Хельмсдейл

      Я остался один. В первые дни я не испытывал угрызений совести из-за своего поступка. Сейчас я все вижу в совершенно ином свете, но тогда я был уверен в решении изгнать всех из своего любимого замка.              Я не желал знать, куда направились Итачи с Дейдарой, благо мест для их счастливого пребывания было достаточно. Учихи никогда не страдали отсутствием угодий.              Тот, о ком я переживал, тот, мысли о котором заставляли желудок съеживаться до размеров наперстка, исчез из моей жизни и не торопился заявить о себе. Наруто не прислал ни единого письма. Разумеется, я также не сообщал никому о своей жизни.       По большому счету и сообщать было не о чем. Дни превращались в недели, а недели неизбежно складывались в месяцы. Я не помнил ни дат, ни времени года. Я лишь изредка обращал внимание на окружающую меня действительность.              Поначалу я старался поддерживать привычный образ жизни: приказывал топить печи, прогревать замок, посещал больных крестьян, направлял к ним монаха на помощь, вел учет средств. Внешне я держался с достоинством, но внутри меня были пустота и мрак.              Они поглотили меня не сразу, позволив мне тешить себя мнимой властью над разумом. Какая жалкая бравада слабого, сломленного, ничтожного человека!              Вечерами я в отупении сидел в большом зале, смотрел на огонь и беспрестанно думал о Наруто. Как он добрался? Как его встретили? Как он показал себя? Все ли у него благополучно?              Каждый раз при мысли о том, что он прислуживает презренному Хирузену, кишки мои скручивались в спазме, и казалось, что вот-вот вся благодать чрева, что имелась во мне, вырвется наружу.              Хирузен! Как же горько мне было от своей слепой веры в него. Я думал, что он любит страну и чтит традиции. Я всю жизнь считал его мудрым и справедливым правителем, который не посмеет допустить и мысли о преклонении перед англичанами. Мои предки, мой дед и отец не для того проливали кровь и питали ей шотландскую землю, чтобы в одночасье стать жалкими прислужниками английской короны.              Иногда я думал, что, вероятно, во мне говорит что-то старческое, ведь, как известно, старики не всегда могут трезвым взором оценить обстановку и поменять мнение о власти. Они тянутся подагрическими руками к королю в надежде на то, что он вечно будет обтесывать своим задом трон и не поменяет ровным счетом ничего.              Я был ужасно слеп и глух ко всему, что происходит вокруг, я верил в состоятельность Хирузена, но затем, сидя один в мнимом заточении, я считал, что меня поразила хворь всех стариков — скудоумие.              Мое одиночество позволяло мне много размышлять. Теперь я понимаю, что этого нельзя было допускать. Блуждающий и воспаленный разум вернул к жизни самый ненавистный мой призрак.              Это была одна из тех нервных и бессонных ночей, когда я потел и одновременно трясся от холода в постели. Простынь, одеяло, ночная рубаха пропитались влагой, и я чувствовал, как по покоям разливается запах моего нервного пота. Я все думал о своем будущем, крутил в сознании события прошлого и не мог обрести покой и поспать.              Вдруг я почувствовал движение за пологом. Легкое дуновение ветра заставило ткань заколыхаться, и в образовавшейся щели я увидел желтый глаз. Он уставился на меня, проникая в самую душу, заставляя каждый мой нерв воспалиться.              Я зажмурился.              Затем я решился снова посмотреть в щель, надеясь, что мой гость испарился, но глаз так и остался на прежнем месте. Медленно, палец за пальцем, серая мертвая рука гостя проникла под полог. Трупные пятна покрывали его ладонь, и я ощутил, как смрад от них и старых язв поглощает все вокруг и смешивается с моим потом. Вскоре я увидел лицо Орочимару, а после и остальное тело. Он прокрался на мою постель и уселся в ее изножье.              Ужас объял меня. Его глаза имели власть надо мной. Они обездвижили меня и лишили дара речи. Мне лишь оставалось смотреть на него и слушать его речи.              Несколько мгновений мы изучали друг друга, прежде чем его змеиный рот пришел в движение.              — Какой ты жалкий мальчишка, — зашипел он. — Ты позволил всем одурачить себя. Как ты собираешься наказать их?              — Убирайся вон, Орочимару!              Он хрипло засмеялся.              — Ты настолько труслив и слаб, что готов даровать им жизнь? Ты даже не смог подчинить пажа, и теперь он делит ложе с твоим самым большим врагом — Хирузеном.              — Нет! — закричал я. — Это ложь! Уходи, не смей меня тревожить, падаль.              — Пока ты, трус, прячешься в своих покоях, Хирузен разбазаривает твои владения и отдает их во власть англичан. Какой же ты ничтожный!              Он снова захохотал. Голова его закатилась, обнажая след от меча на шее. Он захрипел, и руки его потянулись к горлу, чтобы вернуть голову на место, но кожа разошлась под кадыком и явила мне гладкие блестящие внутренности. Голова со спутанными черными волосами оторвалась от тела и покатилась по моему одеялу.              Я не смог закричать и лишь открыл рот, не в силах выдавить из себя и писк. Я соскочил с кровати, но тут же запутался в пологе. Надышавшись пылью, я смог вырваться из его плена и покинуть спальню.              Остаток ночи я провел в покоях Наруто. Я лег на его постель, и страх перед призраком Орочимару утих. В памяти снова возникли те редкие теплые моменты, когда паж был рядом со мной и мне думалось, что он никогда не покинет меня. Я вспомнил его слова о том, что он ошибся во мне. Во мне! Какой болью тогда эти слова отозвались в моем сердце.              Наверное, встреча с Орочимару и мысли о Наруто совсем подорвали мое здоровье — я вдруг горько зарыдал, и не было конца моим слезам. Они лились на подушки и одеяла, затекали мне в уши и щипали воспаленные веки. Я всхлипывал как самый последний бесхребетный слабак, и не было мне облегчения.              Я больше не спал в своих покоях. Я решил, что постель Наруто помогает мне справляться с бессонницей лучше, чем моя собственная, и сначала так и было. Сон вернулся ко мне, и я окреп настолько, что смог однажды отогнать от себя мрачные мысли и сохранить покой.              Призрак Орочимару не оставил меня. Тогда он начал приходить и днем, безмолвной тенью смотря на меня из угла большого зала. Его дух теперь следовал за мной по пятам. Где бы я ни был — стоило мне только отвлечься, как желтые змеиные глаза принимались внимательно смотреть и изучать мое нутро.              Как же я боялся, что Орочимару видит и чувствует мою слабость. В последствии даже в покоях пажа он не оставлял меня. Он являлся каждую ночь, подходя ко мне все ближе и ближе. Миновала зима, весна, лето, осень, и Орочимару уже сидел в изголовье моей постели.              Речи его были однообразны: он рисовал картины того, как Наруто растлевает подлый Хирузен, как Шотландия стонет и умирает под натиском англичан, как все кругом счастливы без меня, презренного червя.              Я пытался перебороть страх от этих визитов. Я работал в полях вместе с крестьянами, безропотно выполняя всю черную работу в надежде устать так сильно, чтобы рухнуть на постель и не смочь поднять головы от изнеможения. Однако даже сильнейшая усталость тогда перестала быть препятствием для появления Орочимару.              Каждую ночь я слышал скольжение змеиной кожи о каменный или деревянный пол, будто у призрака не было ног — лишь склизкий мертвый гниющий хвост.              В отчаянии я бежал в храм к Хатаке. Я пытался найти спасения от уничтожающих мою сущность визитов. Я чувствовал, что мое сознание, словно мелкая сошка, тонет в бурных водах неспокойного моря, и нет мне возможности прибиться к берегу здравомыслия и рассудительности. Тогда я не хотел слушать нотации предателя Какаши, я лишь желал очутиться под крышей священного места и хоть немного отдохнуть от присутствия призрака, который когтями царапал мою душу и наверняка намеревался уничтожить меня.              Стоя в самом темном углу, среди образов и свечей, я вдыхал умиротворяющий запах благовоний и находил временный покой. Я слушал, как ученики монаха шелестят страницами книг, как поскрипывают ножки скамей от нетерпеливости детей, и испытывал неописуемое облегчение. Разум мой окутывала нега, и нервы на несколько мгновений расслаблялись.              Конечно, Хатаке пытался привлечь меня в храм до этого, но все его попытки я отметал с порога. Я не остыл с нашего последнего разговора и не давал монаху и крохотной возможности изменить мое мнение. Однако в один из весенних вечеров он изловил меня, воспользовавшись моими расстроеными чувствами.              Он запер главную дверь часовни и встал рядом с ней. В своем черном одеянии, с бугристым неровным шрамом на добрую половину лица он походил на мрачного жнеца, скорее пожирающего души, чем спасающего заблудших овец.              — Сир, мы должны объясниться. — Он взглядом пригвоздил меня к холодной каменной стене.              — Не сейчас, монах. Боюсь, твои слова нанесут мне больший вред, чем молчание. Пожалуйста, оставь меня, мне очень плохо.              — Нет. Я не оставлю тебя, поскольку есть дела и вести, требующие твоего вмешательства!              Я опустился на скамью и закрыл лицо руками, стараясь унять шум в голове. Я дотронулся до лба и ощутил под пальцами влагу. Я был весь в поту, несмотря на холод в храме.              — Сир Саске, до меня дошли новости о том, что король устраивает турнир в своих владениях. Он призывает всех хоть сколько-нибудь значимых подданных на встречу с английскими вельможами. Твой брат намерен ехать, и я думаю, что тебе придется отправиться вместе с ним.              Я сидел в полнейшем отупении. Пусть бы земля разверзлась и погребла всю шотландсую знать, лишь бы я больше ничего о ней не слышал.              — Ты должен ехать, Саске, слышишь? — Какаши впился в мое плечо и сильно тряхнул меня. Свет от факела озарил мое лицо, и монах одернул руку, будто коснулся уродливого слизня. — Что это с тобой? Что с твоим лицом?!              Я уставился на него, не понимая, почему он начал причитать.              — Саске, ты болен? Когда ты ел в последний раз?              Я начал ощупывать лицо. Все, что я мог почувствовать — лишь пот и запущеная поросль на щеках.              — Мой лорд, ты так исхудал! Твои волосы теперь — один большой колтун, а глаза красные, будто ты вот-вот разразишься кровавыми слезами. Ох, Наруто бы не допустил такого…              Он осекся и умолк. Он понял, что ступил на тонкий лед и уже не сможет успокоить меня.              — Да, монах, если бы мой паж остался со мной, то я сейчас выглядел бы получше.              Неожиданно для себя я расхохотался. Смех мой напугал Хатаке. Он с возрастающей тревогой смотрел на меня.              — Но, к вашему счастью, он сейчас месит грязь в королевских владениях и пытается заслужить любовь уже другого своего божества.              — Саске, Наруто присылал вести о себе. — Монах снова дотронулся до меня, но в этот раз его прикосновения были мягче. Он обнял меня, будто пытаясь удержать на месте. — Он и правда делает успехи. Хирузен высоко ценит его и даже приблизил твоего еще некогда пажа к себе. Наруто очень хочет, чтоб ты смог оценить его рост.              Тут путы, что сжимали мое сердце и голову, с треском разорвались, и разум погрузился в желанную тишину и покой. Больше не было ни волнений, ни малодушных метаний. Я в блаженстве взглянул на монаха:              — Значит, он теперь приближенный?              — Да, — сказал Хатаке. — Разве это не повод для твоей гордости?              — Да, несомненно! Спасибо, что сказал мне. Теперь я обрел покой.              Я обнял Какаши и пошел к выходу из часовни. Монах поспешил открыть мне засов. Наверное, тогда он подумал, что ловко успокоил мою воспаленную голову.              Я вышел на воздух, что уже начал наполняться весенней свежестью и чуждым мне желанием жить, и с улыбкой посмотрел на монаха. Он улыбнулся мне в ответ, довольный своей работой.              Я отвернулся от храма и пошел в селение. Я слышал, как шуршит за мной сухая, еще не проснувшаяся от зимней спячки трава. Я слушал, как похрустывают ветки кустарников от спешащего за мной змеиного хвоста Орочимару, и внимал тонкому хриплому голосу:              — Тебе нужен новый меч, Саске. Неужели ты явишься на турнир, как плебей, без оружия?              Я кивнул.              — Да, ты прав, Орочимару. Меч тут необходим.              — Давай, сделай то, что должно, а не отсиживайся в Хельмсдейле, как трусливая псина.              — Да, Орочимару. Пусть тот, кто украл у меня все, поплатится за преступление.              Я шагал по темным улицам селения и твердо знал, как мне дальше следует поступить.

***

             В доме тускло горел свет, но я мог видеть чад от светила. Вероятно, это были уже остатки пакли или свиного жира. Не страшась разбудить хозяина, я сильно ударил в дверь.              На улицу тут же выскочил лохматый седой дед. Несмотря на старость, фигура его была статной и крепкой. Сначала он бросил на меня яростный взгляд, но, узнав, кто перед ним, сменил гнев на милость.              — Сир? Чего вы бродите как заполошный посреди ночи?              Я не ответил на его вопрос, лишь отодвинул его от двери и вошел без приглашения внутрь.              — Сделай мне меч, старик. Сейчас. Твой внук расплывался в хвалебных речах о твоем умении, так что я решил обратиться к тебе.              — Но, сир, как же я вам это сделаю? У меня и подходящей стали-то нет. — Он уселся на единственный в жилище стул и крякнул, словно утка.              — Сделай из любой. Он мне нужен лишь на один раз.              Дед в сомнении покачался на стуле, заставив пламя огарка заплясать в металлической плошке. Тени задвигались, и в одной из них я узнал змеиный хвост.              — Хм… — закряхтел дед. — На один раз, говорите? А благое ли то дело?              — Еще какое. Ну так что, сделаешь?              — Ну, раз так, то сделаю. — Он почесал бородавку у носа. — Как там мой внук? Жив ли?              Я уставился на его бородавку и боролся с желанием потрогать ее.              — Еще как жив! Вот, решил повидать его на турнире, да без меча, боюсь, меня не признают там. Так что давай, старик, раздуй пламя в своем горниле и сделай мне меч, чтоб было не стыдно явиться к знати.              Он кивнул и снова почесался. Едва сумев оторвать взор от его бородавки, я направился к выходу.              — Будет вам оружие, — бросил он мне в спину, когда я уже спускался по лестнице.              Через несколько дней я стал обладателем нового меча. Разумеется, не такого легкого и богатого, что был у меня раньше, но это было совсем не важно. Старик преподнес мне его со всей торжественностью в главном зале моего замка, словно это был Святой Грааль, а не обычное, пусть и неплохо сделанное оружие.              Необыкновенная ясность в уме и единение с призраком даровали мне спокойствие и даже некоторую веселость. Все стало так просто и понятно, что я удивлялся — как я не додумался до этого раньше?              Тогда у меня появилась цель. Мой самый главный обидчик, укравший, как подлый мелочный вор, все то, что было так дорого мне, должен ответить за проступок. Лишь его кровь смогла бы искупить вину и вернуть мне то, что с самого начала являлось моим.              Теперь дело оставалось за малым: попасть на турнир. Тут опять все сыграло мне на руку, будто неведомый зловещий рок вел меня к краю обрыва своей сильной властной рукой. Тогда все складывалось в угоду мне и моей задумке.              В Хельмсдейл явился Итачи со своим верным спутником Дейдарой и небольшой свитой. Не могу представить, что ожидал увидеть брат; я мог судить лишь по его изумлению, которое он подавил усилием воли.              Я встретил их как радушный хозяин и приказал приготовить снедь и питье. Я по обыкновению уселся во главу стола и приготовился выслушать новости от Итачи.              Он едва притронулся к еде. Несколько мгновений брат молчал и изучал меня и окружающее его убранство. Затем он откашлялся и изрек:              — Саске, как твое здоровье?              — Прекрасно! — воскликнул я. — Лучше и желать нечего.              Он нахмурился и дотронулся до моей руки.              — Ты так похудел. Посмотри, сюртук стал тебе велик.              Я взглянул на свою одежду и не нашел в ней странностей. Мне казалось, что я все так же хорош в своих лучших камзолах, как и раньше. Не найдя, что ответить, я пожал плечами.              — Ты поседел, Саске.              — Вероятно, возраст берет свое, Итачи. Мне ведь уже давно не двадцать.              Я припал губами к кубку с вином и не мог остановиться, пока не выпил все. Я был так возбужден, что не мог спокойно сидеть на стуле.              — Мы едем на турнир в Эдинбургский дворец, и я хотел отправиться туда вместе с тобой. Все же мы давно не виделись. — Он помолчал. — Но сейчас я готов отказаться от этого, потому что тебе следует остаться в Хельмсдейле под опекой монаха и слуг. После турнира я вернусь в замок и останусь тут.              Вдруг у самого входа в замок проскользнула тень Орочимару, и я понял, что нельзя позволить делу приобретать неблагоприятный оборот.              — Итачи, я правда недавно был болен, но Какаши исцелил меня. Теперь я здоров как никогда прежде! Спроси у него!              Он безотрывно следил за моими жестами. Усмирив нервы, я старался придать себе спокойствия и уверенности, небрежно отпивая из пустого кубка.              Итачи обменялся взглядами с Дейдарой, и тот слегка пожал плечами.              — Ну, что говорит твой советник? — спросил я.              — Говорит, что свежий воздух вам не повредит, — ответил Тсукури. — Вам нужно немного взбодриться. А что может быть лучше турнира и боев, верно?              — Верно, — сказал я.              Какие же они все-таки глупцы, подумал я тогда. Они никогда не понимали меня и не видели моей истинной сути. Я гордился тем, что смог провести брата. Его недалекий фигляр так просто его убедил в том, что мне необходимы увеселения — я чуть не расхохотался на месте.              Мы выехали, и путь наш лежал в Эдинбургский дворец. Ни одна живая душа не знала, в каком безумии тонул мой разум и что преподнесет мой приезд во владения Хирузена.