Потерянные мечты

Первые лучи утра только начинали золотить верхушки деревьев, когда Регулус и Ви вышли на засыпанную гравием площадку позади коттеджа. Воздух был холодным и свежим, пахнущим влажной землей и предрассветной сыростью. Вместо привычной чашки бодрящего кофе их ждала жесткая, почти безжалостная тренировка — инициатива исходила от самой Ви. Проснувшись затемно, они уже успели шепотом, вполголоса, обсудить контуры плана и пришли к неутешительному выводу: предстоящие вылазки за крестражами неминуемо приведут к стычкам с бывшими сослуживцами Регулуса, и к этому нужно быть готовыми не только морально, но и физически. И вот уже шел час, как Ви, с лицом, залитым потом и искаженным усилием, пыталась хотя бы на секунду взять верх над мужем. За это время в столовой по очереди собрались все обитатели коттеджа, привлеченные непривычным шумом, и теперь, прилипнув к оконным стеклам, наблюдали за развернувшейся на улице драмой.  На площадке, посыпанной мелким гравием, сцепились две фигуры. Ви, в темных, облегающих тренировочных штанах и майке, уже была вся в пыли и ссадинах на локтях. Ее волосы, собранные в небрежный хвост, выбились из прически и прилипли к влажному лбу. Каждое ее движение было отчаянным, яростным, но лишенным той хищной эффективности, что отличала ее противника. Регулус же двигался с хищной, отточенной грацией. Его черты были заострены концентрацией, а взгляд, холодный и аналитический, сканировал ее, предугадывая каждый шаг. Это была не тренировка в привычном понимании. Это был бой. Жестокий, бескомпромиссный и до странности личный. Он парировал ее очередной выпад - не грубой силой, а точным, выверенным движением, использовав ее же импульс против нее самой. Резко шагнув вперед, он провернул ее за руку и с глухим стоном швырнул на землю. Облако пыли взметнулось в воздух, оседая на ее одежду и кожу. Ви приземлилась на спину, на мгновение выронив палочку Из ослабевших, дрожащих пальцев. Воздух с шипением вырвался из ее легких. — Ну же, Ви, — его голос прозвучал ровно, без злобы, но с ледяной, режущей насмешкой. — Неужели за столько лет в ледяной воде совсем атрофировали все твои рефлексы?  — Грубовато… — прошептала Ари, наблюдая за родителями. Она все еще не разобралась во всех тонкостях их отношений, поэтому вот такое обращение отца вызывало в ней смешанные чувства.  — Грубовато? — поперхнулся Рон, сжимая в руке несъеденный бутерброд. — Да он с ней как с тряпкой обращается!  Сириус, непринужденно прислонившись к косяку окна с большой чашкой дымящегося кофе, усмехнулся. Его взгляд, полный какого-то странного, ностальгического понимания, был прикован к паре на улице. — А она ему в прошлом раунде чуть ли ребра не сломала ударом ноги, — парировал Сириус, слегка скривившись при воспоминании, так как ему кажется, он точно слышал как хрустнула кость. — Ничего вы не понимаете, детишки. Это война, и раз они в это ввязались… то подготовиться должны основательно. Кто знает, что всех нас ждет.  — Я бы тоже не отказался от пары уроков... — задумчиво протянул Тео, поймав на себе заинтересованный взгляд Ари. — Но не у твоего отца, прости. С ним я ни минуты не продержусь с палочкой в руках. А вот с твоей матерью... — он свистнул, — было бы чертовски интересно и смертельно опасно. Ари изумленно приподняла брови, а Сириус фыркнул, но не удержался и хрипло рассмеялся, похлопав парня по плечу.  — Полегче, Нотт, — по-отечески, но с предостережением в голосе сказал он. — Смотри при Регулусе подобного не сболтни. Это он внешне такой сдержанный и строгий, а когда речь идет о Ви… у него кулаки так и чешутся.  Тем временем на площадке Ви, сжав зубы от ярости и унижения, поднялась на ноги. Глаза ее горели изумрудным огнем, в котором плескалась вся ее непокорная натура. Она замахнулась палочкой, чтобы швырнуть в Регулуса что-то по-настоящему болезненное, но Блэк среагировал мгновенно. Едва заметное движение его запястья — и Ви отбросило ударной волной, заставив снова тяжело рухнуть на землю. Она приподнялась на локтях, вся дрожа от гнева и напряжения, и ее взгляд мог бы испепелить. — Ты мне надоел уже, — прошипела она, с трудом переводя дух. Регулус довольно усмехнулся, и в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то теплое, почти нежное, прежде чем снова скрыться за маской строгости. Он взмахнул палочкой, и из ее кончика вырвался тонкий, светящийся хлыст. Но вместо удара, он лишь обвил ее лодыжку и резким, но точным рывком потащил по земле к себе. Регулус присел на корточки, склонив голову набок.  — Ви, ну ты же можешь лучше, — произнес он тихо, но с железной уверенностью. — Я знаю. Давай же, удиви меня. Он медленно выпрямился, и в этот момент Ви, словно пружина, сорвалась с места. Она ринулась на него, не пытаясь атаковать заклинаниями -- ее кулаки, локти, ноги стали ее оружием. Регулус парировал с прежней легкостью, но он не учел одного — вся эта яростная атака была лишь отвлекающим маневром. Ловко обойдя его, она на мгновение заломила ему руку, используя это как точку опоры, чтобы, опершись, молниеносно достать из потайного отделения в каблуке тонкую, отточенную иглу. В следующее мгновение она уже была перед ним, и взмах ее руки остановился в миллиметре от его горла. Острие, холодное и неумолимое, прижалось к коже прямо над яремной веной. Время замерло.  Регулус напряженно сглотнул, и Ви проследила, как дернулся его кадык под давлением стали. Она подняла на него взгляд, полный триумфа и вызова, и встретила в его глазах не гнев, а чистое, безраздельное восхищение. Уголок его губ дрогнул и приподнялся в едва заметной, но безоговорочно удовлетворенной улыбке. Тишину во дворе разорвал низкий, одобрительный смешок Сириуса из окна. — Вот черт! — с восторгом прошептал Рон. Гермиона ахнула, инстинктивно прикрыв рот ладонью. Гарри и Тео переглянулись с одинаковыми выражениями шока и неподдельного уважения на лицах. Ари выдохнула и расплылась в широкой, счастливой улыбке, о которой не подозревала. — Ну наконец-то, — прошептал Регулус, осторожно отводя ее руку с иглой от своей шеи. Его пальцы мягко сомкнулись вокруг ее запястья. — Интересное приспособление. Сама придумала?  — Да, — с гордостью выдохнула она и, схватив его за локоть для опоры, вернула иглу на место. Дрожь от адреналина все еще пробегала по ее телу. Регулус мягко, но властно притянул ее за талию и повел к дому. Ви не сопротивлялась, позволив ему вести себя, наслаждаясь и своей маленькой, выстраданной победой, и тем особенным, восхищенным взглядом, который он не спускал с нее. Ее плечо тепло прижималось к его боку, и в этом простом жесте было больше близости, чем в иных страстных объятиях. Едва они переступили порог, как наткнулись на шесть пар глаз, выражавших весь спектр эмоций — от восторга до легкого ужаса. — Видимо, наше утреннее представление собрало немало зрителей, — сухо протянул Регулус, обращаясь преимущественно к Ви, будто остальные были просто тенями на стене. — Ага, а молчат они, потому что комментарии закончились примерно на том моменте, когда ты меня в пятый раз швырнул на землю, — парировала Ви с привычной ехидцой, с наслаждением потягиваясь и чувствуя, как ноют все мышцы. — Ждали развязки. — Ой, все, — махнул рукой Сириус, отходя от окна. — Хватит красоваться. Давайте уже обсудим насущные темы, пока вы друг друга не прикончили. — Вообще-то, те, кто не спит до самого обеда, уже все обсудили, — невозмутимо парировала Ви, проходя к столу и наливая себе стакан воды. Ее рука слегка дрожала. — Мы разделимся. Регулус, Сириус, Поттер и Уизли займутся разработкой тактики — как достать крестраж и средство для их уничтожения. Все остальные, — ее взгляд скользнул по Гермионе, Ари и Тео, — со мной на кухню. Будем варить зелья. Учитывая, что мы не знаем, что нас может ждать, нужно подготовить солидный запас на все случай жизни. — Я один в компании девчонок? — нахмурился Тео, с театральным недоумением разводя руками. — Я, конечно, бесконечно ценю женское общество, но... — Ты разве не разбираешься в зельях? — парировала Ви. — Разбираюсь, но…  — Вот и отлично! — перебила она его, и в ее глазах вспыхнул знакомый огонек. — Тем более, кто-то же должен во время всей этой муторной работы сыпать остротами и достойно отвечать на мои. Иначе мне станет скучно. — Она вызывающе выгнула бровь и развернулась в сторону кухни, ее прямая спина и уверенная походка не оставляли сомнений — спор бесполезен. И каждый в той или иной степени понимал один неоспоримый факт — с Вивьен Блэк лишний раз лучше не спорить. Это было сродни попытке предотвратить ураган. На кухне Кричер уже подготовил четыре котелка. Ви положила перед каждым по пергаменту со списком нужных зелий и ингредиентов.  1. Крововосполняющее зелье  2.Животворящий эликсир 3.Зелье невидимости  4.Оборотное зелье — Я возьму Оборотное, — почти выпалила Гермиона, с горящими глазами хватая свой котелок. Казалось, она уже мысленно пролистывала страницы учебника.  — Как предсказуемо, Грейнджер, — снисходительно, с легкой ухмылкой прокомментировал Тео, разминая в пальцах сушеный змеиный зуб для своего Крововосполняющего. Гермиона кинула на него нахмуренный взгляд, а потом мгновенно покраснела, осознав, что он намекает на тот глупый случай на первой курсе, когда у нее была кошачья голова.  Ари, взявшаяся за сложное Зелье невидимости, требовавшее ювелирной точности, тихо хихикнула. Она ловко управлялась с мерными ложками, ее движения были унаследованной от матери грацией, но без ее надменной резкости. Работа закипела. Воздух быстро наполнился терпкими, пряными и откровенно неприятными ароматами кипящих снадобий. Ви, перемещаясь между столами, поправляла, советовала, иногда резко одергивала. Она потянулась за банкой с сушеными листьями шалфея, и ее топ слегка приподнялся, на мгновение обнажив участок кожи на боку. Внимательный взгляд Тео тут же зацепился за темные контуры татуировки. — Не думал, что в высшем аристократичном обществе, чьи правила я знаю как свои пять пальцев, допускаются подобные... вольности, — вымолвил Нотт с неподдельным любопытством и долей восхищения. — Что это — способ самовыражения или бунтарский подростковый дух?  Ви нахмурила взгляд и опустила глаза, понимая, что он имеет в виду. К сожалению, теперь на это обратили внимание и остальные. Ее пальцы инстинктивно потянулись поправить одежду, скрывая рисунок. Неловкость, острая и колючая, повисла в воздухе. — Это… не способ самовыражения, — пробормотала она отстраненно, с удвоенной силой принимаясь измельчать перечную мяту в ступке. — Выглядит… очень впечатляюще, — осторожно произнесла Ари, пытаясь разглядеть ускользающий образ. В ее голосе звучал не только интерес, но и какая-то робкая надежда понять что-то новое о матери. — А фраза на запястье, — продолжил Тео, замечая теперь и тонкие, изящные буквы, обвивавшие ее запястье, — выглядит весьма трогательно. Я и сам как-то размышлял о татуировках, но они же, по идее, должны нести глубокий смысл для носителя. Поэтому пока что в голову не пришло ничего достаточно весомого, чтобы носить это на себе всю жизнь... Ви устало прикрыла глаза. Стук пестика о ступку стал резче, громче. Затем она с силой, чересчур громко, положила его на стол. Звонкий стук заставил всех вздрогнуть. — Так, — проговорила она напряженно, и ее голос, обычно такой уверенный, на мгновение дрогнул. — Мои татуировки не являются ни бунтом, ни вольностью. Это способ перекрыть уродливые шрамы. — Слова вырвались наружу, жесткие и обжигающие, как выброс пара из перегретого котла. — Поэтому на этом предлагаю закрыть тему. И больше ее не поднимать. Ари невольно опустила глаза, будто увидела что-то чересчур личное, постыдное и запретное. Мысль о том, что на теле матери скрываются ужасные шрамы — шрамы, которые были ей настолько ненавистны, что она решила скрыть их под чернильными рисунками, которые даже в их нынешнем, более либеральном обществе едва ли приветствовались, а уж тогда, в ее юности, и вовсе были немыслимы для девушки из ее круга, — заставляла сердце сжиматься от щемящей боли.  Больше эту тему действительно никто не развивал. Тео, почувствовав, что затронул открытую рану, с виноватым видом погрузился в работу, пытаясь загладить вину потоком глупых, но беззлобных шуток. И, кажется, у него получалось — девушки в его обществе пусть и закатывали глаза, но все-таки не могли сдержать улыбок. Когда последние зелья были разлиты по флаконам и аккуратно расставлены в прочном ящике, компания вернулась в гостиную. Атмосфера там была столь же густой и напряженной, как и пары от их зелий. Скользнув оценивающим взглядом по собравшимся, Ви мгновенно поняла — Регулус висит на волоске от того, чтобы вцепиться в упрямого Поттера и трясти его до тех пор, пока из того не посыплются зрелые мысли. — Ну что, пришли к какому-нибудь консенсусу? Или уже пора готовить успокоительное? — осторожно, с легкой иронией в голосе, поинтересовалась она, опускаясь в кресло рядом с мужем. — Ну, как сказать... — Регулус провел рукой по лицу, и в этом жесте читалась вся его накопившаяся усталость. — В Хогвартс мы сейчас не проникнем. Школа закрыта, охраняется всеми возможными защитными чарами и, не сомневаюсь, патрулями Пожирателей. Это значит, что нужно ждать начала учебного года, чтобы попытаться затеряться в толпе студентов. Под Оборотным зельем, само собой. — Значит, первоочередная цель — хранилище Лестрейнджей? — предположила Ви. — Да, но... — он тяжело вздохнул, — и тут нас ждет целый ворох проблем. Никто из нас не может пройти туда открыто. А если использовать чужую личину с помощью Оборотного зелья, то нужно точно знать, в кого превращаться, чтобы нас не только пропустили, но и не раскусили. Плюс — достать частицу этого человека. Задача не из простых.  — Я уже говорил, что можно использовать мою мантию-невидимку! — снова, с присущим ему упорством, воскликнул Гарри. — Я смогу пробраться! Регулус напряженно втянул воздух, и Ви увидела, как побелели его костяшки на руках, сжимавших подлокотники кресла. — А я тебе уже объяснял, Поттер, что под твоей мантией незаметно пройдет только один человек. А что делать остальным? Ты один не спустишься на нижний уровень и не справишься с охраной. — Но разве ты или я... не можем просто пройти к своему фамильному хранилищу? — встряла Ви, на мгновение упустив этот очевидный нюанс. — Мы предъявляем ключ, гоблины нас пропускают, а уже внизу... разбираемся с сопровождающим и пробираемся к нужной ячейке. — Нет, — категорично отрезал Регулус. — Ты и я официально мертвы. Фамилия «Блэк», произнесенная в холле Гринготтса, вызовет нездоровый ажиотаж и мгновенный допрос. Сириус, само собой, тоже пройти к ней не может, ведь сейчас он является не менее разыскиваемым, чем эти трое, — он обвел глазами золотую троицу. — А если проведу вас я? — вдруг предложила Асцелла. И прежде чем Регулус начал терпеливо, как ребенку, разъяснять ей простую истину, она его опередила. — Не к ячейке Блэков, а к Розье? Да, фамилия, которую я ношу, не моя законная, но... разве по законам гоблинов все наследство семьи не переходит к единственному прямому потомку? — Да... — протянула Ви, и в ее голосе послышалась тревожная нотка. — Но есть одна проблема — нет никакой гарантии, что ты единственная из потомков Розье, кто остался в живых. — В смысле? — нахмурилась Ари, ее брови поползли вверх. — Если ты считалась мертвой, то гоблины должны были автоматически провести все махинации с наследством, и все права перешли бы ко мне, разве нет? У них же там свои магические нюансы при проверке наследников ячеек. — Я не о себе говорю, — с досадой, почти раздраженно, прошептала Ви, отворачиваясь к окну, будто в сером утреннем небе она могла найти ответы. Ари еще сильнее нахмурилась, ее мозг лихорадочно работал, пытаясь сложить разрозненные кусочки пазла. И вдруг, как удар молнии, в голове возникло смутное, пугающее предположение. — Подожди… я всегда думала, что твои родители мертвы…?  — Ну... для меня — да, — пожала плечами ви, пытаясь придать своему голосу беззаботность, которая никак не хотела в нем закрепляться. Последние слова прозвучали сдавленно. — В последний раз я видела их на своем шестом курсе. Больше в родной дом я не возвращалась. Они собирались уехать во Францию, чтобы возрождать там свой бизнес. И все британское наследство должно было перейти Эвану….. — ее голос дрогнул на имени брата. — Но так как он погиб, а что с родителями сейчас — я не знаю, то нет никаких гарантий, что ты сможешь пройти к ячейке Розье, если не внесена в список доверенных лиц. А учитывая некоторые... нюансы моего ухода из семьи, — она горько усмехнулась, — у меня есть серьезные сомнения, что тебя туда внесли. Даже если бы считали живой. А рисковать понапрасну, пытаясь проникнуть в хранилище, нельзя.  Ари замерла. Слова о том, что ее бабушка и дедушка, кровные родственники, могут быть живы, обрушились на нее с неожиданной силой. Если они живы, то почему она ничего о них не знала? Почему они не были теми близкими людьми, кому можно было доверить ее тайну? С кем бы она тоже могла проводить время? Но, глядя на то, как мать нехотно говорит на эту тему, как ее глаза наполняются не болью тоски, а болью предательства и обиды, Ари понимала — за всем этим кроется история, полная горечи. И расспрашивать сейчас, ковыряясь в этих старых ранах, было бы жестоко и бесполезно. — А Нотт? — вдруг оживился Рон, обращаясь к Тео. — Разве ты не можешь пройти к своему хранилищу? Оно же на том же уровне?  — Нет, не могу, — поджал губы Тео, и его обычно насмешливый взгляд стал жестким. — У меня отобрали доступ, пока я не «стану достойным продолжателем фамилии и ee ценностей». — Он произнес это с такой язвительной интонацией, что слова обожгли воздух. За ними скрывалась не просто досада, а настоящая, глубокая боль и ярость на отца, который ворвался в его жизнь и все перевернул. — Можно проверить гобелен, — вдруг, прогоняя мрачные мысли, выпалила Ви. — Родовое гобеленное древо. Оно в поместье Розье. Можно отправиться туда и посмотреть... есть ли на нем еще живые представители фамилии, помимо Асцеллы. — Она аккуратно, словно обходя мину, избежала слов «родители». — Тем более, я как раз собиралась туда — мне нужно забрать палочку Эвана. — И зачем она тебе? — скептически выгнул бровь Регулус, изучая ее лицо. — У тебя есть своя. — Для эффекта неожиданности перед противником, — парировала она с напускной легкостью, но в ее глазах мелькнула стальная решимость. — Отлично! — воскликнула Ари, подскакивая на месте. Ее глаза загорелись азартом и любопытством. — Тогда отправимся прямо сейчас! Ви смерила ее нахмуренным, почти недоумевающим взглядом. Она не могла понять, зачем Асцелле, которой никогда не суждено было ступить на порог этого дома, вдруг так захотелось туда попасть. Разве что... просто увидеть. Увидеть место, где росла ее мать, где бегал ее дядя, о котором она знала лишь по рассказам. Увидеть дом, в который она могла бы приезжать на каникулы, греться у его камина, если бы ее бабушка и дедушка не оказались теми бесчувственными чудовищами, что продали их с матерью другому, куда более страшному монстру. И тогда Ви подняла на Регулуса взгляд — не приказной, не уверенный, а полный безмолвной мольбы. Взгляд, который говорил: «Мне нужна твоя поддержка. Мне будет невыносимо тяжело. Не оставляй меня одну с этими призраками». И Он прекрасно помнил, как Ви тогда было тяжело. Когда она выходила из родного гнезда с болью на сердце, прощаясь с этим местом и людьми навсегда. И он знал — даже спустя столько лет, возвращение туда будет для нее пыткой.

***

Семья Блэк возникла из ниоткуда, трансгрессировав к подножию некогда величественных железных ворот поместья Розье. В самом их сердце тускло поблескивала выгравированная буква «Р». И если раньше этот герб выглядел статусно и величественно, то сейчас он вызывал лишь горькую жалость к некогда процветающей семье. Вивьен медленно, почти нерешительно, протянула руку и коснулась холодного металла. В ответ ее пальцы ощутили слабую, едва уловимую вибрацию защитной магии — древнего заклятья, что все еще цеплялось за жизнь. Магия узнала ее, дочь этого дома, и ворота с глухим скрипом, будто нехотя, пропустили их внутрь. Они ступили на усыпанную гравием дорожку, и хруст под ногами прозвучал оглушительно громко в давящей тишине поместья. Их движения были замедленны, они шли за Вивьен, чьи шаги были тяжелы и неуверенны, словно она боялась разбудить призраков прошлого. Когда они подошли к массивным дубовым дверям, Ви закрыла глаза на мгновение, собираясь с силами. Ee рука сжала ручку так, будто та была раскаленным железом, а затем она резко надавила, словно собиралась прыгнуть в ледяную воду. Дверь поддалась, и они вошли внутрь. Дом встретил их оглушительной, гнетущей тишиной и ледяной пустотой. Воздух был спертым и пыльным, пахнущим забвением и медленным умиранием. Ви чувствовала каждой клеткой своего тела — здесь давно никого не было. Дом не дышал. Он был похож на склеп. Однако это ощущение было обманчивым, ибо как иначе объяснить худую, почти прозрачную фигуру, что возникла на вершине лестницы, словно материализовавшись из теней. Вивьен застыла на месте, глаза ее расширились от шока и неверия. Для нее с последнего визита прошло около трех лет, но для ее матери — целых двадцать. Два долгих десятилетия. Некогда статная, изящная и сильная женщина, Изабелла Розье, превратилась в собственную тень. Ее платье висело на ней мешком, подчеркивая болезненную худобу. Глаза, когда-то сиявшие яркой зеленью, теперь были тусклыми и впалыми, но в них вспыхнула искра безумного изумления при виде гостей, которых она не то что не ждала, а никогда даже не смела надеяться увидеть. Она прикрыла ладонью рот, чтобы сдержать предательский всхлип — смесь облегчения, шока и горького неверия. Она медленно, цепляясь за перила исхудавшей рукой, стала спускаться вниз, в холл, где сквозь пыльные витражные окна пробивалось больше солнечного света, отчего ее хрупкая фигура казалась еще более призрачной. Она остановилась перед дочерью и с искренним, почти болезненным изумлением оглядела ее черты. Черты своей маленькой девочки, которую когда-то предала, которой позволила уйти и не защитила в самый нужный момент. — Вивьен… — прошептала она, и в этом шепоте слышались десятилетия тоски. В глазах Вивьен, словно плотина, прорвалась вся накопленная боль. Боль от того, что ее отвергли собственные родители. И острая, режущая боль от образа матери, который так разительно отличался от гордой, холодной женщины в ее памяти. — Я знала... — голос Изабеллы сорвался, и по ее иссеченным морщинами щекам покатились слезы. Так не аристократично, так недостойно, но ей было уже все равно. Она потеряла мужа и сына, а ее дочь считалась мертвой уже шестнадцать лет. Она не собиралась сдерживать эмоции. — Я не верила, что ты мертва... Ведь на нашем семейном гобелене... не было даты твоей смерти. — В этот момент в голове Ви, словно удар хлыста, проскользнула раздраженная мысль, упрек самой себе за такую оплошность. — А Блэки утверждали мне обратное... Но как я могла им поверить, когда даже мое материнское сердце отказывалось принимать твою смерть? Ви с силой прикрыла глаза, сжимая веки, чтобы не дать вырваться наружу тому самому брошенному, униженному ребенку, который сидел в ней все эти годы. Она не имела права сломаться. Не сейчас. Не из-за слов матери, которая радовалась ее возвращению лишь тогда, когда потеряла все остальное. Она слишком долго выжигала в себе каленым железом любые теплые чувства к родителям, чтобы вот так просто позволить растопить лед вокруг своего сердца. — Но как... — голос Изабеллы дрогнул от нового изумления. — Как ты осталась такой же? Ни на день, ни на год не повзрослела... — она смотрела на дочь, будто на призрака или на мираж. Вивьен не могла сказать о ней того же. Глубокие, резкие морщины залегли вокруг ее рта и под глазами, которые когда-то сияли, как изумруды. В ее некогда роскошных волосах виднелось много седых волос. — А это… это моя внучка? — Изабелла перевела взгляд на девочку, и в ее глазах вспыхнула робкая, испуганная надежда. А потом ее взгляд упал на Регулуса Блэка, который тоже был живым и молодым, застывшим в расцвете своих лет. Изабелла не понимала, что происходит. Как они могли быть такими же, как в молодости, ведь прошли годы? Или если они все-таки умерли, то как они могли стоять сейчас здесь? Может, это сон? Или Изабелла сошла с ума от одиночества, и это просто галлюцинация? Или она вовсе умерла?  — Это наша с Регулусом дочь, — отрезала Ви, и в ее голосе прозвучали стальные нотки. Ее вывело из себя это «моя внучка». Какая же она ей внучка, если сама мать отказалась от собственной дочери? Как она смела сейчас произносить это слово, с такой нежностью, когда даже не поздравила ее с рождением ребенка? Отказалась от нее — отказалась и от Асцеллы, и от права называть ее своей кровью. Этот жестокий, обжигающий холодом тон отрезвил Изабеллу лучше любого заклинания. Сила, державшая ее все эти годы — гордость, достоинство, аристократические условности — разом покинула ее. Она не выдержала тяжести взгляда дочери и рухнула перед ней на колени, истоптав в пыль последние остатки своей гордыни. Теперь она была не леди Розье, а просто сломленной, одинокой старухой, которая дни напролет перебирала в памяти свои ошибки. — Прости меня... прости, умоляю... — зарыдала она, хватая дочь за штанину брюк дрожащими руками. Ее рыдания, грубые и неуправляемые, вызвали шок и смятение у Асцеллы и Регулуса. Что уж говорить о Ви, которую сейчас обнимала мать, стоя на коленях и моля о прощении, как последняя нищенка. — Я подвела тебя... He уберегла... Не защитила... Позволила твоему отцу заключить тот проклятый договор, позволила ему тебя ударить и наговорить гадостей. Я видела, как в тебе гас свет, и ничего не сделала! Не остановила тебя, когда ты уходила отсюда насовсем... Но я тогда не знала... не думала, что так выйдет... Я не хотела терять тебя, но и твоему отцу перечить не могла... Для Ви это зрелище было новой, изощренной пыткой. Ей было до физической боли жаль эту сломленную женщину, но разве ее тогда кто-то пожалел? Кто-то извинился? Кто-то встал на ее защиту? Нет. Ее предали. Сначала отец, а потом и мать, которая предпочла сохранить видимость благополучия, а не спасти собственную дочь. — Молишь меня о прощении? — прошипела Ви, и каждый ее звук был напитан годами выстраданного яда. — Не помню, чтобы ты также сожалела о своих действиях, когда я умоляла тебя на этой самой лестнице разорвать этот договор! Ты была первой, кому я рассказала правду. Не прямо, но ты ведь поняла меня тогда, я видела это в твоих глазах! Я сделала это, когда мне угрожали расправой, если я хотя бы намекну о случившемся. И я все равно доверилась тебе! И что ты мне тогда сказала? — выплюнула она, и слезы, горячие и соленые, уже текли по ее лицу, смешиваясь с гримасой ярости и боли. — «Не зли его», «будь умницей», «не давай ему поводов»... Ты посоветовала мне терпеть! Асцелла стояла, вцепившись в руку отца так сильно, что кости белели под ее пальцами. Она боялась, что ее просто смоет этой волной боли, горечи и унижения. Она не понимала всех деталей, но чувствовала леденящую душу тяжесть происходящего, и ей было страшно. И она чувствовала, что ей лучше не знать всех подробностей. На лице Регулуса была странная смесь эмоций: острая жалость к жене, вновь переживавшей старые кошмары, и холодное понимание, что, возможно, эти слезы и эта ярость были ей необходимы. Двадцать лет, смерть обоих детей, одиночество — лишь это заставило Изабеллу наконец произнести слова, которые Ви должна была услышать тогда. — Как ты можешь сейчас говорить это двуличное «моя внучка», когда даже не поздравила меня с ее рождением? — выплескивала Ви всю свою горечь, каждое слово было обнаженным нервом. — Где были твои слова сочувствия и соболезнования, когда мой муж умер? Где вы с отцом были, когда умер Эван? Вы даже не приехали на его похороны... — ее голос надломился, и она с силой выдохнула, пытаясь взять себя в руки. — Ты представляешь, каково это? Хоронить собственного близнеца, вашего, на минуточку, любимого ребенка, в полном одиночестве? И сейчас ты думаешь, что одним своим «прости» можешь все исправить? Стереть года боли? Не думай, что раз я появилась на пороге этого дома, то у тебя есть хоть какой-то шанс. Не думай, что раз я появилась вновь на пороге этого дома, то у тебя есть хоть какой-то шанс на прощение. Мне всего навсего нужна палочка Эвана. Надеюсь, что вы от его вещей хотя бы не избавились?  Лицо Изабеллы исказилось гримасой такой всепоглощающей боли, что, казалось, она вот-вот рассыплется в прах. Она не могла вымолвить ни слова, ибо ее дочь была абсолютно, безоговорочно права. Ее не было рядом в самый страшный год ее жизни. Она не послала ни совы, ни слова поддержки. Изабелла знала, что не заслуживает прощения. Но разве она не могла попытаться искупить хотя бы крупицу своей вины теперь, когда ее ребенок чудом вернулся? Ви, дрожа от нахлынувших эмоций, отступила от матери на шаг, безжалостно разворачиваясь и направляясь наверх, туда, где были их старые комнаты. Разбитая Изабелла осела у подножия лестницы, безвольно опустив голову и с содроганием слушая удаляющиеся шаги дочери. Этот стук каблуков по дереву был таким знакомым, таким болезненно родным. Когда-то Ви также бежала в свою комнату, чтобы выплеснуть всю боль и ярость на холстах с красками. Изабелла медленно подняла глаза, полные стыда и отчаяния, на своего зятя и внучку. Хотя бы в мыслях она могла называть ее так? Ей было мучительно стыдно, что она даже не знала имени девочки. Ведь на семейном гобелене Розье не отображались дети женских представителей фамилии.  — Как тебя зовут? — осторожно, будто боясь спугнуть, спросила она, обращаясь к ней.  Асцелла невольно посмотрела на отца, ища в его глазах разрешения, одобрения, руководства к действию. Она не знала, можно ли разговаривать с той, кто причинил ее матери столько боли. Но Регулус, даже питая жгучую неприязнь к семье Розье, не мог запретить дочери общаться с бабушкой. Взрослые претензии не должны были становиться стеной между ребенком и его кровью. Он едва заметно кивнул. — Асцелла, — тихо, но четко прошептала она, делая робкий шаг вперед. — Асцелла... — Изабелла попыталась улыбнуться, и уголки ее губ дрогнули. — Очень красивое имя. Под стать твоей фамилии. — Она перевела взгляд на Регулуса. На мужчину, который оказался сильнее и благороднее их всех, кто защитил ее дочь и был с ней до конца. — Мне жаль... Мне так жаль, что мы с Мариусом тогда были слепы и глухи. Мы были против тебя и вашего союза. А ты... ты оказался по-настоящему достойным ее. Мне жаль, что мы тогда думали не о ее счастье, а о выгоде для семьи. — Жаль, что Вы поняли это слишком поздно, — спокойно, без упрека, но и без капли тепла ответил Регулус. Его голос был констатацией факта. — Она Вас не простит. — Да, я знаю, — прошептала Изабелла, опустив глаза. Потом снова посмотрела на Ацеллу, жадно впитывая каждую черту ее лица. — А c кем ты росла все эти годы? Асцелла снова неосознанно бросила быстрый взгляд на отца.  — Сначала с бабушкой Вальбургой и дедушкой Орионом на Гриммо, — тихо сказала она. — А после их смерти... с тетей Нарциссой. — В письме Вальбурга об этом не говорила, — Изабелла произнесла это как-то отстраненно, а затем с горькой усмешкой добавила: — Хотя, справедливости ради, я и не спрашивала прямо. Асцелла, чувствуя неловкость, отвела взгляд и заглянула в приоткрытую дверь гостиной. На массивном комоде, за слоем пыли, стояло несколько колдографий. На одной — молодая, улыбающаяся Изабелла и суровый, но с гордым блеском в глазах мужчина. Вероятно, ее дед. На руках у них — маленький белокурый мальчик с озорной, дерзкой улыбкой, Эван, без сомнения, и девочка с длинными светлыми волосами и скромной, но сияющей улыбкой — ее мама. На другой — ее мама и дядя уже на платформе 9 ¾, в новой школьной форме. Эван обнимал сестру за плечи, прижимая ее к себе, а его взгляд, полный братской любви и обещания защиты, был обращен к ней. Асси невольно улыбнулась. Подобное фото есть у нее с Драко. Пусть он всегда и был ледяной и невозмутимой скалой, но с ней допускал маленькие эмоциональные вольности. В детстве, причем, гораздо чаще. И он также защищал ее. Как от школьных обидчиков, так и от самого Темного Лорда. И пусть они не были родными братом и сестрой, они были довольно близки. Настолько, что Асси всегда чувствовала его невидимую защиту.  Ее размышления прервал резкий, четкий стук каблуков. Вивьен спускалась по лестнице, держа в руках изящную ореховую палочку. Она прошла мимо все еще сидящей на ступенях Изабеллы, не удостоив ее даже взглядом, хотя чувствовала на себе ее умоляющий, полный надежды взгляд всем своим существом. Это требовало невероятных усилий воли — не обернуться, не дрогнуть. Когда она уже подходила к выходу, ее мягко, но твердо перехватил Регулус, отведя в сторону. — Ви, — тихо, но настойчиво начал он. — Я понимаю твою боль. Каждую ее каплю. Но мы пришли сюда не просто так. Она — наш шанс попасть на нижний уровень.  Вивьен замерла, глядя в упор на дверь. Она ненавидела эту необходимость. Ненавидела, что вынуждена снова просить что-то у этой женщины. Но Регулус был прав. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, заставив себя повернуться. Ее взгляд, тяжелый и неумолимый, упал на мать. Изабелла тут же выпрямилась, будто по команде, в ее глазах вспыхнула та самая робкая, испуганная надежда. — Нам нужно, — холодно, по-деловому начала Ви, — чтобы ты внесла Асцеллу в список доверенных лиц семейного хранилища Розье. Изабелла на мгновение нахмурилась, в ее взгляде мелькнуло недоумение. — Но ты ведь можешь сделать это и сама? — осторожно произнесла она, боясь сказать что-то не так и разрушить этот хрупкий мост.  — Разве? — Ви вызывающе, с горькой иронией приподняла бровь. — Насколько я помню, отец грозился оставить меня без кната в кармане.  Изабелла снова сжалась от чувства вины, но затем посмотрела на дочь с какой-то робкой теплотой. — Он... он не сделал этого, — тихо, но уверенно проговорила она. — Он лишь бросал слова в гневе. А когда умер Эван... ты осталась единственной наследницей всего, что осталось у нашей семьи. Даже перед смертью, больной и разбитый, отец не стал менять завещания. Мы оба... мы отчаянно надеялись, верили, что ты жива. Что ты где-то прячешься, скрываешься от всех... Мы не могли, не хотели верить в твою смерть. Внутри Ви что-то перевернулось и разбилось. Эта информация ударила ее под дых, лишив ярости и наполняя новой, странной и непривычной болью. Осознание, что эти холодные, гордые люди, предавшие ее, до самого конца цеплялись за призрачную надежду ее возвращения, было для нее новой пыткой. Это подкашивало ноги. Но она не позволила этому себя сломать. Она не позволила матери увидеть, как треснула броня вокруг ее сердца. — Как трогательно с его стороны, — ее голос снова зазвенел ледяной язвительностью. — Сначала называть свою дочь шлюхой, позорящей семью, а потом завещать этой шлюхе все свое состояние. Очень логично. — Зачем ты так? — сдавленно прошептала Изабелла. — сдавленно, сквозь слезы, выдохнула Изабелла. — Мариус... он сожалел о тех словах. Я знаю это, видела, как он мучился! Но он был слишком горд и подавлен крахом всего, что строил, чтобы сделать первый шаг... А потом... потом уже было поздно…  Ви резко мотнула головой, отгоняя эти слова, отказываясь в них верить. Ладно мать, она перед ней на колени встала, моля о прощении. Но чтобы отец, тот самый железный, бессердечный тиран, сожалел? Она до сих пор чувствовала жгучую боль от его пощечины и слышала его унизительные оскорбления. Этот человек не был способен на раскаяние. — Так ты сделаешь, что я говорю или как? — Вернув своему голосу сталь и власть, Ви отбросила все лишнее.  — Конечно! — тут же кивнула Изабелла. — Я сделаю все, что угодно. Все, что тебе нужно. — Отлично, — бросила Ви, резко разворачиваясь к выходу. Ей нужно было уйти отсюда, вдохнуть воздуха, не отравленного пылью и прошлым. — Собирайся. Я покажу тебе место, куда тебе нужно будет вернуться и доложить, что все сделано. Не заставляй себя ждать.

***

Пока семья Блэк отсутствовала, в доме царило напряженное оживление. Школьники во главе с Сириусом не сидели сложа руки. Время, подаренное им отсутствием хозяев, следовало использовать с умом. Они склонились над чертежами и схемами, которые Регулус набросал по памяти, обсуждая каждый шаг потенциального проникновения на нижний уровень Гринготтса. Воздух был густ от сосредоточенности и сдерживаемого возбуждения. Выбирали, кто отправится в самое пекло, кто будет прикрывать отход, кто и какое задание будет выполнять. Хотелось проработать все до малейшей детали, пока у них была эта редкая возможность. Внезапно резкий хлопок трансгрессии разрезал тишину, заставив всех вздрогнуть. Сириус, сидевший ближе всех к окну, мгновенно вскочил и подлетел к подоконнику, отодвинув тяжелую портьеру. Остальные, как по команде, последовали его примеру, выстроившись в тревожную шеренгу. Забрать палочку и проверить гобелен не могло занять несколько часов — возвращение было слишком долгим, а значит, что-то пошло не так. — Соплохвоста мне в кровать, — Сириус выругался хрипло, сжимая кулаки. Его взгляд, устремленный во двор, выражал недоверие и ярость. — Не верю своим глазам. Среди семьи Блэк шла рядом женщина — высокая, прямая, с седыми волосами, уложенными в строгую прическу. Чему именно он не верил больше — тому, что Изабелла Розье так невыносимо постарела, будто годы не шли, а бежали вскачь, или тому, что Ви после всего позволила, если уж это слово тут уместно, своей матери переступить порог их убежища? — Кто это? — нахмурился Гарри, чувствуя, как напряжение в комнате достигло пика. — Изабелла Розье, мать Вивьен, — сквозь стиснутые зубы ответил Сириус, отходя от окна. Тем временем Ви, стоя спиной к дому, обернулась к матери, оглядев ее с ног до головы холодным, оценивающим взглядом. Сейчас, будто собравшись с духом, Изабелла более-менее напоминала прежнюю себя — ту самую, собранную и строгую аристократку, чей взгляд мог пригвоздить к месту.  — Сюда трансгрессируешь, когда сделаешь все в Гринготтсе, — ровным, без единой нотки тепла, тоном произнесла Ви. — Даже не пригласишь меня в дом, чтобы обсудить все детали? — тихо спросила Изабелла, и ее плечи слегка сжались под тяжестью взгляда дочери. В ее голосе слышалась мольба, тщательно скрываемая за маской достоинства. — А что тебе из мною сказанного было непонятно? — резко, словно удар хлыста, выпалила Ви. Но тут же осеклась, почувствовав на себе взгляд Регулуса. Она повернула голову и встретилась с ним глазами, будто спрашивая без слов: «А надо ли это? Правильно ли я поступаю?». В его глубоких, спокойных глазах она не увидела ни осуждения, ни укора — лишь безоговорочную преданность ей и ее выбору, каким бы горьким он ни был. Это молчаливое одобрение дало ей силы смягчиться. — Ладно, — выдохнула она, смиряясь с неизбежным. — Пошли. Она не хотела вести мать в дом, ставший крепостью для самых разыскиваемых людей Магической Британии, но с другой стороны, что ее мать могла сделать? Они медленно направились к дому. И как только Изабелла переступила порог, ее взгляд, привыкший к роскоши, но тосковавший по уюту, начал жадно цепляться за каждую деталь интерьера. Уютный, но в то же время изысканный дом, где в каждой вещице чувствовалась рука хозяйки. Она мысленно гордилась дочерью, этим тихим, неподдельным счастьем, что разрывало ей сердце. Она была абсолютно точно уверена, что к этому теплу и гармонии приложила руку именно Вивьен. Но когда она вошла в гостиную и увидела собравшихся там людей, то на секунду опешила, застыв на пороге. Ее взгляд скользнул по лицам и замер на знакомом до боли шраме на лбу. — Гарри Поттер? — имя вырвалось у нее непроизвольно, полное изумления. — Да, — коротко и сухо бросила Ви, проходя вглубь комнаты и занимая позицию между матерью и остальными, словно щит. — Надумаешь кому-то сообщить, что он здесь, то отправишься прямиком к отцу.  Намек был понят без объяснений. Изабелла глубоко вздохнула, чувствуя, как старые раны кровоточат с новой силой. Она понимала — ее дочь не просто обижена, она выжжена изнутри ненавистью и разочарованием. И никакие слова не смогут исправить ситуацию даже на каплю. Но, может, ее действия, ее помощь хоть как-то сгладят эти острые, режущие углы? — Сириус, — кивнула Изабелла, узнавая в этом мужчине с усталым лицом, чье изображение не сходило с первых полос газет, того дерзкого мальчика, которого она когда-то знала.— Отлично выглядишь, учитывая… обстоятельства.  Сириус изогнул бровь от удивления, что мать Вивьен решила почтить его скромную персону своим вниманием. Видимо, это была жалкая попытка сгладить неловкость. — Мадам, я бы хотел поступить по-джентельменски и сказать Вам то же самое, но… вести себя галантно и прилично перестал еще лет в тринадцать, — его губы тронула язвительная ухмылка. — Вам ли не знать? Изабелла поджала тонкие губы, даже не решившись кинуть на него осуждающий взгляд. Видимо, ее недолюбливала не только дочь. Сириус же не мог и не хотел проявлять снисхождения к женщине, которая отказалась от собственного ребенка, кинула его в лапы монстра. Ведь даже его собственная мать, с ее фанатичными убеждениями, переступала через себя, пытаясь принять его. А тут — родная дочь... с которой поступили так низко и подло... Как после этого можно было оставить ее одну? Предать и бросить? Он этого не понимал и принять не мог. — Можешь воспользоваться камином, — холодно кивнула Ви, прерывая тягостное молчание. — Но обратно лучше трансгрессировать. Никто не должен слышать твой пункт назначения.  Изабелла коротко кивнула и направилась к камину, лишь на секунду задержав взгляд на фотографиях на стене. Ее счастливая дочь рядом со своим мужем.  В горле у Изабеллы встал ком. Ей стало мучительно стыдно, невыносимо больно от осознания, что она добровольно отказалась от всех этих моментов — свадьбы, рождения внучки, от печали и потерь, что выпали на долю Вивьен. Смерть мужа. Смерть брата, ее собственного сына, Эвана. Она шагнула в камин, и зеленое пламя поглотило ее, оставив в комнате лишь тяжелое, гнетущее ожидание. Изабелла вернулась ровно через час. Она вошла в дом через входные двери, как и приказывала дочь, тихо закрыв за собой дверь. — Все прошло гладко, — доложила она, обращаясь к Вивьен и стараясь не смотреть на остальных. — Асцелла теперь имеет полный доступ к семейному хранилищу. Никаких подозрений гоблины не проявили. — Отлично, — кивнула Ви, и ее лицо осталось каменной маской, без тени благодарности или облегчения. — Можешь отправляться домой. Все, что ты могла, уже сделала.  Казалось, на этом все было кончено. Но Изабелла не уходила, переминаясь с ноги на ногу. — На входе в Гринготтс дежурят Пожиратели смерти, — вдруг, словно на исповеди, выпалила она, торопливо выкладывая информацию. — Они выглядят как обычные охранники, но одного из них я узнала. Трэверс. И я точно знаю, что он был одним из Пожирателей. За гоблинами никто не следит, они вольны в своих действиях, но перед тем, как проводить к хранилищу, подходит главный из них и требует повторного подтверждения личности.  Ви невольно дернула головой, не понимая, зачем мать ей это все докладывает. — И к чему это ты? — протянула она как можно более беззаботно, скрестив руки на груди. — Ну, вы же, как я предполагаю, что-то задумали, — ответила Изабелла, на мгновение позволив своему взгляду скользнуть по серьезным, озабоченным лицам в комнате. — И я подумала, что эта информация может быть для вас не лишней. Вам нужно знать, с кем и чем вы будете иметь дело. — Спасибо, — вежливо, но сдержанно отозвался Гарри, чувствуя необходимость нарушить ледяную тишину. Ви в ответ лишь раздраженно закатила глаза. В душе она с холодной ясностью признавала, что мать действительно молодец, раз заметила такие детали, но как же ее бесила эта ее жалкая, унизительная попытка выслужиться, заслужить прощение, которое, как знала Ви, никогда не наступит. Изабелла кивнула и направилась к двери, понимая, что от дочери она подобного не дождется. Не заслужила. И все. Ви шагнула за ней, прикрывая дверь, чтобы их не слышали. — Не думай, что своей помощью ты исправила хоть что-то, — бросила она ей в спину, и каждое слово было отточенным лезвием. Изабелла остановилась, но не обернулась. — Я знаю, что не смогу искупить всю свою вину перед тобой, — ее голос дрогнул, пробиваясь сквозь напускное спокойствие. — Но я была рада, хоть чем-то помочь тебе и твоим... друзьям? Семье. Она медленно повернулась и сделала осторожный шаг к дочери, рука ее непроизвольно потянулась, чтобы коснуться ее плеча, как в давние, счастливые времена. Очень давние.  — Не прикасайся ко мне, — Ви резко дернулась назад, будто от прикосновения раскаленного металла. В ее глазах вспыхнул огонь давно копившейся боли и гнева. — Знаешь, как умер Эван? — вдруг спросила она, и в голосе ее звенела жестокая, почти животная жажда сделать матери так же больно, как было больно ей все эти годы. — Он погиб в дуэли с Аластаром Грюмом. Оказался с ним один на один. Без поддержки, без прикрытия. Знаешь, как это произошло? Лестрейндж. Он его подставил. Намеренно оставил одного. А потом, — ее голос сорвался на шепот, полный ненависти, — потом этот ублюдок воспользовался его кровью, чтобы проникнуть в этот дом и добраться до меня. Он был помешан на мне. И знаешь, чья это вина? — Она сделала шаг вперед, заставляя мать отступить. — Твоя. И отца. Если бы не ваш гребаный договор с его семьей, то Рабастан Лестрейндж был бы для меня просто одним из многих, кому я отказала. Но из-за вас... Вы дали ему повод думать, что я — его законная собственность. Его вещь. А потом... у него эту игрушку отняли... И все то время, когда я наивно чувствовала себя в мнимой безопасности, он думал лишь о том, как бы меня достать... Вернуть то, что, как он считал, принадлежало ему по праву... Отомстить за унижение, которое я, по его мнению, ему нанесла... По бледным, осунувшимся щекам Изабеллы беззвучно катились горькие слезы. Теперь она знала. Знала, как погиб ее сын, знала, через какой ад снова прошла ее дочь. И это была целиком и полностью ее вина. Из нине живущих осталась только она, кого можно было во всем этом обвинить. И она готова была нести этот крест нескончаемой, удушающей вины до самого конца. — Он… он снова тронул тебя? — выдохнула она, и в голосе ее слышалась смертельная дрожь. — Нет, — ответила Ви сдавленно, отводя взгляд. — Не успел. Я спалила его дом дотла раньше, чем он успел сломать меня окончательно. — Я горжусь тобой, — к собственному удивлению Изабеллы, эти слова прозвучали искренне и твердо. — Горжусь, какая ты сильная. Какой ты стала, несмотря на всю ту боль, что тебе выпало пережить. У тебя прекрасный муж и замечательная дочь. И ты молодец, что тогда так отчаянно боролась за свое счастье и в итоге добилась своего. Ты оказалась храбрее и сильнее нас с отцом, — призналась она, и в глазах ее читалось неподдельное восхищение, смешанное с глубочайшим раскаянием. — И я искренне, до самого дна своей души, раскаиваюсь в том, что так ужасно с тобой поступила. Я знаю, что ты не хочешь слушать мои извинения и не приемлешь оправданий. Но знай, что если тебе еще когда-нибудь понадобится моя помощь, то я костьми лягу, но сделаю для тебя все, что угодно. Ви стояла, не в силах вымолвить ни слова. Она не находила ответа. То, что она когда-то так отчаянно хотела услышать, наконец прозвучало, но облегчения не принесло. Лишь новую, тяжелую горечь от осознания того, что если бы ее родители не были такими гордыми и слепыми, все могло бы сложиться иначе. — Ты можешь приходить в гости, — вдруг, сама удивляясь своим словам, произнесла Ви. — Не ко мне, — тут же поправила она, не в силах снять защитную броню. — К Асцелле. У нее не было возможности узнать свою бабушку. Но... до недавнего времени у нее не было и родителей. Теперь у нее есть семья. И лишать ее общения с тобой я не имею, наверное, права. Поэтому можешь навещать ее. Если, конечно, она сама не будет против. Изабелла буквально расцвела на глазах. Ее строгое лицо смягчилось, а в глазах, еще не высохших от слез, вспыхнул крошечный огонек надежды. Возможность видеть внучку, приходить в этот дом, видеть дочь — это было для нее глотком воздуха в той бездне одиночества и отчаяния, в которой она существовала все эти пять лет. Это было более чем достаточно, чтобы не сломаться окончательно. А для Ви этот шаг был попыткой искупления — искупления вины перед собственной дочерью, Асцеллой, которая росла без семьи. И вернуть ей, пусть и такую запятнанную, часть ее семьи, было теперь для Ви важнее собственной боли. — Спасибо, — прошептала Изабелла.  Она отступила за границу защитных чар, и с небольшил облегчением на сердце, с этой хрупкой, но такой ценной надеждой, исчезла с тихим хлопком.

***

Асцелла шагала по мраморному холлу Гринготтса с ледяным, непроницаемым спокойствием. Каждый ее шаг был отмерен и полон надменной грации, ни один мускул на ее лице не дрогнул, выдав внутреннее напряжение, сжимавшее ее горло тугой петелькой. За ее спиной, незримые, но ощутимые, как биение собственного сердца, двигались ее стражники. Вивьен и Регулус, скрытые чарами невидимости, были ее тенью и щитом. А рядом, под мантией-невидимкой, крался Гарри Поттер — их секретное оружие и главная причина, по которой этот безумный план вообще имел право на существование. Их настойчивость сопровождать ее была не просто упрямством. Регулус и Вивьен знали нижние уровни банка как свои пять пальцев. Их аргументы были железны, но за ними скрывалась пронзительная, почти физическая тревога за Асцеллу, которую они не хотели, не могли отпустить одну в пасть к волкам. А Поттер... Поттер смотрел на все это с мрачной решимостью избранного. Без него — никуда. Да и только он, среди собравшейся на вылазку компании, мог в нужный миг послать Патронуса за подмогой, став их спасительной нитью в случае провала. — Я бы хотела посетить в свое хранилище, — голос Асцеллы прозвучал холодно и высокомерно, ее подбородок взметнулся вверх с таким видом, будто она делала гоблину одолжение. Гоблин за стойкой, его темные, блестящие глаза-бусинки изучали ее без тени подобострастия. — Подтвердите Вашу личность. — Ариэль Розье, — отчеканила она, и в воздухе повисла напряженная пауза. — Ваша палочка, мисс Розье.  Она протянула свою палочку в его длинные, скрюченные пальцы без тени колебаний. Сердце ее бешено колотилось где-то в районе горла, но рука не дрогнула. Гоблин проделал несколько сложных пассов, бормоча что-то себе под нос и кивая. Затем, как и предупреждала Изабелла, появился старший гоблин — более старый, более морщинистый, с еще более пронзительным взглядом. Он перепроверил все заново, и его взгляд, тяжелый и подозрительный, скользил по ее лицу, словно пытаясь найти трещину в идеально выстроенной маске. Прошла вечность, прежде чем он кивнул и жестом указал следовать за собой. Асцелла двинулась за ним, не оглядываясь, но каждой клеткой ощущая незримое присутствие тех, кто шел за ней. Их дыхание, их тревога — все это было частью ее самой. Когда они уселись в тележку, раздался отчаянный скрип металла - невидимые пассажиры заняли свои места. Гоблин-проводник лишь брезгливо поморщился, списав звук на дряхлые колеса. И вот они уже неслись в адскую бездну, и ледяная вода Гибели Воров обрушилась на них, смывая чары невидимости с Вивьен и Регулуса. Пока гоблин отплевывался и пытался протереть глаза, Регулус был безжалостно быстр. Его палочка взметнулась, и беззвучное заклинание поразило гоблина в грудь. «Империо!» Взгляд существа помутнел, стал покорным и пустым. На самом дне, в царстве тьмы и драгоценных камней, найти хранилище Лестрейнджей не составило труда. Покорный гоблин сам указал на массивную дверь. Но едва они приблизились, как из тьмы поднялась исполинская, чешуйчатая тень. Украинский железнобрюх, до недавних пор дремавший, теперь был бдителен. Его глаза, похожие на расплавленное золото, сузились, из ноздрей вырвался клубок дыма с искрами, предвещающий смертоносное пламя.  Регулус, не раздумывая, шагнул вперед, заслонив собой Вивьен и Асцеллу. В его руке оказалась та самая звякалка — нелепый, но единственный инструмент против этого чудовища. Сердце его колотилось в грудной клетке с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвет ее. Но это был не страх за себя. Нет. Это был всепоглощающий, панический ужас за тех, кто был позади. За Вивьен, чья жизнь стала смыслом его существования. За Асцеллу, их дочь, в чьих глазах он видел их общее будущее. И даже за Поттера, этого нахального мальчишку, который был так важен Сириусу и... его дочери. Мысль об этом заставила его сжать челюсти еще сильнее. Они прорвались. Облегченный выдох, больше похожий на стон, вырвался у каждого, когда огненная пасть осталась позади. Подчиненный гоблин прикоснулся длинным пальцем к двери, и древние магические механизмы пришли в движение, издавая скрежет тысячелетий. Дверь отворилась. Они осторожно ступили внутрь, пытаясь отыскать в горах золота, артефактов, украшений и доспехов нужную им вещь. Они даже не знали — диадема это или чаша. Надеялись, что поймут, когда обыщут тут все.  — Не прикасайтесь ни к чему лишний раз, — голос Регулуса прозвучал резко и властно, нарушая очарование богатства. Он сделал шаг вперед, в самый центр комнаты, и не заметил едва видимую серебристую линию, очерчивающую круг вокруг высокого готического шкафа. Мгновенно по его телу пронесся леденящий душу озноб, от которого кровь буквально застыла в жилах. Двери шкафа с тихим стоном распахнулись, выпустили струящуюся, фосфоресцирующую дымку. И сквозь нее он увидел то, что никогда больше не желал видеть.  Перед ним стояла ванна. Не та, в которой Ви себя заморозила. Другая. Более пугающая. Та, в которой она чуть не умерла. Его лицо побледнело, когда он разглядел в этой ванне ее, Вивьен, совершенно безжизненную и окровавленную. Мертвую. По крайней мере, такой она ему казалась со стороны. А стекающие по руке на пол капли крови лишь придавали еще больше ужаса. Он окаменел.  — Нет, — тот самый шепот, полный бессильного ужаса, что сорвался с его губ в ту самую ночь. Ви, стоявшая рядом, отшатнулась от увиденного. Но в отличие от Регулуса, сразу поняла, что это за чертовщина.  — Риликулус! —  ее голос прозвучал хрипло, но властно. Ужасающее видение взорвалось фейерверком безобидных конфетти и исчезло. Вивьен опустила палочку, ее грудь болезненно вздымалась. Она смотрела на Регулуса, на его мертвенно-бледное лицо, и волны жгучего стыда и отвращения к самой себе накатили на нее. Его величайшим страхом... была она. Мертвая. Та, кем она чуть не стала по своей же воле. Как она смела потом упрекать его, жаловаться, что он ее «бросил», когда сама нанесла ему такую незаживающую рану? Она чуть не умерла на его руках. Тогда, когда он так яростно и неистово боролся за ее жизнь, свободу.  Она аккуратно взяла его за руку — единственное, на что она осмелилась сейчас. Регулус, пребывая все еще в прострации, кинул взгляд на их сплетенные руки. Ее рука в его руке стала отрезвлением от того ужаса, что он увидел. Якорем, доказывающий ему, что увиденное было лишь его собственным боггартом.  — Я чувствую его, — резко, нарушая гнетущую тишину, проговорил Гарри. Его лицо было искажено гримасой боли и отвращения. Он смотрел наверх, на одну из груд сокровищ. — Он здесь. Гарри посмотрел на самый вверх и увидел блестящую чашу.  — Чувствуешь? — глухо переспросила Асцелла. Она старалась не смотреть на родителей, чтобы не видеть этого полного пережитого ужаса взгляда отца и виноватого матери. Она в который раз убедилась, что ее родители пережили многое. Пережили и остались друг у друга несмотря ни на что. Страх? Тревога? Ужас? Да, она испытала это все на себе, увидев боггарта отца. Но также она почувствовала огромное уважение к ним. К отцу, который не сломался и был рядом с ее матерью. К самой матери, которая смогла это пережить и снова заставить себя жить дальше. — Да, — ответил Гарри и ринулся к чаше. Среди сверкающих безделушек его взгляд упал на знакомый рукоят. Меч Годрика Гриффиндора. Сердце его учащенно забилось от надежды. Он схватил его и, используя как крюк, подцепил маленькую, изящную золотую чашу. Но едва крестраж оказался в его руке, а меч — в другой, его лицо исказилось разочарованием и недоумением. Он сжимал рукоять, но не чувствовал той магии, того отклика, что помнил. — Подделка, — прошептал он с горьким осадком. — Как у Беллы в сейфе могла оказаться подделка? — Регулус произнес это скорее сам себе, его голос был полон измождения. Вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. — Нам нужно уходить. Сейчас же, — голос Вивьен снова обрел твердость. Она, все еще не отпуская руку Регулуса, повела их к выходу. Путь обратно был без происшествий. Было весьма удивительно даже для них самих, что ничего не произошло. Ни боя с охраной, ни их раскрытия в банке, абсолютно ничего. Ну, кроме боггарта Регулуса. Видимо, время, которое они потратили на составление детального плана не прошло даром. Вот только каждый из них чувствовал, что их дальнейшие миссии и вылазки не будут  такими спокойными.  Вернувшись в безопасный дом, Гарри сразу направился к остальным, чтобы показать трофей. Регулус же, не говоря и слова, не глядя ни на кого, молча поднялся по лестнице. Его спина была прямой, но Вивьен видела — он был на грани.  Ви чувствовала, что им нужно поговорить. То, что произошло было тем личным, чем Блэк не хотел делиться ни с кем. Даже с ней. Даже если она была виновницей его страха.  Она дала ему несколько минут, прежде чем зайти в их спальню. Он стоял у окна, вглядываясь в наступающие сумерки, его фигура была напряжена, как струна. Плечи, обычно такие прямые, сейчас были слегка ссутулены, выдавая неподъемную тяжесть. Она тихо подошла к нему сзади. — Я знаю, о чем ты хочешь поговорить, — его голос прозвучал глухо, прежде чем она успела что-то сказать. — Не надо.  — Нет, Регулус, надо, — она сказала это мягко, но с той самой безапелляционностью, что всегда заставляла его слушать. Она обняла его сзади, прижалась щекой к его лопаткам, чувствуя, как напряглись его мышцы. — Прости меня. Пожалуйста, прости. За то, что я стала твоим самым ужасным страхом. Я не думала... я не понимала, насколько глубоко это в тебе сидит. Мне жаль… Правда жаль… Тогда я не понимала, что могу стать не только той, в чьей смерти ты будешь себя винить какое-то время… но и той, кто станет твоим настоящим страхом. Это было моим самым эгоистичным и жестоким поступком по отношению к тебе.  Она обошла его и заглянула в глаза. В его серых, глубоких глазах она увидела океан непрожитой боли, старой горечи и того самого, неизбывного ужаса. — Но, Регулус... — она положила ладонь ему на щеку, и он невольно прикрыл глаза, прижавшись к ее прикосновению. — Я клянусь тебе. Я больше никогда так не поступлю. Я никогда не решусь оставить тебя. Никогда. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. В этот миг он был не тем железным рыцарем, каким его знали все, а тем молодым, испуганным юношей, который когда-то держал на руках ее безжизненное тело. Он притянул ее к себе, почти придавив в объятиях, зарылся лицом в ее волосы, вдыхая ее запах — запах жизни, реальности, настоящего. Она была здесь. Живая. Теплая. Дышащая.  И пусть он знал, что она так больше не поступит с ним, он не мог вычеркнуть из головы ту ужасающую ночь. Тот день, когда он мог потерять ее, был самым худшим в его жизни. И сейчас он понимал, что его боггарт заключался больше не в той увиденной картине, а в осознании, что она могла умереть. Что он мог потерять ее. Это был страх потери, который выражался именно таким образом.  И с этим осознанием, на него обрушилась еще одна болезненная мысль — он боялся больше всего потерять Ви, но это был он кто оставил ее. Он сделал с ней то, чего сам боялся по отношению к ней. И каким же эгоистичным мерзавцем он себя чувствовал. Боялся до одури потерять ее, но сам ее оставил, бросив на растерзание стервятникам, которые почуяли отсутствие защиты. Какое лицемерие. Сегодняшний боггарт стал для него не просто напоминанием. Это было заслуженное наказание. Горькая, ядовитая пилюля, которая заставила его заглянуть в самую бездну его собственных проступков и увидеть там не только свой страх, но и ее боль — боль, которую причинил ей он сам.