Операция ЦЫПОЧКИ

Работать со Зверем — ходить по минному полю. Только в одной шашке промежуточный детонатор, а в другой — хлопушка с разноцветным конфетти и сюрпризом внутри. Сюрприз тоже может быть разного толка: от птичьего молока фабричного производства «РОТ ФРОНТа» (и только потому что Боков его любил со времен постсоветских новогодних сладких подарков, когда картонного Мороза еще не напичкивали пластмассовым мармеладом и леденцами со вкусом острого панкреатита) до пакетика мышьяка, который с казахской щедростью уже замешивали в Жениной кофейной бодяге заместо сахара. У Меглина всегда проблемы: со службой, с головой, с его сомнительным методом. И по милости Меглина у Жени теперь проблемы со Зверем — не просто непуганым отморозком, а человеком с криво нарисованной ксивой и каким-никаким принципом; навязанным, изощренным, ебнутым, но все еще принципом. У Зверя не было дисциплины (припахать его вести дела по-МВДски оказалось заведомо плохой идеей; парочки протоколов, которые Зверь царапал на манер «Подозрительно поправил хуй — виновен», хватило, чтобы ни парочку, ни тройку протоколов ему никогда не доверять), но была удивительная уверенность во всем, за что бы он ни взялся. Прототип идеального следователя будущего, у которого напрочь отсутствует фильтр между конченой идеей и ее немедленной реализацией. Если честно, Боков не был в восторге, когда впервые узнал, с кем ему предстоит работать. Если еще честнее, Боков подвис на несколько долгих секунд (либо стараясь уловить в тоне товарища нач-ка следственного отдела нотку иронии, хотя бы хитроватый прищур, либо ожидая, что его гадкая желтая настольная лампа начнет мигать с перебоем, а умницы-медсестрички засуетятся вокруг больничной койки, экстренно выводя Евгения Афанасьевича из затянувшейся комы) и отморгал морзянкой исчерпывающее «Шо за хуйня?». До этого момента Евгений Афанасьевич морзянку не знал; помимо сигнала СОС, три точки — три тире — три точки, что, в целом, тоже бы отразило в полной мере его личную трагедию. Дело, которое Боков вел, встало в тупик — разумеется, только по мнению товарища нач-ка — еще с пару недель назад, когда придорожные камеры в московской области, как оказалось, весело мигали только для вида, а хитровыебанная тварина, за которой Женя бегал по всему Подольску и вдоль побережья Пахры, уже трижды успела сменить и тачку, и номера. Чтобы вчерашний маньяк стал Жениным напарником, нужны веские апокалиптические обстоятельства. Например, тотальная нехватка кадров, когда на всю Россию остались бы Боков, Зверь и этот самый несчастный, которого, по иронии судьбы, еще и нужно поймать. Или же прямое указание свыше — явление во хмелю святых Бориса и Глеба с обещанием немедленной канонизации за героическое служение в нечеловеческих условиях. Так считал Женя. Но товарищу нач-ку хватило приземленной конъектуры. Во-первых, возможность вести с Боковым дело разыгрывалась во всем отделе, но никто не принял участие в сомнительной лотерее, где сорвавшим джекпот был бы тот, кому посчастливилось вовремя уволиться. Во-вторых, Меглин имел поразительную способность появляться из неоткуда в самый неподходящий момент и толкать свою околесицу уж очень убедительно. На сегодняшний день дела обстояли на редкость небезнадежно. Была одна беда: как в пятничном отчете товарищу нач-ку деликатно объяснить, что подозреваемый-то есть, но попробуй до него дотронься — ни суда, ни ордера на арест, только героически бросаться на амбразуру, застигая его с окровавленным топором в руках. Такая тактика, как известно, в должностной инструкции не прописана. Однако возможность представилась уже в субботу: через три рукопожатия, пять переглядок и семь бабских сплетен Бокову удалось выяснить, что его главный подозреваемый проведет вечер в закрытом для честных рабочих людей клубешнике. К несчастью Бокова, до Зверя эта новость тоже дошла, разве что с небольшим опозданием. Женя привык импровизировать и работать на скорость, но Зверь заверил в наличии беспроигрышного плана и назначил встречу у входа в клуб ровно в девять вечера (куда сам явится, Боков уверен, в девять-пятнадцать). К девяти в назначенном месте Бокова ждала удивительная парочка — шмарочка и… шмарочка. С каждым шагом вперед желание развернуться, осенить себя крестным знамением и бежать без оглядки росло в Жене с нарастающей силой. Старый добрый принцип «посадить всех, а разберемся потом» начинал казаться не варварским произволом, а прозорливой стратегией. Если Зверь оставался Зверем даже в уродливом блондинистом парике и шлюшьей юбке, то Связиста Боков узнал не сразу. Связиста выдавали только глаза — взгляд у того был на тысячу ярдов, — но без привычной бороды он будто помолодел лет на пять. Но оттого выглядел не менее паршиво: то и дело нелепо оттягивал край юбки до колена и грубовато ругался под ноги; на всякий случай Женя пересчитал пальцы на его руках, чтобы убедиться, что бедолагу не пытали, прежде чем переодеть в этот маскарад. «Почему ты говоришь «будем ловить на живца» и смотришь при этом на меня?», — спрашивал Леха еще на берегу, догадываясь, во что ввяжется через пять минут, но отчаянно пытаясь от этого откреститься. «Не скромничай! — парировал Зверь, чей сияющий вид выдавал готовность идти до конца. — Наш клиент питает слабость к фактурным. А мы с Женей будем твоим надежным тылом. В моральном смысле». — Нет, — Боков нервно пригладил бритую макушку, как только Зверь открыл рот. — Что бы ты ни сказал — нет. В отличие от Бокова, желающего моргнуть и открыть глаза в Ростове, и Связиста, явно скучающего по свистящим над головой снарядам в Чечне, Зверь выглядел бодро и воодушевленно. — Удалось достать две проходки, — проходки Зверь деликатно вытащил из декольте, повозившись с пару секунд, чтобы не утонуть пальцами среди носков и тряпок. Уже на этом этапе Боков понял, что зрелище будет являться к нему в кошмарах в виде сонного паралича, хотя Боков бы предпочел видеть кровавые реки и бесовские хороводы, а не дешевую трансуху с провинциальной дискотеки (более точного описания Зверя при его крепкой комплекции вкупе с бабскими шмотками Женя придумать не мог). — Одна для Лехи, как для самого многострадального, вторая для нас. Я буду гражданкой, а ты — «плюс один».