Наследие боли

Музыка в «Проклятии» была не просто звуком. Это был физический удар, низкочастотный гул, вышибающий разум за привычные рамки и позволяющий инстинктам взять верх. Воздух был густым и сладким — пар от горячих кровяных коктейлей смешивался с запахом дорогих духов, пота и подспудного, животного страха. Именно этот страх был лучшим наркотиком для завсегдатаев. Даниэлла восседала на барной стойке, как на троне. Её алые глаза с наслаждением скользили по залу, выискивая новые объекты для развлечения. Трое валявшихся у её ног вампиров были уже неинтересны. Их конечности были вывернуты под неестественными углами, а на лицах застыли маски немого крика. Её дар, её «Лоботомия» — как она сама его называла — сработал безупречно. Она не просто убила их. Она за несколько секунд провела их нервную систему через все круги ада, который только могло представить себе бессмертное существо. Бармен, трясущимися руками, поставил перед ней новый бокал. «Золотая Кровь». Изумительный эликсир: абсент, заставляющий голову плыть даже у вампира, смешанный с чистой, горячей кровью, подкрашенной шафраном. Она взяла бокал, её тонкие пальцы с идеальным маникюром обхватили хрусталь. — За скуку, — прошептала она насмешливо, поднимая бокал в тост за никого. Она чувствовала на себе взгляды — смесь страха, ненависти и нездорового восхищения. Её это грело. Она была звездой этого подпольного ада, и все об этом знали. Именно поэтому, когда музыка резко оборвалась, а на смену ей пришла оглушительная тишина, её брови сдвинулись в легком раздражении. Она ненавидела, когда её спектакль прерывали. Толпа расступилась с такой поспешностью, будто по полу пустили ток. И в образовавшемся проходе она его увидела. Он не просто вошел. Он возник, как материализовавшаяся из тьмы тень. Кай Вольтури. Его не предваряла свита, не объявляли трубы. Он был самодостаточной единицей абсолютной власти. Его черты были высечены из мрамора временем, которое не властно было над ним. Высокий лоб, прямой нос, губы, сложенные в выражении холодного, почти скучающего превосходства. Он был облачен в простой, но безупречно сидящий темный костюм, который лишь подчеркивал его неестественную, хищную грацию. Но главное — это были его глаза. Глубокие, алые, старые, как сама ночь. В них не было ни капли эмоций, которые можно было бы прочитать. Лишь бездонная, спокойная мощь. Его взгляд скользнул по телам у её ног, не выразив ни удивления, ни гнева. Казалось, он просто констатировал факт. Затем этот взгляд устремился на неё. Даниэлла почувствовала, как по её спине пробежал ледяной мурашек. Не страх. Никогда страх. Но… предвкушение. Наконец-то, достойный противник на этой скучной шахматной доске. Он парил над полом, не касаясь ни капли пролитой крови, и остановился так близко, что она ощутила исходящий от него холод — холод тысячелетий. — Даниэлла Хелингстон, — его голос был тихим, но он резал тишину, как лезвие. Он не кричал. Ему не нужно было. — Ты нарушила Закон Вольтури. Убийство на нашей территории. Неуплата дани. Открытый вызов. Даниэлла медленно соскользнула со стойки, приняв свой самый надменный вид. Её рост казался смешным по сравнению с ним, но её аура ярости и силы компенсировала разницу. — Твои щенки лаяли слишком громко, Вольтури, — она бросила взгляд на тела. — Я их… успокоила. Твой Закон — для стаи трусливых шакалов. Я охочусь там, где хочу. Она сделала глоток из бокала, а затем с откровенным вызовом выплеснула ему в лицо остатки «Золотой Крови». Липкая, золотисто-алая жидкость стекала по его идеальной щеке. Толпа замерла в ужасе. Это было верное самоубийство. Но Кай не двинулся с места. Лишь один его мускул дернулся на скуле. В его глазах что-то мелькнуло. Не гнев. Нет. Это было что-то более опасное — интерес. Интерес коллекционера, нашедшего редкий, дикий экземпляр. — Милая попытка, — прошипел он так тихо, что услышала только она. В следующее мгновение его рука молнией впилась в её горло. Хватка была стальной, не оставляющей надежды на сопротивление. Она вскрикнула от ярости, а не от боли, и выпустила в него всю мощь своего дара. Она обрушила на его разум всю ту агонию, что копила веками. И ничего. Абсолютно ничего не произошло. В его тёмных глазах не было и тени страдания. Лишь та же холодная усмешка. — Твой дар… — он наклонился ближе, его губы почти коснулись её уха, — …детская забава по сравнению с той болью, что я видел. Её тело содрогнулось в немом крике. Впервые за две тысячи лет она ощутила на себе всю мощь собственного оружия. Её нервная система, не знавшая поражений, горела изнутри, а разум тонул в черной, безвоздушной пустоте, где не было ничего, кроме отраженного ею же страдания. Он не просто был невосприимчив. Он мог его отражать. Усиливать. Контролировать. Хватка на её горле ослабла, но лишь для того, чтобы перехватить её иначе. Его пальцы впились в её плечо с такой силой, что кости затрещали под давлением. Любому другому это нанесло бы серьезную травму. Для неё это было лишь обещанием того, что последует дальше. — Казнь была бы расточительностью, — произнес он, и его слова прозвучали как окончательный приговор, высеченный в граните. — С этого момента, Даниэлла Хелингстон, ты — моя. Твоя боль, твоя ярость, твоя жизнь и каждое движение твоего тела принадлежат мне. Ты станешь моим самым ценным трофеем и самым послушным орудием. Он резко дернул ее за собой, поволок к выходу, как вещь, как трофейную добычу. Она пыталась упереться, вырваться, но ее ноги беспомошно скользили по липкому от крови полу. Ее собственный дар, все еще эхом отдававшийся в ее существе, парализовал волю, затуманивал сознание. Она металась в его железной хватке, как пойманная зверушка, издавая низкое, яростное рычание, в котором клокотала вся ее гордыня. Толпа молча расступалась, отводя глаза. Никто не посмел вступиться. За дверью клуба, в тусклом свете уличных фонарей, ждал автомобиль — длинный, черный, безмолвный, как катафалк. Дверь открылась сама собой. Кай одним движением швырнул ее внутрь на холодную кожаную обивку. Прежде чем она смогла прийти в себя и попытаться вырваться, он оказался рядом, дверь захлопнулась, и машина бесшумно тронулась с места, отрезая ее от прежней жизни. Он сидел напротив, его темные алые глаза изучали ее с холодным, безразличным интересом, с каким смотрят на новоприобретенный диковинный артефакт. В ее алых глазах пылал огонь чистейшей, беспримесной ненависти. Она оскалилась, обнажив клыки, и прошипела: — Я убью тебя, Вольтури. Я разорву тебя на куски и выпью тебя до дна! Он не удостоил это ответом. Его взгляд был красноречивее любых слов. Он смотрел на нее, как хозяин смотрит на непокорного зверя, чью волю предстоит сломать. И в глубине его взора она, к своему ужасу, увидела не гнев, а предвкушение. Охоту. Машина мчалась по ночным улицам, увозя ее в сердце его власти — в Вольтерру.И Даниэлла Хелингстон, Королева Боли, впервые за всю свою долгую жизнь поняла, что игра только началась, и все правила в ней устанавливает он.