Well-forgotten old

Когда Тень, вечером у изголовья кровати на колени сел, ночник включил и стопку водки под нос сунул, Родион не удивился, зажмурился только и зарычал спросонья. — Что творишь? — Проснувшийся украдкой взглянул на так и не заложенные часы. Циферблат на них, все же, треснул. — Три часа ночи. Их взаимоотношения были… Странными. Раскольников наотрез отказывается верить, что потихоньку трогается своим болезненным умом, и начинает беса своего прилипчивого воспринимать как данность. Реальность. — Что надо? Оппонент только ухмыляется привычно, щурит бездонные темные глаза, да легонько чокается с ним собственным стаканом. — Да я тут подумал, братец, поразмыслил. — Театральная жеманность, манерность и выдерживание пауз выводили из себя. —Мы с тобой уже столько вместе, весь Санкт-Петербург уже, считай, обошли, а все никак отдохнуть не можем. Тебе бы расслабиться, отпустить, ну… — Он делает непроизвольный взмах рукой, подозрительно похожий на опускающееся лезвие топора на чей-то затылок. Или Родиону уже чудится. — всю эту ситуацию. Подумаешь, бабку угробил, подумаешь, не нашли еще. Да найдут ли. Раскольников фыркает и хочет отвернуться на другой бок — к стене. Думать о проблемах — себе дороже. И так большую часть времени на это тратит. Безрезультатно. — Вот и есть у меня предложеньеце к тебе. — Кровать прогибается под дополнительным весом, но Родион возмутиться и прогнать не успевает. — Развлечься. — Тень наглеет и думает о себе явно лучше, чем есть на самом деле. Раскольников уже готовится ему об этом напомнить, но крепкая хватка на запястье выбивает весь кислород.       Вокруг — темень непроглядная, то ли помещение какое, то ли локация непонятная. И только перед носом, на расстоянии вытянутой руки зеркало хрустальное стоит. — Ты слишком мрачный в последние дни. Хотелось продемонстрировать, как другие умеют договариваться. Это у вас, с Авдотьей Романовной, не семейное, да? Комнату, почему-то, он признает сразу, даже сквозь зеркальную пелену. Не своими мыслями, но чутьем. И нехорошие догадки петлей сжимаются вокруг шеи.       В Омске мужчина не бывал никогда. Хотел. И проведать Дуню, которая ему описывала, где, как, а главное: с кем живет. Мог бы в любой момент на последние гроши купить билет и рвануть хоть за тридевять земель. Но останавливался. Страх подвести сестру был сильнее, чем страх позора: если бы явился, то что бы сказал? Углубиться в подробные умозаключения ему не дал панибратский хлопок по плечу. — Ты погляди, как сестрица твоя общий язык с начальницей нашла. Что морщишься? Хороша собой, да еще умна. Чем не прелесть? Приглушенный, кроваво-черный свет только подчеркивает каждое движение двух участниц «спектакля». Родион порывается отвернуться. Хочет наброситься на неприятеля, потому что уверен: демон морок навел, да такой, что в морду дать не стыдно. — Смотри, говорю. Сильная рука не давала отвернуть голову от развернувшейся картины, сжимающиеся на челюсти пальцы мешали говорить, а собственные веки отказывались закрываться. Уже было не разобрать сквозь запотевшую пелену, в каких невообразимых позах сплелись женщины, предаваясь совсем не ласковым, но притягивающим внимания зрителя, действиям. Плечи согнувшиеся распрямляются, дрогнув. Каторжник, сломанный грузом печали и собственного неудовлетворения не может выбраться из клетки, а свободный современный человек — вполне. Когда в одном теле сливаются прошлые и настоящие ошибки: это не забываемое зрелище. Раскольникова не разорвало на части только потому, что он умел вовремя «переключиться». Бес все никак не мог на нужную точку надавить, поймать тот самый переходный момент, когда нет-нет да пробежит до боли родная тень по напряженному лицу, во взгляде мелькнут знакомые затравленные искры, а в статной фигуре застынет тот старый, серый, обезображенный бедностью и сыростью, зловещий Ленинград. И, наконец, сумел добиться своего. — Ты меня тогда не смог добить. Голос Раскольникова глух, хрипл и еле слышен. Но ни наклониться к себе, ни приблизиться не дает. Хотя, куда еще ближе. Тень слышит каждое слово и облизывает губы. На-ко-нец-то. — И сейчас не сможешь. Много лет… Да что там лет: столетий прошло и мне удалось накопить силы и было время подумать, что я сделал, что натворил. А ты все не оставишь в покое. Он ждал. Ждал, когда иссушенный тоской по родне и друзьям Родион проявит себя. Настоящий, не разбалованный пресловутым модерном, знающий только одну правду: свою. Не побоявшийся пойти на преступление, чтобы доказать: вот он, я, смотрите, люди! Старуху зарубил, и даже хлеба куска не купил, а предался чахотке и хандре вместо того, чтобы из чаш золотых вино хлебать и срам свой из под живота не разглядывать. — Много ты знаешь, Чёрт. Я к роскоши не привык и желал ее отнюдь не для себя. Тень и забыл, что иногда речь и мысли не разделял. А собеседник, забытый на страницах уже устаревшего и триста раз перелопаченного романа, мог видеть куда больше, чем нынешний. Считывать, как раскрытую книгу. Смотря в полные безумной уверенности, а не привычной злости и безразличия, глаза, чувствовал, как закипает приятное чувство. Он скучал. — Конечно, когда понял, что быстро тебя раскусят. И о маме родной подумал, и о сестрице, и о возлюбленной, и по итогу настолько… как сейчас говорят? Преисполнился, что до Сибири себя довел. А к слову, над чем ты там думал, родной, в перерывах между отмаливанием грехов, а? Чёрт не отстает ни в обвинениях, ни в остроумии. Внутри уже потряхивало от трудно сдерживаемого ликования и возбуждения. — Считал, сколько душ невинных смог загубить, на поводу у полоумных прихотей пойдя? Или как шкуру свою, насквозь прогнившую, уберечь от заслуженной разделки?       Сколько стояли они так, в бездонном зазеркалье, пока Дуня, закусанная, зацелованная, прогибалась под болезненно-стройным, но сильным женским телом, Раскольников не знал. Марфа дорвалась до столь трепетной и желанной дичи, и набрасывалась на добычу с прорвавшейся агрессией, страстью. Раскольникова растворялась, чувствовала все: как сжимались на бледной шее тонкие пальцы, пока вторая чужая рука хозяйничала между широко разведенных ног. Посмотри кто-то из девушек сейчас в сторону, то не увидит она свое раскрасневшееся от чувств лицо, а двух непрошеных наблюдателей. И один развернувшейся сценой откровенно наслаждался, другой: думал. Думал как сестру родную из опасных лап вырвать. — Нотации не читай. Лучше меня знаешь, как все было на самом деле. Но если бы меня спросили: я бы поступил точно так же. Тень скалится, да касается его первым. Так, как как раньше не позволял. Забирается под футболку, грубо прижимая ладонь к покрывшейся мурашками коже. Сердце у этого студента ледяное. У «того» оно горело свирепым пламенем чести и двуликой справедливости. Тень обжигался каждый раз, когда спешил и хотел закончить весь «цирк» поскорее, злился, но продолжал искушать, проверять человека на прочность. А сейчас вместо пламени противоречия — холодный расчет. Сейчас они оба поумнели. — Только поразмысли, что Сонечка, с Разумихиным на пару, тогда мчаться хотели. Сквозь бурю, снег, в мороз кусачий, в последнем душном вагоне среди ящиков с почерневшими яблоками. — Тень согреться не мог. Все жался, хватался, как за спасительный круг. — К тебе, тварь дрожащая. Родион замер и слушал эту щипящую, пронизанную непонятным ему гневом, змеиную речь. Завороженный и замороженный чужим дыханием, не понимал, о чем говорит его больное воображение. Все смешалось, оставалось только терпеть навязчивые прикосновения. Его здесь нет. Раскольникова здесь нет. А Тень не затыкался. — Да вот только нюанс: сейчас-то, дружок твой, во всю развлекается с ненаглядной. Только тогда он не смирился, что тебя уберечь не смог и утешение в близкой подруге нашел, которая тоже самое испытывала, не смотря на то что душой она совсем еще дитя, слишком быстро повзрослевшее. — Смешок вырвался неумышленно, злорадно. — А сейчас не только душой, но и телом. Но кого это волнует? Другие ценности, другие нравы. Дима в герои заделался, в «провожатые». Нужно было только повод дать и «вознаграждение» в виде слабенькой, трясущейся девчонки всунуть. Бес растягивал слова, втягивал горький запах своего «протеже», и до конца разрушал каменную стену между ними. Парниша молодец, себе целую непробиваемую крепость сумел выстроить. А тут посыпался. — Это все сон. — Раскольников не слушал, не отталкивал, но и не разрешал большего. Поддавался только для вида. Они оба — хищники, гарцующие вокруг друг друга и все томящиеся в ожидании, когда один подставит шею другому. Только вот Родион не проявит благодушия и прикончит того, кто перечеркнул его судьбу; а Тень будет более благосклонен и завладеет тем, кто по праву его. Даже силу применять не понадобиться: силой попробует только того, кто шрамы от плетей под разорванную рубаху пытается скрыть. А заласканное современностью, лезущее в драку при первой возможности, агрессивное и податливое тело, подставится и так. — Конечно, сон. Марфа Петровна мертва и расплатилась сполна, а Авдотья Романовна воплощает в реальность специфические вкусы своего новоявленного мужа, ради того, чтобы хоть как-то из окружающего сумасшествия выбраться. Брачные игры бывают… увлекательными. — Бес сглатывает, устав ходить вокруг да около. Ему не скоро предоставится еще один такой шанс. Им обоим это нужно было: демон готов был утешить, а Раскольников, с огромным трудом, но поддаться. — Разреши, Родя, знаешь же, что все для тебя сделаю. Родион не отвечает, отвлеченный доносящимися стонами и раздавленный полученной информацией. Для него, настоящего его, произнесенное проклятым ртом — ложь, провокация и ересь. Внутри все вспенилось, разумность била во все колокола. Откровенность беса злила, требовала совершенно других действий. Ударить, разбить чертово стекло головой и сбежать с Дуней подальше от бреда, который она творила. Который он творил. В голове появляется шум, в глазах мутнеет, а собственные руки помогают стащить с себя верхнюю одежду. Мир вокруг приобретает очертания его съемной комнатушки, а дальше Родион безостановочно проваливается в пропасть. Его подхватывают чьи-то сильные руки.