Беглянка из Ивагакуре

      — Будешь плохо себя вести, я отдам тебя разбойникам. Уж они решат, что с тобой делать.       — Не надо, пожалуйста… Я буду хорошей, обещаю! Честно-честно… Пожалуйста, папа…       — Заткнись, иначе ударю.       Он присел на корточки прямо напротив крошечной девочки, забившейся в угол.       — И за что мне это наказание? Я ведь хочу как лучше, хочу сделать из тебя человека, а ты просто неблагодарная.       — Я благодарна тебе, папочка. Честно-честно!       — Кто кормит семью?       — Ты.       — Кто заботится о вас?       — Ты, папочка.       Мужчина схватил девчушку за волосы и грубым рывком поднял на ноги. Малышка рыдала, не переставая, и это ещё больше злило мужчину. Он поволок её куда-то за волосы, удерживая спутанную копну на затылке.       — Я предупреждал. Сколько раз я говорил тебе не водиться с этим мальчишкой-простолюдином? Мы из благородного клана прославленных шиноби Ивагакуре, а ты позоришь имя наших предков, позоришь меня. Ничтожество!       С этими словами мужчина с силой швырнул девочку в тёмный и страшный чулан. Такой болезненно знакомый.       — Нет, пожалуйста! Не закрывай меня здесь, папа!       Он был непреклонен.       — Плохие дети должны быть наказаны, — безжалостно отчеканил он.       Последнее, что увидела девочка перед тем, как захлопнулась дверь, была его страшная улыбка, полная удовлетворения и торжества. А потом темнота.       Темнота…       Кин задыхалась. Она судорожно хватала ртом воздух, но всё напрасно. Девушка в панике вскочила со своей койки и заметалась по комнате, стараясь отдышаться. Здесь было так темно и душно, и краем замутнённого сознания она сообразила, что следует открыть маленькое окошко. В комнату тут же ворвался прохладный и чистый ночной воздух, и его приятное дуновение мигом отрезвило Кин. Плохая привычка всегда и при любой погоде спать с закрытыми окнами пришла из детства и имела основания.       Сонное смятение сменилось апатией. Кин села на край кровати и опустила голову. Какая бы безысходность ни настигала её, какие бы невзгоды ни выпадали на её долю, девушка всегда старалась двигаться, барахтаться, как утопающий в море. Всегда удавалось если и не выплыть на берег, то хотя бы оставаться на поверхности. Но не сейчас. Сейчас чёрная пучина неумолимо засасывала её на самое дно, и не было больше сил грести, карабкаться в этой невесомости. Кин замирала, цепенела в этом водовороте страхов и отчаяния, и каждый день хотелось до безумия покончить с этим, сдаться, получить заслуженное наказание. «Плохие дети должны быть наказаны». Этот урок она усвоила на всю жизнь.       Более двух недель Кин пребывала в этом полумёртвом состоянии, и ничто не могло вытащить её из этой пропасти. Тору-сан, бедолага, так неловко и сконфуженно пытался приободрить, как-то помочь, но напрасно. Хотя Кин и была несказанно благодарна ему за всё, радости ей эти знаки внимания не приносили. Благо, Тору-сан, как и всегда, довольно редко появлялся в лавке, а потому большую часть времени Кин проводила в одиночестве, за исключением редких посетителей.       Девушка старалась не думать о том, почему Итачи перестал приходить. Выводы были самые удручающие и окунали её в ещё большую тоску. Всё было не по-настоящему, Кин вообще стало казаться, будто её недавняя дружба с Учихой — плод её воображения. Слишком уж он идеальный, неземной, а она типичная заурядность, посредственность… Но как же вновь хотелось его увидеть! Наверное, это вообще единственная потребность, которая у неё осталась.       Кин просидела до самого утра, не заметив, как сумерки в её спальне начали постепенно рассеиваться. Магазин следовало открыть в 9:00, и было время принять душ. Кин лениво и апатично принялась к утренним процедурам.       Тору-сан лишь недавно установил душевую для Кин. Пришлось даже делать пристройку, чтобы расширить пространство. Все протесты и возражения хозяин лавки бескомпромиссно отклонял, и Кин пришлось смириться. Так или иначе, она была вновь благодарна Тору-сану и весьма довольна новым приобретением. Раньше приходилось мыться в раковине.       Кин сидела за стойкой, уставившись в одну точку. По магазину то и дело прохаживались несколько зевак, зашедших от скуки поглазеть да скоротать время. За весь день Кин продала две книги и в конце концов решила закрыть магазин на два часа раньше. Ей вдруг одержимо захотелось выйти на улицу, чего она не делала с тех пор, как вернулась с того ужасного похода. Внезапная смелость это, или же попросту безразличие Кин не знала. Хотелось вырваться из четырёх стен и проветрить голову.       Кин родилась и выросла в Иве, деревне каменной и тусклой, полной мрачных, недовольных людей. Вся инфраструктура селения была ориентирована на шиноби, поэтому простых людей в Иве было очень мало. Они в основном работали обслуживающим персоналом, а торговые лавки, закусочные и прочие общественные места держали шиноби, не говоря уже об управленческих должностях. Многие люди поселились довольно далеко от деревни, поближе к плодородным землям, рекам и лесам, но все они обязаны были платить большой налог Ивагакуре и регулярно поставлять урожай и древесину. Нужды шиноби в Стране Земли ставились гораздо выше нужд обычных людей, составляющих абсолютное большинство. А если в Иве тебе не посчастливилось родиться обычным человеком в семье шиноби, то, скорее всего, твою жизнь превратят в ад. Как было и с Кин.       В Конохе всё было иначе. Здесь жил свободный и счастливый народ, и вся система шиноби была подчинена единой и главной цели: защита деревни и её жителей. Конечно, и здесь находились высокомерные и заносчивые ниндзя, считающие себя выше и лучше простых людей, но, по наблюдениям Кин, это почти не бросалось в глаза. Простой человек в Конохе, такой, как Тору-сан, например, мог держать здесь лавку и получать прибыль, мог занимать руководящие должности, жениться и заводить детей и, самое главное, расчитывать на защиту.       На улицах деревни почти на каждом шагу были уютные лавочки и ресторанчики: булочные, чайные, кофейные, сувенирные, табачные, посудные и многие-многие другие. Было шумно, но как-то уютно, без суматохи. По кварталам бегали радостные детишки, пожилые с важным видом неспешно прогуливались через улицы, зеваки глазели на витрины, семейные пары вышагивали с покупками по пыльным дорогам. Пёстрое разнообразие, радостные голоса и смех, запахи выпечки или ещё чего съестного — всё это казалось таким живым и настоящим, что Кин стало по-настоящему больно. Большую часть своей жизни она провела в жестоком и мрачном месте, а потом скиталась по не менее жестоким и мрачным местам. Её туда словно тянуло магнитом, а селения, подобные Конохе, наоборот отпугивали своими живостью и радушием. Однако теперь Кин вдруг поняла, от чего бежала, чего боялась: жизни, свободы и радости. Здесь хотелось высоко держать голову, хотелось дышать полной грудью и смеяться во весь голос. Хотелось то, на что Кин никогда раньше не решалась.       Девушка резко остановилась, ошарашенная внезапной идеей. Такое ей бы и в голову не пришло, если бы не эта располагающая, оживляющая обстановка. Кин знала, где жил Итачи, и решила впервые сама навестить его. Ей вдруг подумалось, что, возможно, у него какие-то проблемы, и поэтому он к ней так давно не заходил. Даже если причина в другом, пусть сам ей об этом скажет. Тогда Кин не придётся больше ломать над этим голову. Он просил её остаться, а теперь исчез сам. Это нечестно.       Кин уверенным шагом направилась к дому Итачи, и только когда подошла к входной двери почти вплотную, сообразила вдруг, что Итачи — важный шиноби деревни, и застать его дома — большая удача. Вся уверенность сразу куда-то пропала, и было трудно теперь решиться постучать в дверь.       Даже если звёзды сошлись, и он дома, что ему сказать? С чего вообще начать разговор? Кин почувствовала себя крайне глупо и нелепо. Зачем она вообще притащилась?       — Так и будешь стоять? — Послышалось за её спиной, и она испуганно вздрогнула.       Кин медленно повернулась и увидела перед собой черноволосого мальчика лет двенадцати, который бесстрастно оглядывал её с ног до головы. Он выглядел усталым, потрёпанным и пыльным. На лбу — протектор: юный шиноби. Он был похож на Итачи, хоть и весьма отдалённо, но по общим чертам стало ясно: Учиха.       Мальчишка невозмутимо прошёл мимо Кин, отчего она резко отскочила в сторону, и настойчиво постучал в дверь. Девушка тупо таращилась на него и не знала, что предпринять, она будто оцепенела. Дверь открылась практически сразу, и на пороге показался Итачи, который выглядел каким-то понурым.       — Ты звал меня, — сухо констатировал мальчик и уверенно вошёл внутрь.       Итачи не сразу увидел Кин, которая замерла у дверного косяка. Она виновато подняла на него глаза, хотелось сгореть от стыда. Итачи слегка удивился при виде неё, хотя и выглядело это удивление довольно мрачно. Видимо, у него и правда что-то стряслось, судя по виду.       — Я… не вовремя… наверное, — пробормотала Кин и суетливо закрутилась в поисках отступления.       Она уже попятилась от двери, как вдруг Итачи выдавил вымученную улыбку. Это заставило Кин остановиться.       — Ты ни разу не приходила сама, — справедливо заметил он и отошёл в сторону. — Заходи.       — Нет-нет, — в панике заверещала Кин и выставила ладони перед собой, продолжая пятиться. — Я позже…       — Да если бы, — устало вздохнул Учиха. — Вряд ли я ещё раз удостоюсь такой чести. Ну же, заходи. Не бойся.       Кин попала в западню, которую устроила себе сама. Конечно, Итачи из вежливости не закроет дверь перед её носом. Вероятно, у него какие-то дела. Но воспитание не позволит ему оставить Кин на пороге. Она знала, каким настойчивым он мог быть, а сама она очень сомневалась, что ещё раз решится вновь придти.       На ватных ногах и буквально пылая от неловкости, Кин медленно и сутуло прошла мимо Итачи в его квартиру. Мальчик сидел на диване с самым расслабленным видом и крутил на пальце сюрикен.       — Это мой брат Саске, — произнёс Итачи, видимо, заметив взгляд девушки. — Это Кин.       Саске лениво повернул голову в сторону гостьи и легонько хмыкнул в знак приветствия.       — Я позвал Саске на чай, — деловито заявил Итачи, хотя и весьма неубедительно. — Присоединяйся.       — На чай? — Уже более оживлённо вопросил Саске. — Какой ещё чай? Ты сказал, что у тебя ко мне какой-то серьёзный разговор…       Мальчик осекся при многозначительном взгляде Итачи, несколько секунд братья пристально смотрели друг на друга в немом диалоге, а Кин продолжала гореть от стыда и неловкости.       — Наверное, мне и правда лучше… — забормотала она, продвигаясь к выходу, но Итачи ловко схватил её за запястье и потянул назад. Такой непритязательный жест, а у Кин запылали уши от смущения.       — Нет, — мягко возразил он. — Будем вместе пить чай.       — Тогда я пошёл, — мрачно объявил Саске и решительно встал с дивана.       — И не мечтай, — невозмутимо отозвался Итачи. — Сиди, раз пришёл.       Саске выглядел глубоко оскорбленным такой дерзостью, гордое лицо скривилось в возмущённой гримасе, на что Итачи снисходительно усмехнулся и щёлкнул брата по лбу двумя пальцами.       — Вы оба в кои-то веки пришли добровольно, — шутливо проговорил старший Учиха и направился к кухонной стойке. — Теперь-то вам отсюда так просто не уйти.       «Вот уж правда», подумалось Кин. Она украдкой покосилась на Саске, который весь нахохлился и хмуро сложил руки на груди. Кин показалось это таким умилительным, что она не сдержала еле заметную улыбку, которую мальчик всё равно заметил. Он нахмурился ещё больше, когда посмотрел на Кин, и она тут же посерьёзнела и застенчиво отвела глаза. Глупо получилось.       Итачи быстро накидал на стол сладостей и посуду и вскипятил воду. Он вопросительно посмотрел на двоих гостей в ожидании каких-то действий, и Саске оттаял первый. Он невозмутимо прошёл к столу и небрежно плюхнулся на стул, всё так же держа скрещённые руки на груди. А вот Кин было труднее. Её неловкость достигла такого апогея, что она готова была вот-вот сорваться с места и сбежать. Итачи, видимо, предусмотрел такой исход и подошёл ближе, встав спиной к выходу. Путей отступления не было, а потому Кин удручённо поплелась к столу и села напротив Саске. Итачи торжествующе улыбнулся и тоже сел.       Какое-то время они сидели в полном молчании, лишь звук бряцания посуды и хруст печенья раздавались по крошечной кухне.       — Печенья, кстати, дала мне вчера Имари-сан, — подал голос Итачи. — Я встретил её на улице. Она спрашивала про тебя и передавала привет.       Кин слегка поперхнулась и подняла на Итачи недоуменный взгляд, словно он сказал что-то невероятное. Девушка, к своему стыду, совсем забыла про милую старушку после того, как вернулась с похода. Было приятно, что Имари-сан помнила о ней, и странное тёплое чувство разлилось по телу. Кин снова улыбнулась против воли. Когда-нибудь она научится контролировать свои реакции…       — Ты на днях ходил к отцу, — внезапно начал Саске, испытующе глядя на брата.       Итачи тут же поник, его лицо превратилось в непроницаемую маску, и Кин готова была поклясться, что слышала скрежет зубов.       — Да, — подтвердил Итачи.       — Он говорил об этом. Ещё он запретил мне с тобой встречаться.       Кин почувствовала напряжение в воздухе и сама напряглась до предела. Разговор рисковал перейти в довольно личное русло, и Кин вряд ли имела право слышать его.       Впрочем, Итачи лишь легонько усмехнулся и поднял глаза на Саске.       — Но ты здесь, — с тёплой улыбкой произнёс он.       Саске мрачно хмыкнул.       — Я не хочу участвовать в ваших разборках, разбирайтесь сами.       — Это хорошо, — с грустью отозвался Итачи. — Ты и не будешь участвовать, обещаю. Я позвал тебя не козни строить.       — А пить чай, ага, — саркастично ответил Саске и сверкнул глазами в сторону Кин.       Девушка сидела неподвижно и старалась не смотреть на Учих, тщетно пытаясь делать вид, что не слышит их разговор. Она давно поняла, что в семье Итачи не всё гладко, он намекал на это не один раз. Но было странно теперь видеть это своими глазами.       — Кин работает в книжной лавке Тору-сана, — сменил тему Итачи. — Ты же бывал там?       — Нет, — сухо отозвался Саске. — Но слышал о ней. Какаши говорит, что эта лавка первой начнёт продажу новой части его любимой книги.       — Страшно представить, что там за книга, — усмехнулся Итачи.       — Как обычно, какая-нибудь пошлятина, — мрачно пробубнил Саске.       — Что делала эти две недели, Кин? — Вкрадчиво поинтересовался Итачи.       Он пристально и многозначительно смотрел на неё, и в этот момент Кин вдруг отчетливо ощутила эту связь двух людей, которых объединяет одна тайна. Никто, кроме них обоих, не знал о том, что произошло в тот ужасный день в лесу. Итачи довольно двусмысленно задал банальный вопрос и так же двусмысленно смотрел на Кин в ожидании ответа.       — Работала, — хрипло отозвалась она, — в основном…       — Я всё хотел зайти к тебе, но не было времени. Извини.       — Д-да… ничего, — сконфуженно пробормотала Кин. — Я понимаю.       — Молодец, что зашла, — с мягкой улыбкой добавил Итачи, и Кин залилась краской от макушки до кончиков пальцев на ногах.       На кухне повисла долгая молчаливая пауза. Все эти неловкие попытки завести разговор приводили в тупик всех трёх участников диалога. Кин в принципе всегда была социально неловкой и полагалась на тех, кто гораздо лучше неё в коммуникации. Однако двое Учих, очевидно, тоже не самые общительные люди. Ситуация усугублялась и тем, что Итачи был связан личными делами с каждым своим гостем, но не мог обсуждать это при других людях.       — Я устал после тренировки, — проговорил Саске и утомлённо зевнул. — Пойду домой.       Итачи кивнул.       — Зайди завтра, мне есть что сказать.       — В кои-то веки, — буркнул Саске и без лишних слов направился к выходу.       Дверной хлопок раздался эхом по квартире, и какое-то время Итачи и Кин молча слушали его отголоски. В определённый момент Учиха вновь перевёл взгляд на оцепеневшую девушку, Кин чувствовала это боковым зрением. Ей пришлось собрать всю свою слабую волю в немощный кулачок, чтобы посмотреть ему в глаза. Он был уставшим, даже изнурённым, лицо бледнее, чем обычно, однако агатовые глаза, как и раньше, горели вечным огнём. Видимо, внутреннюю силу этого юноши ничто не может сломить. Зрительный контакт длился удивительно долго, и Кин осознала, что ещё никогда не смотрела кому-то в глаза так долго. С Итачи сценарий всегда одинаковый: сначала неловко, хочется отвести глаза, но его взгляд приковывает, словно гипнозом; а потом становится так спокойно и хорошо, что даже не верится. Вот и сейчас Кин чувствовала удивительное спокойствие, глядя в глаза Итачи.       — Твой брат… очень милый, — сконфуженно произнесла Кин и, наконец, отвела глаза.       — Я бы так не сказал, — с иронией отозвался Итачи и с сожалением добавил, — он взрослеет, и милого в нём всё меньше и меньше.       — Ты жалеешь?       Итачи подозрительно нахмурился и вопросительно посмотрел на Кин.       — О чём?       — О том, что он взрослеет… — Кин, как всегда, пожалела о том, что осмелилась задавать глупые вопросы.       — Не знаю, — с грустной улыбкой ответил Итачи и задумчиво посмотрел в окно. — Наверное… в смысле, раньше, когда он был маленьким, мы были более близки.       — Я понимаю, моя сестра тоже была… — Кин бездумно тараторила, а потом резко осеклась и воровато покосилась на Итачи.       Он легонько улыбался, однако взгляд был удивлённым и немного насмешливым. Кровь отлила от лица, и Кин почувствовала головокружение. Она так глупо взболтнула лишнего, ей ни в коем случае нельзя было говорить о семье, о своём прошлом. Девушка сглотнула тугой неприятный ком в горле и уставилась в стол невидящим взглядом, напряжённо ожидая реакции Итачи.       — У Саске есть проблемы по части… шиноби, — тихо произнёс Итачи, и Кин незаметно выдохнула.       Учиха был тактичным человеком и наверняка заметил, как осеклась Кин при упоминании сестры. Девушка была очень благодарна ему за понимание, за то, что он так деликатно обходит стороной пугающие или неудобные темы для Кин.       — И ты хочешь ему помочь, — утвердительно добавила Кин, и Итачи коротко кивнул.       — Да, разумеется. Саске для меня дороже всех на свете. Но есть проблема…       — Твой отец, — снова добавила Кин, и Итачи снова кивнул, не сдержав улыбку.       — Да, — вновь ответил он. — У нас… непростые отношения.       — Понима-аю, — задумчиво протянула Кин и снова спохватилась, испуганно глянув на Итачи. Язык — худший враг. Кин мысленно выругалась самыми грязными словечками.       Итачи продолжал с интересом её разглядывать, и Кин дрожала, как лист осины на ветру под этим обжигающим, проницательным взглядом. Они не виделись всего две недели, и теперь Кин казалось, будто прошла целая вечность. Всё это время она словно не жила, а теперь…       — Я хотел узнать… как ты? — Аккуратно поинтересовался Итачи.       Кин прочистила горло и постаралась ответить как можно увереннее:       — Гораздо лучше, спасибо. Работа отвлекает… от плохих мыслей.       Итачи не купился на эту наглую неприкрытую ложь и устало усмехнулся, тяжело оперевшись на стол локтями и приблизившись к Кин на бесстыдно близкое расстояние. Девушка замерла и ошарашено смотрела на Итачи, лицо которого было так близко, что она могла чувствовать тепло его свежего дыхания.       — Временами ты хорошо лжёшь, а иногда просто отвратительно, — со всей серьёзностью заявил он. — Это нечестно. Я пускаю тебя в свою жизнь и свою голову, пусть и не сразу, постепенно, а ты… нет. Я всего лишь спросил «как ты», и ты вполне могла ответить честно.       — Привычка, — хрипло прошептала Кин, на что Итачи мягко улыбнулся и, кажется, приблизился ещё на пару сантиметров.       — Пора отвыкать, — так же шёпотом отозвался он. — Вторая попытка: как ты, Кин?       Кин виновато опустила глаза и отстранилась. Он хороший манипулятор, но в этот раз Учиха прав: зачем врать в ответ на простой и вполне безобидный вопрос?       — Кошмары снятся, — мрачно ответила Кин, — я плохо сплю. Всё время кажется, что… они лезут ко мне в окно… Все они.       Под «все» Кин имела ввиду не только хулиганов из портового города, но об этом Итачи знать не нужно. Она и так открыла за эти минуты больше, чем когда-либо в жизни. Как ни странно, говорить об этом было не так уж и тяжело. Напротив, становилось легче, ведь Итачи действительно слушал её.       — Совсем ничего не хотелось все эти дни, — подавленно продолжала Кин. — Постоянные апатия и усталость. Зато теперь у меня есть душевая…       Последняя реплика была такой глупой и неуместной, что вызвала у Итачи невольную улыбку. Он внимательно слушал и пристально смотрел, а Кин почему-то не хотела больше контролировать себя.       — Я не плачу, давно уже не плакала. И не хочется даже… Всё как-то внутри копится, подавляет меня. Говорят, что слёзы помогают, а я не могу… Иногда думаю: вот было бы здорово заорать во всё горло, чтобы всё плохое вышло из меня вместе с воплями. Но я не умею…       — Есть один способ, — вдруг проговорил Итачи, и Кин в недоумении нахмурилась. — Я покажу тебе.       — Что? Нет, я не… не надо, — тут же стушевалась Кин, но, кажется, Итачи уже преисполнился энтузиазма.       — Ты ведь хочешь выплеснуть всё, но не можешь, — справедливо ответил он. — Я могу помочь.       Он тут же встал и протянул ей руку.       — Идём.       — Куда? — В ужасе осведомилась Кин, подозрительно поглядывая на протянутую руку.       — Увидишь, — Итачи хитро улыбнулся.       «Вот же ляпнула», снова мысленно выругалась Кин. Уже и собственному языку доверия нет.