Наследие боли

Дверь в его личные покои закрылась, отсекая внешний мир. Воздух здесь был стерильным и холодным, как в гробнице. Ничего лишнего — лишь функциональная роскошь, подчёркивающая его возраст и мощь. Но сейчас даже эта знакомая обстановка не могла погасить адреналин, яростно пульсировавший в его крови. Он прошёл к массивному дубовому столу и с силой опустился в кресло. Пальцы непроизвольно сжали подлокотники, и под давлением древней силы дерево затрещало. Эта сука. Мысль пронеслась в его сознании с непривычной резкостью, почти яростью. Он наблюдал за ней с минуту, прежде чем войти. Видел, как её тело извивается в самовозбуждении, слышал её сдавленные стоны. И это зрелище пробудило в нём не просто влечение. Это было нечто более тёмное, более примитивное. Животное желание не просто обладать, а растоптать, разорвать, стереть в порошок её дерзкую гордыню. И он это сделал. Вошёл в неё с той же грубой силой, с какой она бросала ему вызов. Он заставил её тело, это предательское, отзывчивое тело, кричать от наслаждения, пока её дух корчился в унижении. Он поставил на ней свою печать — болью, семенем, признанием, вырванным силой. Но вместо холодного удовлетворения от победы, его охватила странная, леденящая пустота. И гнев. Гнев на себя..Он — Кай Вольтури. Владыка, переживший тысячелетия. Его сила была законом, его воля — неоспорима. Он всегда добивался своего с ледяным, безразличным расчётом. Жестокость была для него инструментом, а не страстью. А с ней… С ней он позволил себе сорваться. Позволил её дерзости, её огню, её абсолютному, бесстыдному отрицанию его власти вывести себя из равновесия. Он отреагировал не как правитель, а как самец, бросающийся на вызов другого хищника. Он встал и подошёл к огромному, тёмному окну, в котором отражалось его собственное искажённое лицо. В его глазах всё ещё пылали угольки недавней ярости. Она думала, что это была его победа? Его триумф? Возможно. На поверхности. Он доказал свою физическую власть. Он сломал её сопротивление на самом базовом уровне. Но он также показал ей свою слабость. Показал, что её существование, её вызов способны задеть его за живое. Вывести из состояния вечного, безразличного спокойствия. И это было недопустимо. Это было опасно. Он повернулся от окна, его черты вновь стали гладкими и невыразительными, как отполированный мрамор. Ярость ушла, оставив после себя лишь холодную, безжалостную решимость. Ошибка была признана. Исправлена она будет немедленно. Он не станет больше опускаться до её уровня. Не позволит ей манипулировать его… страстями. Следующий «урок» будет другим. Он не будет грубым. Он не будет яростным. Он будет абсолютно, математически холодным. Он будет методично, шаг за шагом, разбирать её психику, её душу, её самоощущение. Он заставит её не просто подчиниться. Он заставит её захотеть подчиниться. Он превратит её пламя не в костёр сопротивления, а в ровное, контролируемое горение, направленное исключительно на служение ему. Он снова подошёл к столу и провёл рукой по гладкой поверхности, стирая невидимые следы своего недавнего гнева. Хорошо, Даниэлла Хелингстон, — промелькнуло в его сознании, и это была уже не ярость, а спокойный, безжалостный приговор. — Ты разбудила во мне нечто. Надеюсь, тебе понравится то, что последует за этим. Ты хотела вызова? Ты его получила. До самого горького конца. И впервые за долгие века Кай Вольтури с нетерпением ждал начала нового дня. Не для того, чтобы править. А для того, чтобы сломать. Окончательно. Бесповоротно. Без единой вспышки гнева. Лишь с ледяной, безразличной жестокостью, которой он и был знаменит.