил кусты кизильника в порядок, подготавливая их к зимовке. И такие пятна могли быть результатом аллергии или следами от царапин о ветки, что казалось маловероятным, потому как неровные края отметин растекались по коже. Они выглядели как ожоги. Словно прилипшие к влажным от испарины рукам конфетти, они ярко напоминали о своем существовании, томно покалывая кожу. Джисону вдруг навязчиво захотелось их почесать.        Почуяв движение, Маым, до этого гонявшая по полу край шторы, бросила попытки искусать непослушный кусок ткани и двинулась к кровати. Она, цепляясь острыми коготками за матрас, взобралась на одеяло и притаилась, готовая в любой момент наброситься на улыбающегося Джисона и съесть его. Она со всей внимательностью смотрела на его усеянные пятнами руки, рассекающие мелкими движениями воздух.        Джисону хотелось посмеяться, но будить Минхо в его выходной он не смел себе позволить. Поэтому, тихонько перехватив нелепую хищницу, он медленно поднялся с кровати. От движений рядом Минхо слегка поморщился, перевернулся на живот и подтянул под себя ногу, сгребая в объятия подушку Джисона. Он втянул хлопковый аромат его волос, пропитавший наволочку, и расслабился, снова позволяя себе провалиться в сон. Джисон нежно улыбался, не в силах одолеть сильнейшие чувства к мужу. Он едва ощутимо касался босыми ступнями деревянного пола, пытаясь добраться до шкафа. Обнаженное тело покрылось мурашками от лижущей его прохлады, Маым предательски царапала грудь. Первое, что попалось под руку, — была фланелевая рубашка Минхо, хранящая аромат его тела. Она, длинная и мягкая, приятно легла на кожу, прикрывая нужные моменты, делала его маленьким и уязвимым.        Спустившись на первый этаж, Джисон остановился перед уродским зеркалом. Спустя две долгие недели, за которые он устал, словно рабочая лошадь, оно осталось стоять на месте, вопреки его желаниям избавиться от него, спрятав в ванной. Оно, увитое мерзкими узорами, обнажало его испуганную перед ним душу.        Джисон принялся рассматривать свой обнаженный торс, распахивая рубаху, слегка покрутился и выгнулся, но больше отметин не нашел, лишь запечатленные поцелуи мужа, оставленные ночью. Это заставило его улыбнуться. А Маым заставила подскочить. Она вцепилась в его ухо, принимая мочку за лакомый кусочек. Его искривленное болью лицо отразилось в начищенном стекле.        — Ты голодная, да, малышка? — оттянул он животное от лица и принялся гладить, снова прижимая к груди. Это было опрометчиво, потому как кошка имела другие планы на его руки. Она перекатилась в его хватке и всеми конечностями обхватила предплечье, добавляя к алым пятнам следы от зубов и когтей.        — Эй! — почти взвизгнул он. — Больно же.        Пришлось приложить усилие, чтобы отцепить от себя шальное животное. Джисон, потирая раненые руки, двинулся в кухню. Он достал с верхней полки пакет корма и с громким стуком насыпал в железную миску. Нетерпеливая Маым опустила мордочку в емкость, стараясь поскорее набить рот, пока мелкие сухие шарики шлепали ее по пушистой голове. И пока Маым хрустела отвратительно пахнущим кормом, Джисон подошел к окну и открыл его. В лицо тут же ударил поток ветра. Он принес теплый аромат прелой под лучами солнца травы и подгнивших листьев. Даже спустя столько недель проживания здесь Джисон не смог привыкнуть к нему. В этом месте запах был особенным, он ежесекундно напоминал о той самой мрачной атмосфере, что постоянно оставалась где-то рядом, караулила за углом и набрасывалась густыми волнами тумана.        Бросившая еду кошка тут же кинулась к тюлю, что поднял ветер. Он закружил его в страстном танце, невесомо касаясь лица Джисона, что снисходительно улыбнулся. Пятна на предплечьях снова щекотно заныли. Джисон едва ли сумел удержать себя от почесываний. Желание пошкрябать алые отметины, словно ставшие еще ярче, было сильно, но не сильнее здравого смысла. Помимо этого внутри теплилось желание порадовать мужа вкусным завтраком, а еще была необходимость сходить с кошкой на улицу. И он решил быстрее разобраться со всем, чтобы провести выходной на диване перед на днях купленным телевизором за просмотром чего-нибудь слишком милого и романтичного. Котлета из морозилки испускала пар, стоило Джисону вытащить ее из камеры. Он, не раздумывая, бросил ее в кипящее масло и тут же был атакован мелкими и до ужаса горячими капельками. Пришлось отбежать подальше и дождаться, пока бурлящая жидкость загадит все вокруг и приуспокоится, втягивая ледяную котлету в свои жаркие глубины. — Это был хороший урок, — сказал себе Джисон, потирая точечно обожженные руки. И только в тот момент он заметил, что внутри пятен стали появляться красные точки, похожие на укусы. Он задумался, могли ли это быть насекомые, но тело его оставалось свободным от повреждений, как и тело Минхо. Предположение с членистоногими вредителями отпало. Возможно, он действительно искололся кизильником. Если это и правда было так, то к завтрашнему дню все должно было пройти. Джисон искренне надеялся но это. Следом за котлетой на сковороду отправилось яйцо, а хлеб в тостер. Джисон дождался готовности и аккуратно сложил на него, румяный с обеих сторон, лист салата, котлету и яйцо, накрывая сверху таким же. Он остался доволен приемлемым видом наспех сооруженного завтрака. Мелкими буквами на стикере он нацарапал для Минхо пожелания на родном корейском языке, натянул боксеры, стащенные с сушилки на веранде, и теплые штаны, взятые оттуда же. Они казались сырыми, касаясь сухой теплой кожи, но много времени не потребовалось, чтобы ткань стала такой же комфортной. Маым словно специально старалась убегать, не давалась Джисону и делала невозможным надеть на себя шлейку. Ему пришлось отвлечь ее кусочком лакомства из холодильника. И только тогда кошка отдалась в его руки. Душа трепетала под яркими лучами солнца, что пыталось согреть, но терпело крах. Вторая половина октября радовала ясными днями и отсутствием опостылевших дождей. Но земля оставалась сырой. Она цеплялась за кеды Джисона, идущего по песчаной дорожке вдоль озера, пока кошка отчаянно пыталась поймать птицу, дергая поводок. Под ногами жалобно хрустели листья, еще недавно пылающие жизнью. Джисон чувствовал себя слишком уставшим, чтобы долго гулять. Он абсолютно измотал себя ремонтом и приобрел нездоровую бледность. Минхо ругал его не переставая, грозился нанять бригаду строителей и взять отпуск, чтобы не давать Джисону спуска. В глубине небольшого соснового парка, куда привела его кошка, солнечные лучи едва пробивались сквозь густые кроны деревьев. Джисон, стараясь чаще находиться под яркими лучами, словно ведомый кем-то шел в те места, где его было меньше. Будто неведомая сила тянула его во тьму. Джисон присел на влажную траву, не заботясь о чистоте одежды. Легкое покалывания кожи, окрашенной красным, сменилось на ощутимый зуд. Ярко красные точки поднялись, образуя небольшие прыщики. И стоило только Джисону почесать их, как из маленьких, едва заметных, они превратились в набухшие белые прыщи, сидящие ровно в середине красных отметин. В попытке отвлечься от расковыривания кожи, он взглядом уперся в озеро, которое едва ли таким было. Его берега были покрыты золотисто-красными листьями. Вода казалась темно-синей, почти черной. Она говорила с ним. Звала к себе. Приглашение ее доносилось шипящим шепотом ветра, гуляющим в стеблях камышей и рогоза у берега. Ее волнующаяся мелко гладь отражала окружающие деревья и редкие лучи солнца, пронзающие глаза острыми кинжалами. Она била в нос запахом тины и непроходимой безысходности. В этот день вселенная словно издевалась над Джисоном. Словно пыталась подло потрясти его сознание, толкнуть к страданиям. Он зажмурился и глубоко вздохнул. Пахло хвоей и талой водой, никакой тухлой тины. Над озером обреченно кружились опадающие сосновые иголки. Они без шанса на спасение тонули в холодных водах, поддаваясь глубокому зову, лишь считанные минуты плавая на поверхности в теплых лучах. Джисон тонул в усталости так же. Она с каждым днем все сильнее забиралась на него, садилась на плечи и дурила голову глупыми мыслями. Идея перекроить дом самому больше не казалась такой простой и легкой. Но он не мог и задумываться, что однажды проснется уставшим настолько, что согласится с предложением Минхо. Возможно, совсем скоро он порадует мужа, предоставляя ему возможность нанять людей. Маым вдруг коснулась холодными лапками кожи. Она напугала Джисона, вырывая его из мыслей. В ее маленькой челюсти была зажата птичка. Как банально для очередной подлости от судьбы. Но как символично в это утро, начавшееся с медленной погибели. — Твою мать! — отскочил Джисон, пугая непонимающую кошку. — Выплюнь, девочка, давай, — принялся он разжимать ее челюсть. С отвратительным шлепком обмякшее тело упало на траву. Редкие перья отделились от кожи при столкновении с землей, из раскрытого рыжего клюва ползли муравьи, пока пустые глазницы размером с бусинку всматривались в Джисона пугающей пустотой. По телу тут же побежали мурашки, прыщи отвратительно зачесались. Это утро стало для него действительно мерзким. Самым ужасным из тех, что ему довелось встретить в этом городе. Оно стало последним для души, заключенной в маленьком тельце, ныне безжизненно лежащим у носка кед. Быстрым шагом возвращаясь домой, Джисон почти и не озирался по сторонам. Его мысли сбились в отвратительную стаю могильных ворон, каркающих громко и противно. Они отказывались отступать, назойливо кружили в сознании, заставляя вспоминать. Он прижимал к себе измазавшуюся в грязи Маым, теребил прыщи и смотрел ровно под ноги, пока чуть не снес ретривера. Пес дружелюбно смотрел в его глаза и приветственно размахивал в стороны хвостом. Он не делал попыток наброситься на кошку или обнюхать человека. Он воспитанно присел на песчаную дорожку, дожидаясь, пока случайный прохожий обойдет его. Джисон улыбнулся животному и уже было тянул руку, чтобы погладить его, но громкий звук заставил дернуться. — Нельзя! — кричал пожилой мужчина. И Джисон не понял, кому это предназначалось: ему или псу. Он поднял свои глаза и в чертах стремительно приближающегося человека узнал своего соседа. Мужчина едва ли не бегом несся к ним, поправляя шарф на шее и очки. Полы его пальто потешно распахивались. — Иди! — Доброе утро, господин Байрон, — поприветствовал Джисон, с усилием сдержавший себя от поклона. Дурацкая привычка. Он мягко улыбался, всем своим существованием выражая доброту и желание подружиться. Мужчина окатил его ледяным взглядом, абсолютно игнорируя, и двинулся к озеру. Джисон прижал к себе кошку, обнимая себя за предплечья, чтобы укрыться от бестактности, что неоправданно просыпалась на его распахнутую душу, вызывая мерзопакостное першение в горле. Он хотел скрыться внутри себя, чтобы не пострадать, не заразиться. Он не хотел однажды стать таким же. Стало неприятно. Непонимание гадким липким чувством растекалось внутри. Было ли с ним что-то не так? Неужели вежливость не стоила того, чтобы ответить так же? Что он успел сделать, чтобы получить подобное отношение к себе? Затерянный в раздумьях, Джисон неспешно дошел до своего дома. Он успел продрогнуть и почти утонул в водовороте безответных «почему?». Идеально остриженные кусты кизильника, на которые он грешил, приветствовали красными листьями, и Джисон сделал шаг на каменную дорожку. В стороне что-то грохнулось. Оно привлекло внимание раздосадованного Джисона, заставило обратить на себя внимание. Слегка зависнув, он понял, что это дверь его соседки с грохотом захлопнулась, а сама Делаида, растрепанная, красная и злая, держала в руках смятый и изломанный куст розы и неслась прямо к нему. Или куда-то в ту сторону. — Я убью эту засранку, — кричала она на всю улицу. Ее волнистые волосы забавно подпрыгивали от агрессивной походки, а ноздри потешно раздувались. — Ты видишь это? Все! Все мои кусты испорчены! — верещала она, размахивая розовым кустом, что больше походил на драный веник. — Погоди, — Джисон схватил ее за плечи. — Что случилось? — Чертова сучка Байронов вскопала мой сад, — задыхаясь, выпалила она. Ее каре-зеленые глаза кипели от злости. Пронзительный взгляд метался и ни на чем не мог задержаться. Внутри нее бушевало пламя, которое Джисон не знал, чем потушить. Такой подругу он видел впервые. — Все кусты. Все, Джисон. Они погибли! Выражение ее лица, держащего разрушающую злость, сменилось на скорбь. Глаза, сияющие гневом, наполнились влагой. В них промелькнула обида, которая вот-вот была готова накрыть ее разворошенную душу целиком, она толкала приводить мысли в действия. — Она просто раскопала весь мой двор, — с дрожащей губой произнесла девушка, а Джисон не сомневался, что соседский ретривер своими мощными лапами мог такое сделать. — Эй, дорогая, не плачь, — он хотел было утереть слезы с идеальной кожи соседки, но руки, что время назад закапывали в болотистую землю у озера маленький труп, лишь дернулись, замирая в сомнениях. Куст роз вонял свежей древесиной и чем-то терпким. Этот запах оседал на корне языка, вновь возрождая противные ощущения, заставлял собственные глаза слезиться. — Мои розы, — плакала она, глядя на уродливый голый куст. Джисон обернулся, разглядывая дом позади. Он выглядел таким же, как и всегда: красивым и угрюмым, если строения вообще могли выражать эмоции. А еще он казался пустым, словно замершим во времени. И если бы не движение из-за угла задней его части, Джисон бы решил, что в нем и правда не было хозяев. — Твоя псина испортила мой сад, — воскликнула Делаида, заметив госпожу Байрон. — Слышишь меня? Девушка вырвалась из хватки, оставляя Джисона позади. — Держись от меня подальше, — глубоким голосом сказала Делаида, указывая на испуганную женщину кошмарными ветками от когда-то роскошного куста. И предупреждение это ледяным холодом отдалось в душе Джисона. — Идем, Минхо дома. Он приготовит нам чай, а ты умоешься, — попытался сдвинуть он девушку, но та, словно статуя, стояла на месте, гневно сверля взглядом старушку. — Пожалуйста, Делаида, идем. Ты ничего не добьешься, разругавшись с ними. Твои цветы от этого не воскреснут. — Старая сука, — прошипела она тихо. Так, чтобы слова долетели лишь до слуха Джисона. Он обреченно вздохнул. Этот день был слишком дерьмовым для него, жизнерадостного. — Родной? — позвал Джисон мужа, едва ли ступил за порог. Тот, по пояс обнаженный, вышел из ванной на первом этаже, сообщая, что разобрался с уродливой громадиной. — Ох, я не ждал гостей, — признался Минхо слегка смущенно. — Мне нужно одеться. — Какой милашка, — пропела сладко Делаида, стоящая позади. Тот веник, что она сжимала, она оставила у порога. В который раз Джисон убедился в стремительности смены эмоций на ее лице. Переживая за внутреннее спокойствие соседки, он щедро угостил ее чаем и сладкими профитролями. Джисон с улыбкой выслушивал ее болтовню, поддерживал веселье, пока Минхо тихонько сидел рядом, сжимая его руку. — Тебе нужно отдохнуть, Сон-а, — тихонько нарушил их диалог Минхо. Джисону казалось, что тот насквозь его видел. — О, боги, мне так жаль, — засуетилась девушка. — Прости, что отняла твое время и загрузила проблемами, — она протянула тонкие ручки с гладкой кожей, слегка исцарапанной. — Что это? — спросил Джисон. — Думаю, что это от кустов. У них очень большие и опасные шипы. Были. Представление привело Джисона к событиям сна. От этого прыщи на руках его зачесались с новой силой. Ногти непроизвольно взялись царапать покрасневшую кожу, с каждой секундой желание надавить, всковырнуть глубже чем-то острым росло. Эти жалкие несдержанные касания обратили на себя удивленный взгляд мужа, отчего тот заботливо убрал руку Джисона от сильно покрасневшей кожи на запястье. Там остались длинные красные полосы от ногтей. Минхо нахмурился, прыгая взглядом по пятнам, которые приняли отвратительный вид. Его глаза поднялись на родные карие. — Я принесу аптечку, — вскочил Джисон, привыкший обрабатывать любую царапину. — Сходи вымой руки, пожалуйста, — обратился к девушке. Взволнованный Минхо заставил его сесть и сам принес антисептик и пластыри. Он бережно гладил руки мужа, опасливо разглядывая семь ярких отметин. Джисон изо всех сил старался не обращать внимания на неприятную навязчивую пульсацию, оберегал себя от желания снова коснуться их, оставить еще более уродливые отметки. — Это кизильник, — оправдался Джисон. — Это твоя упертость, — закатил глаза тот. — Нужно беречь себя. Он чмокнул Джисона в лоб, оставил поцелуй над бровью и принялся спускаться ниже. Его руки крепче сжались на талии. Всем своим существом Джисон хотел прижаться ближе. Хотел восстановить свое ментальное состояние, пошатнувшееся под натиском обстоятельств, горячими поцелуями, наполненными любовью и нежностью. Но… — Делаида, — ощутивший сбой в дыхании, Джисон нехотя отстранился и взглянул на мужа. — Я схожу за ней, а после позволю тебе позаботиться о себе. Минхо довольно кивнул, чмокая его в носик, и отпустил. Едва слышно шаркая тапочками Джисон подошел к приоткрытой двери, все же сдаваясь перед желанием и снова царапая ногтем один из зудящих прыщей. По его позвоночнику пронесся табун мурашек, когда он наткнулся взглядом на уродливое зеркало. Джисон ощутил тянущую пустоту внизу живота, что спиралью закручивалась, сжимая органы. Отвратительная вещица. Но прямо сейчас она отражала довольную ухмылку Делаиды, что легкими касаниями исцарапанных пальцев встречалась с нежной, словно шелк, кожей лица.