Под одеялом

      Мир огромен.       Он неограничен ни пределами нашей планеты, ни бесконечными просторами космоса. Он беспощаден в своём безразличии и глух к горю бесчисленных атомов, что объединяются в жизнеспособные системы и начинают чувствовать. Мир даже не знает о никчёмных созданиях, что возомнили себя Богами и вершителями чужих судеб, даже не догадываясь, что они не властны не только над мирозданием, но и над его концом — концом всего, именуемым Смертью.       Однако для некоторых мир узок. Кто-то ограничивает его небесным телом, вращающемся по орбите вокруг горящей звезды, кто-то — клочком земли, определённого далёкими умами условными линиями на бумаге, а кто-то — собственной крохотной комнатой в коробке из бетонных блоков и металлических прутьев.       Но один факт остаётся неизменным: что бы это ни было — это действительность, которую люди могут наблюдать, осязать и в которой вынуждены существовать.       Многие недовольны своей действительностью. Некоторые пытаются выиграть в заведомо проигрышной игре, другие — смиряются, отдавая свои жизни во власть неизвестности, в то время как многие — сбегают в так называемую вымышленность — их собственные маленькие миры — грёзы, где они могут почувствовать себя в безопасности и свободными от рока.       У Сяо тоже была действительность, которая, противореча своему определению, не имела чётких границ с вымышленностью: она заканчивалась там, где начинались тревожные сновидения, сравнимые разве что с кошмарами реального мира. Его мира. Мира, в котором всё враждебное, ложное и неправильное; мира, в котором приходилось не жить, а выживать, борясь за право на существование просто потому что тебе посчастливилось родиться. Мира, который был его действительностью, чья грань с вымышленностью размыта ужасом, слезами и бесконечными сожалениями.       Как и многим, Сяо часто снились сны.       Однако там он не мог скрыться от собственной жизни и Смерти, что ходит за ним по пятам и паническими атаками догоняет в переулках. Смерти, что весит укором и неизбежным роком над самой сутью его существования.       Смерти, что хватает за горло и вырывает сердце в самых мучительных кошмарах, найти выход из которых не представлялось возможным.       В такие моменты он мог лишь кричать, плакать и умолять, однако Смерть была глуха к его стонам — она лишь пристально следила за каждым его движением, за каждым вздохом, за каждым чувством, что невесомо окутывало его грешное сердце, ритмичное биение которого — непростительная ошибка.       Однако сейчас, когда Смерть вновь положила свои костлявые ладони и сжала его худые плечи, когда она опалила его шею ледяным дыханием и заставила распрощаться жизнью — сейчас, в это самое мгновение, из этого кошмара был выход.       И этим выходом было тепло. Были мягкие поглаживания по спине и волосам, был ласковый шёпот мелодичного голоса, были попытки укутать его в их общее одеяло — кокон, разграничивающий мрак действительности и их крошечный тёплый мир, в котором всего на мгновение воцарился хаос чересчур реального вымысла.       Этим выходом были трепетные поцелуи в щёки, виски и уголки глаз, из которых неумолимо текли солёные слёзы пережитого ужаса. Этим выходом было горячее дыхание, опаляющее его покрытую испариной кожу — спасительное, ведь в объятиях Матери было до жути холодно.       Этим выходом была его Любовь, его Мечта, его Счастье. Его Кадзуха. Красивый до одури, нежный до беспамятства, любимый до готовности отдать собственную жизнь за любое мгновение умиротворения, что решит пожертвовать им судьба за все пережитые страдания.       Кадзуха, которого Сяо ласково кликал Солнцем за милую улыбку и пушистые кудрявые волосы, напоминающие нимб святых в отблесках небесного светила. Кадзуха, немеркнущий свет которого всегда был спасением для потерявшихся во тьме душ. Кадзуха, любовь которого была зависимостью — его личным сладким ядом, внезапно ставшим противоядием в условиях нависшей над ним смертельной опасности.       Сяо резко просыпается в холодном поту и часто дышит. Он хочет вытереть надоевшие слёзы, но тёплые, любимые руки теснее прижимают к себе так, словно малейшее расстояние между ними способно в одно мгновение растянуться в тысячи световых лет, раскинув их по разным окраинам вечно расширяющейся вселенной.       Он пытался прийти в себя, восстановить рваное дыхание и успокоить бешеный ритм сердца. Было страшно — до безумия, до жгучего отчаяния и желания взвыть от фантомной боли в клетке рёбер, однако Сяо лишь стискивал зубы и сжимал пальцами чужую одежду на спине. Этот отчаянный жест был не только желанием ухватиться за жизнь, но и неверием в реальность происходящего, ведь в его суровой действительности нет и никогда не было таких понятий как «комфорт», «любовь» и «безопасность».       Однако прямо сейчас физическое и метафорическое воплощение всех этих терминов обнимало его, притягивая к себе так близко, словно от этого зависела жизнь их обоих. Словно своими отчаянными прикосновениями Кадзуха спасал не только Любовь, утопающую в собственном ужасе, но и себя самого, ведь если Смерть посмеет забрать Сяо сейчас, то он, не раздумывая, отправится следом.       И Сяо чувствовал это. И обнимал в ответ с тем же трепетом, с той же нежностью и с тем же желанием защитить и быть под защитой, с которым Кадзуха зарывался носом в его растрёпанные волосы, вдыхая мягкий запах мятного шампуня и сладкого кондиционера.       И в этом бесконечном ужасе реальной жизни не было ничего безопаснее чужих объятий, где дыхание успокаивалось, а пульс возвращался в привычный ритм; объятий, где сознание отключалось, позволяя утонуть в потоке бесконечно нежных чувств и расслабиться на какие-то жалкие мгновения. Объятий, в которых были только они — искренние, нуждающиеся и донельзя влюблённые.       Именно в этих объятиях страх стал понемногу рассеиваться, уступая место сначала пустоте, а потом — безграничному свету, что источало его личное Солнце.       Однако этот свет не только согревал, но и заставлял переживать, как бы у небесного светила не закончилась энергия для собственной жизнедеятельности, ведь оно так самоотверженно стремится одарить всё живое своей любовью, что в итоге сгорает в огне собственного альтруизма.       Не удивительно, что в мире было так мало людей, которых заботила не собственная бессмысленная жизнь, а чужое благополучие. Но не удивительно и то, что Кадзуха входил в этот стремящийся к нулю процент — казалось, иначе и быть не могло. Однако этим он обрекал себя на неминуемую гибель от истощения, жестокости и потребительского отношения к чужой доброте. Именно поэтому Сяо стремился сразу же вернуть всё, что невольно отнял у нещадящего себя Солнца.       Стремился позаботиться о том, кто всегда заботится о других, но никогда — о себе.       Эти объятия не были простым прикосновением или мимолётным мгновением нежности — это был высший акт любви и доверия, заключаемый между двумя душами в порыве стать одним целым.       В порыве делить не только нелепую однушку где-то на окраине города, но и лёгкие, не справляющиеся с обогащением крови двух бьющихся в унисон сердец. В порыве захлебнуться в водовороте переменчивых чувств, либо умерев прямо здесь и сейчас, либо обретя бессмертие — одно на двоих, всегда вместе, всегда связаны.       И в это самое мгновение из двух зол они выбирают второе, оставаясь в этом тихом мире, границы которого определяют старенькое одеяло, две подушки и изголовье кровати. Здесь их окутывают вечность и одиночество, в котором они наслаждаются друг другом так, словно жить оставалось меньше минуты — и то было правдой, ведь стоит им покинуть этот хрупкий покой, как их души сгорят в яростном пламени жизненного пути, сулящего лишь лишения и преграды.       И пока жестокая действительность не отняла их личную вымышленность, они были счастливы, не нуждаясь более ни в чём, кроме как в сладкогом запахе и тепле своего человека, который с радостью отдаст собственное сердце ради того, чтобы чужое продолжало биться.       И в этой вымышленности они вновь проваливаются в сон. Голова пустеет, тело расслабляется, а ноги наливаются свинцом, не оставляя ни малейшего шанса подняться с постели по собственному желанию. Но с другой стороны: а куда им идти, если здесь, рядом с возлюбленным, и есть дом? Что им искать в этом бренном мире, если они уже обрели счастье в объятиях друг друга?       Они не думали об этом, потому что в эти самые мгновения они не думали в принципе, позволяя себя просто быть.

Всё так спокойно.

      Тревожная ночь сменяется прохладой утра и тусклым светом восходящего солнца. Однако его Солнце, всё ещё мирно посапывало где-то в районе шеи, будучи слегка утомлённым борьбой с ужасами чужого подсознания. И Сяо не смел будить его по собственной воле, ведь Кадзуха не спал, когда он так в нём нуждался. И сейчас — когда больше всего на свете чужая душа жаждет просто каких-то тихих минут спокойствия — разве может он предать чужое доверие? Разве может разрушить эту хрупкую жизнь, что так легко вручила ему свою судьбу?       Нет, конечно нет.       Преподаватели не перестанут говорить в их отсутствие, люди не пропустят работу, а мир явно не схлопнется без их вмешательства — именно поэтому Сяо имел полное право отложить все дела на потом во имя спасения единственной ценной во всём этом бренном мире души. Именно поэтому он молниеносно выключает звенящий будильник — сигнал к возвращению в реальность — и откладывает его в сторону, заставляя сонного Каэдэхару лишь поёжится из-за внезапно пропавшего с макушки тепла чужой ладони.       Мрак отступает, и их крошечный мирок расширяется до размеров тесной, но не менее уютной комнатки.       Здесь темно и немного пыльно, потому что они слишком погружены друг в друга, чтобы замечать неудобства окружающей среды. Да и не были они неудобствами — это их естественный мир, состоящий из тысячи взаимосвязанных компонентов, отказаться от которых равносильно нарушению их хрупкой идиллии.       Здесь пахнет старостью и сыпящейся штукатуркой; здесь слишком много кислорода из-за пугающего количества цветов на подоконнике; здесь кружки из-под кофе и банки из-под энергетиков давно уже стали частью интерьера в виду нужды обоих в дополнительной энергии для борьбы за своё место под солнцем.       Здесь стены завешены стихами, заметками, плакатами и вполне себе живым плющом; здесь полки заставлены книгами и иконами с чудотворцами и мучениками; здесь повсюду разбросаны бесконечные провода, светильники и мягкие игрушки.       Здесь паучки плетут свои незамысловатые сети, и у каждого есть ласковое имя в зависимости от угла, в котором они расположились; здесь окна всегда открыты, потому что жильцы слишком влюблены в свободу ветра, что избегает их в лабиринте городских улиц, но прорывается в открытую форточку.       Здесь, в самых тёмных закутках упорядоченного хаоса, таится Смерть, молчаливо следя за своим дитя, что так уповает на счастье с самой Жизнью в лице молодого юноши с обворожительной улыбкой и бесконечно нежным взглядом. И именно здесь, в эти самые мгновения, сын и мать на время достигают незримого согласия: Сяо позволяет ей просто быть, а Смерть, в свою очередь, — радоваться каждому мгновению так, словно её чадо не стоит на смертном одре.       Кадзуха знает о Матери. И знает, что Сяо к ней непозволительно близко, из-за чего боится отпускать его одного, переживая, что на таком большом расстоянии свет его несуществующих крыльев не сможет отпугнуть костлявые руки небытия, так и жаждущего забрать у него последний оплот любви и безопасности.       Порой он не может спать, если не чувствует чужого присутствия — но не только потому что это важно для него, но и потому что так будет лучше для самого Сяо. Ведь если Смерть всё-таки придёт за ним, то они умрут оба, здесь, под одним одеялом, где их бьющиеся в унисон сердца одновременно остановятся, связав их жизни в последнее мгновения бытия.       Но сейчас они вместе. И пока их души соприкасаются так тесно, что лишь бренные тела мешают слиться воедино; пока они здесь, в этом тихом мире, Смерти нет.       Именно это Сяо говорит своими холодными янтарными глазами, на что Мать может лишь отвести свой вечно пристальный взгляд и подарить сыну столь желанные минуты умиротворения и свободы.       И если вы когда-либо решите заглянуть в случайное окно старой пятиэтажки где-то на окраинах города, то сможете заметить, что здесь, в этой уютной квартире, под одним единственным одеялом спят два бедных студента, мир которых не нуждается ни в деньгах, ни в удобствах, ведь у них уже есть всё, что нужно — они сами.       И пока они вместе, Смерти нет.