Избранный

I. I. Rosen

❝ Древо тис дарует жизнь. Оно же её и отнимает. Раз в тридцать лет древо требует искупления, а за ним — новые жертвы и новые пророчества.❞

«Жизнь тиса, длина эпохи. Семь эпох от сотворения до Судного дня»

•

      Гарри выныривает из-под куста и шумно выдыхает, уставившись в усеянную трещинками землю, — словно паутина на старом стекле. Надо бы зайти в дом и взять воды, но подниматься так тяжко, что легче будет лишь терпеть и давиться этой сухостью в горле. Он медленно поднимает голову, и взгляд цепляется за мягкие, белоснежные облака, лениво и неспешно плывущие по небу.       С улицы доносятся привычные, раздражающие звуки: крики соседской супружеской парочки, чьи ссоры стали таким же неотъемлемым фоном, как и утренний туман. Тётя наверняка уже вытянулась в их сторону, выискивая новые поводы для сплетен. А вот и ворчание миссис Хадсон, которая каждый день пытается отогнать от своего порога кошек бабки Фигг. Пятнистый мех, большие уши, хвост с лёгким оперением… Гарри знает, что это необычная порода, а просто так книзлов не привлечь. Значит, миссис Хадсон не так проста, как кажется.       В голове внезапно мелькает мысль, что в этом мире нет ничего случайного: даже самые приземлённые детали могут скрывать нечто большее. Он в этом уже убедился за столько-то лет в мире магии. Поттер уже не тот одиннадцатилетний мальчишка, что когда-то наивно верил в добро и справедливость.       И как, чёрт возьми, он ещё жив? Чудеса, не иначе. А ещё дураки обычно долго живут. Там, наверху, отморозки всякие не нужны, вот и забирают чистых душой раньше времени. Ну и слабаков, конечно. Гарри усмехается. Он не мог себя причислить ни к тем, ни к другим.       Проторчав так ещё чертовски короткие пять минут, показавшиеся ему лишь пятью секундами, Гарри с кряхтением и мученически сморщенным лицом встаёт с земли. Его колени ноют. Он аккуратно вспахивал землю вокруг роз, стараясь не повредить хрупкие стебли, и теперь чувствовал каждую мышцу, отзывавшуюся тупой ноющей болью.       Футболка, сползшая с плеча, была изрядно потрёпана: ткань местами выцвела и истончилась, а на одном из рукавов виднелось пятно от травы. Как и вся его одежда, она была изношена до предела. В целом, его устраивало то, что он донашивал за кузеном его старую и потрёпанную одежду. Это было практично и не требовало лишних усилий. Никто не обращал внимания на его обноски, и это было даже удобно.       Однако в глубине души всё-таки таился червячок, который напоминал, как он не любил, когда кто-то касался его вещей. Он признавал хотя бы лишь перед самим собой, что ни одна из его вещей в данный период времени не принадлежала только ему одному.       У него просто-напросто не было не то чтобы денег — это тоже: галеоны лежали в Гринготтсе, а забрать их ему сейчас было бы очень сложно. Для этого не было даже сил и времени. Он чувствовал себя морально истощённым и выжатым, словно лимон, что только покинул руки тёти Петуньи — она готовила лимонный пирог.       Он даже рад, что на него не обращают внимания. В Хогвартсе, где каждый его шаг, каждое слово, каждый неверный взгляд были предметом обсуждения, где его одежда становилась поводом для шепотков и колких замечаний, здесь… здесь царит благословенное равнодушие. И это, как ни странно, лучшее, что могло с ним случиться.       Это мир обычных людей — маглов, тех, кто живёт своей жизнью, не требуя соответствия каким-то нелепым стандартам. Не тех, кто сидит в королевских дворцах или в палатах парламента, чья жизнь — это вечное шоу для публики. Здесь, в этом магловском мире, где традиции и наследственность, конечно, имеют значение, но личная жизнь и самовыражение всегда остаются неприкосновенными. Им плевать, как ты выглядишь, если не нарушаешь закон.       Он может быть одет в нелепый фрак или в лохмотья хипстера, ходить на ходулях или облачиться в мантию. Семидесятилетняя старуха в мини-юбке и сапогах по колено не вызовет удивления. Среднестатистический британец слишком чётко разделяет личное и общественное, профессиональное и частное. Но в магическом сообществе всё было иначе: там, если волшебница не следила за последними веяниями моды, она тут же становилась неинтересной и странной. А если Гарри позволял себе ходить так, как ему удобно, он автоматически становился сумасшедшим.       Усталость. Вот что он чувствовал. И это была не просто усталость от битв и потерь, а глубокое, всеобъемлющее изнеможение от самого́ магического мира. Он так далёк от обычного, от магловского, что кажется другой планетой. Их обычаи, традиции, сам их менталитет — всё это чуждо ему, как и многим маглорождённым, которые попадают туда. Они, привыкшие к своим правилам, приходят из своего мира, а там их либо критикуют, либо просто игнорируют, считая ниже своего достоинства что-либо объяснять.       Он сам, будучи полукровкой, никогда не чувствовал себя полностью своим. И Гермиона с её маглорождённым статусом, и Рон, несмотря на свою чистокровность, тоже не были исключением. Они были этим негласным золотым трио, своего рода элитой, но той, на которую смотрели с любопытством и осуждением одновременно, как на источник сплетен. А рядом — серебряное трио Малфоя, тоже своего рода элита, но уже светская. И, как ни прискорбно, он знал, что они с ним обречены быть лидерами этих групп. Всё слишком сложно, но почему-то интуитивно понятно.       Лёгкий ветерок взъерошил его чёрные непослушные волосы. Они всегда были такими, но теперь, кажется, стали ещё более непослушными, завиваясь так же, как у Гермионы. Только его не пушились, а были густыми и тяжёлыми, создавая эту вечную ауру неопрятности, которая так бесила Дарслей. Но он смирился: это часть его, часть его образа. Это было гораздо лучше, чем у Драко, чьи волосы были ломкими и которые он постоянно прилизывал, пытаясь подражать отцу.       Они оба, кажется, несли на себе отпечаток своих отцов, и это никогда не играло им на пользу…       Время — странная штука. Когда его в избытке, кажется, что все пути открыты, а любая спешка оборачивается препятствиями. Но стоит поторопиться, и на каждом шагу будет ждать «красный глаз» судьбы. Гарри не особо расстраивался. Он вообще относился к жизни философски: воспитание тридцатишестилетнего представителя свободомыслия и здорового нигилизма наложило свой отпечаток на когда-то нетерпеливого и эмоционального парня.       Сириус… Нет, только не сейчас.       Сейчас, в свои семнадцать, он умел стойко воспринимать мелкие подлянки судьбы, однако они не сравнятся с тем, через что он прошёл. Да и немного времени в запасе всё-таки есть: письмо прилетит скоро, очень скоро…       Он лениво огляделся. Слева, из машины, на него с любопытством смотрела соседка: такая же любительница сплетен, как и тётушка. Гарри сдержанно улыбнулся и перевёл взгляд направо. Там ничего особенного не происходило, но вид был ему приятен. Несмотря на раннее утро, улица оживала: люди неспеша прогуливались, а у дома миссис Хадсон шумела весёлая компания. Гарри задумался, глядя на них.       Как давно он сам вот так же, с рюкзаком за плечами, без всяких планов и целей просто болтал с друзьями, наслаждаясь моментом. Тогда казалось, что вся жизнь впереди. Но она, эта самая жизнь, мчится с такой скоростью, что, кажется, только один взмах ресниц — и вот ему уже семнадцать: восторженный блеск в глазах угас, а будущее держит его в постоянном, едва уловимом напряжении.       Внезапно он услышал голос Петуньи, самому себе тогда признавшись, что нотки визгливости у неё всё же есть, хоть и не такие заметные, — он знал, что она из-за этого комплексует.       — Мальчишка, иди мой руки и садись за стол.       Голова тётушки выглянула из-за открытых нараспашку остеклённых дверей. Петунья была уже при параде: аккуратная причёска, лёгкий макияж и тщательно подобранная одежда. На ней был надет передник, который она, впрочем, быстро сняла и положила на столешницу. Возможно, ничего не изменилось, но в глазах тётушки мелькнула обеспокоенность. Всё-таки он сам просился в сад, и её беспокойство было вполне объяснимо.       Он слегка кивнул и любезно принял стакан с водой, который тётушка тут же забрала и быстро ополоснула, поторапливая парня. Слегка ударив его по спине передником — едва ощутимо, скорее, просто по привычке — она дала понять, что ему надо поторапливаться.       Гарри быстро зашёл в ванную, по пути слыша, как собирается дядя Вернон, кряхтя, и как тётушка начинает нараспев звать своего сына. Он быстро включил кран и начал набирать ванну, одновременно с этим снимая с себя грязную одежду, что после отправилась в ведро для стирки. Вода набиралась быстро, кузен просыпался медленно — тётушка уже зашла в его комнату и тормошила.       Он же посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале: мальчишка с угловатой и костлявой фигурой — такой у него типаж. Мышцы он набрал лишь когда стал играть в квиддич. Такая же фигура у тёти Петуньи, такая же была у его матери, правда, не такая заметная. Вот только отец был более подтянутым — он видел колдографии. И впрямь копия отца. Однако он хотел быть похожим на крёстного — в свои семнадцать он выглядел так же, как и Сириус. Джеймс был более широк в плечах, а профессор Люпин имел лёгкую пухловатость, а чёртов крысёныш был толстым всегда. Дадли же, как и отец, был крупным, и если дядя уже не следил за своей фигурой из-за сидячего образа жизни, то вот кузена он отправил на бокс — впрочем, зная наперёд, тому пошло на пользу.       Гарри, выключив воду, быстро залез и вымылся — даже волосы намочил и стал скрупулёзно выковыривать из-под ногтей застрявшую грязь, чтобы не получить выговор от тёти. Он быстро закончил и, вытеревшись, надел чистую, но всё-таки большеватую для него одежду.        Он также протёр и собственые очки, которые делали его опять-таки похожим на отца. Узнай тётя и дядя, что они делают племянника похожим на того, о ком они и вспоминать-то не хотели, ему бы в момент поменяли оправу. Подбирали ему очки в честь Джона Леннона — известного музыканта, одного из основателей группы «The Beatles», чьи круглые очки стали его визитной карточкой.       Вскоре его позвали, но не тётушка, а грозный выкрик дяди Вернона. Гарри быстро освободил ванную и, перепрыгнув через ступеньку лестницы, направился к столу. Если бы тётя Петунья увидела его прыжок, она бы подняла крик, но это заметил лишь кузен. Дадли лишь прищурился и не подал виду, что в прихожей произошло нечто странное. Самое что ни на есть странное, что было в этом доме, так это он — мальчишка с чертовщиной.       В доме закипела жизнь: бубнил телевизор, чмокала дверь холодильника на кухне, шумела вода в туалете. Он был настолько отличающимся в этой семье, что, если бы даже и вёл себя как мышка — чего никогда не умел, — его всегда бросали в эпицентр событий, да и огрызаться он любил.       Всё семейство Дарслей было блондинистым, он же — брюнетом. И, как будто этого было мало, на их улице у него были пятна на репутации. Тётя не уставала напоминать ему, что его отец был «никчёмным» и «сумасбродным», а мать — «ненормальной», «чудовищем», которому одна только Петунья знала истинную и очень невысокую цену. Это — по отдельности, а вместе чета Поттеров звалась уже более откровенно: «наркоманами», «алкоголиками».       Он на это, впрочем, уже совсем не реагировал, поскольку он не знал их и успел услышать столько всего, что просто сделал вывод: родители были обычными, с хорошими и плохими чертами и поступками. Его крёстный — вообще воплощение того, каким быть не надо, по мнению тётушки и дяди Вернона.       Однако, несмотря на то, что у него были родственники, единственным, кого он уважал и считал авторитетом, был крёстный — живой, не такой, как надоевшие родственники с маминой стороны. О более дальних родственниках он не знал ровным счётом ничего. Тётя и дядя оставались тётей и дядей; крёстный оставался крёстным — таким, каким он и должен быть: крутым и на его стороне. Как бы ни старалась миссис Уизли, мать она ему не заменит — она как была, так и остаётся для него матерью его друга. Впрочем, очень опекающей матерью друга — Гарри не любил, когда кто-то ставил ему условия или пытался их навязать.       Он зашёл на кухню. Это было сердце дома Дарслей — место, где царила атмосфера порядка и некоторой стерильности, но при этом оно было наполнено запахами готовящейся еды. Белые стены, украшенные незамысловатыми узорами в виде яблок, казались немного скучными, но практичными. Кухонный гарнитур, выполненный в тёплых тонах, был безупречно чист, а столешницы блестели. На столе, покрытом скатертью с мелким цветочным рисунком, уже стояли тарелки с яичницей и сосисками — простое и традиционное английское блюдо. Он разделял мнение тётушки: домашние блюда должны быть легки в приготовлении и вкусны; более сложные — на особые случаи.       Гарри, послушно кивнув в сторону дяди Вернона и тёти Петуньи, молча занял своё место за столом. Привычный скрип стула под ним прозвучал в тишине, нарушаемой лишь негромким гудением холодильника. Перед ним появилась тарелка с яичницей и парой сосисок, дымящаяся и аппетитная. Он принялся за завтрак, механически пережёвывая пищу.       Тётя Петунья сегодня была непривычно молчалива. Обычно она начинала день с наставлений или сплетен, но сегодня её губы были плотно сжаты, а взгляд блуждал где-то за окном, где уже начинался обычный утренний шум улицы. Дадли, напротив, выглядел не в своей тарелке. Он ковырял вилкой яичницу; его обычно румяные щёки казались бледнее обычного, а взгляд был рассеян.       Между ним и Гарри всегда существовала некая отстранённость, усугублённая одним случаем, о котором было запрещено говорить или даже намекать. Этот случай, словно невидимая стена, разделял их, делая любое общение напряжённым и неловким.       Жуя, он погрузился в свои мысли — привык это делать в тишине. Он начал размышлять, не осознавая этого, не замечая немигающего взгляда дяди Вернона, устремлённого на него. К взглядам посторонних он тоже привык, стал толстокожим. Иначе бы просто сошёл с ума, если бы озирался на каждый взор в свою сторону. Он ненавидел это, но мирился, как и родственники смирились с ним.       Конечно, он — сиротка. И, безусловно, им пренебрегают. Однако, став немного взрослее, он понял, что недавний день рождения кузена — это лишь попытка родственников загладить вину перед Дадли. Он помнил о затянувшемся экономическом кризисе, о котором ему рассказывала Гермиона. Промышленность, связанная со строительством, только начала выходить из застоя, а дядя Вернон — единственный кормилец в их семье из четырёх человек. Они живут в самом обычном домике. Средний класс — ближе к тем, кто перебивается на пособии, чем к успешным людям.       Когда директор подбрасывал его на порог к родственникам, он совершенно не задумывался об ужасной обстановке в магловском мире. Его заботила безопасность «Мальчика-который-выжил» и политическая обстановка у волшебников. Никто даже не подумал оставить деньги на содержание — об этом ему несколько раз прямо говорил дядя Вернон. В результате на пять лет он стал для них практически непосильной обузой.       Дарсли никогда и никуда не ездили отдыхать, не устраивали званых обедов, кроме деловых, не одевались в дорогую одежду. Они вообще сильно экономили, особенно на нём, чтобы оплачивать своему родному сыну посещение частной школы.       Своя рубашка — она ведь всегда ближе к телу.       Младшие братья и сёстры донашивают за старшими, худые — подшитую одежду за тучными, дети повзрослее — за родителями. Никому не нравятся вещи с чужого плеча, но иногда приходится мириться. Поэтому он интуитивно понимал Рона: они были практически в одинаковых условиях, только у друга экономили сильнее. Гермиона же — единственная дочь в семье дантистов, которая могла позволить себе ездить отдыхать в ту же Францию. Сытый бедного не поймёт — она не понимала, почему он и Рон не оставляли деньги за еду или вещи, когда они были в розыске; они не понимали её — у них было другое воспитание.       Он даже не знает, что хуже: быть пренебрегаемым родственниками или быть некой звездой, которую готовят на убой.       Гарри доел яичницу, чувствуя, как привычная тяжесть в желудке сменяется лёгким ощущением сытости. Он поднял взгляд на Дадли, который всё ещё ковырялся в своей тарелке. В глазах кузена мелькнуло что-то похожее на страх, но тут же исчезло, сменившись привычной угрюмостью. Этот завтрак, как и многие другие, был наполнен невысказанными словами и скрытыми эмоциями.       Вскоре чай был также выпит. Гарри сухо поблагодарил тётю за чудесный завтрак и, собрав свою посуду, начал мыть. Это действие не утруждало его, как в детстве. Теперь он научился ценить такие спокойные моменты, когда мир вокруг замирал, а единственным звуком было журчание воды и лёгкий скрип тарелок. После долгих лет, проведённых в лесу, где каждый шорох мог означать опасность, а магические силы приходилось беречь как зеницу ока, он понял, как порой спасают такие простые, приземлённые вещи.       Он даже начал немного узнавать о жизни своей тёти, например, о том, как она выживала в семидесятые годы, занимаясь вязанием и шитьём. Различные вязаные жилетки, топы, пончо, сумки и кардиганы — всё это стало символом хиппи. Мода того времени делала акцент на природности, свободе и индивидуальности, а вязание идеально подходило под эту философию. По словам тёти, многие вязали, но настоящих мастеров было мало, поэтому тётушка не просто являлась самой, так скажем, популярной на их небольшой улочке, а даже и, возможно, в целом городе.       Весь этот стиль был для Гарри ассоциацией с семейством Уизли. Миссис Уизли обожала этот стиль, в отличие от других членов её семьи. От Гарри же этот стиль был далёк. Он любил больше спортивный и свободный стиль одежды. В Хогвартсе только до третьего курса ношение формы было обязательным, после — свобода, но всё же были ограничения. Он чаще всего ходил в джинсах и рубашках. Из обуви — кеды или какие-нибудь ботинки. Аксессуары? Да он вообще не носил ничего, кроме очков, конечно. Ну, может, часов.       Он аккуратно расставил чистую посуду на сушилке, чувствуя, как вода смывает не только остатки пены, но и часть утренней тревоги.       Вытерев руки полотенцем, Гарри вдруг заметил, что на краю столешницы, помимо прочей прессы со всякой чепухой вроде счетов и открыток, его любимой ежедневной леволиберальной газеты The Guardian, которую он любил тайком читать, выделялось какое-то письмо. Оно вызвало в нём тревогу и желание его спалить, однако он знал, что это бессмысленно: только родственников напугает. Упакованное в пергаментный конверт без марки, подписанное ярко-зелёными чернилами и запечатанное сургучом, оно уже одним своим видом прямо-таки кричало о том, кому именно предназначалось: ему, чёртову волшебнику.       Что ж, великолепно.       Превозмогая возросший интерес к письму, он лишь развернулся и молча направился в свою комнату, которая год назад служила складом сломанных Дадлиных игрушек. Это было его убежище, его личное пространство, где он мог быть самим собой, не опасаясь осуждающих взглядов или неловких вопросов. Он знал, что скоро ему придётся снова столкнуться с реальностью, с необходимостью действовать, но пока что он хотел насладиться этой короткой передышкой, этим моментом покоя, который так редко выпадал ему в жизни.       Гарри взял с рядом стоящей тумбы вчерашнюю газету, пытаясь отвлечься. Статьи о политических интригах, экономических спадах, социальных проблемах — всё это казалось таким далёким и неважным по сравнению с тем, что происходило в его собственной жизни. Он пролистывал страницы, но буквы расплывались перед глазами. Письмо лежало там, нетронутое, но его присутствие ощущалось как тяжёлый камень на душе. Мысли роились в голове, как назойливые мухи.       Гарри знал, что рано или поздно ему придётся его открыть. Но не сейчас.       Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Знак того, что его жизнь даже в этом, казалось бы, спокойном магловском мире никогда не будет простой. И что прошлое, которое он так старательно пытался забыть, всегда найдёт способ напомнить о себе.       О нём всегда будут помнить.       Гарри стал мысленно считать до ста, пытаясь, чёрт возьми, успокоиться.       Однако это было бессмысленно. Он всегда знал, что его второе имя — Хаос. Именно поэтому он не был усидчив, предпочитая действие бездействию. И именно поэтому ему никогда не удастся постичь такое искусство, как окклюменция или легилименция. Его разум был вечным ураганом, а не гладкой поверхностью озера.       Тётя Петунья и дядя Вернон идеально подходили друг другу. Оба — чрезвычайные реалисты и материалисты. Они олицетворяют идеалы, к которым стремится их прослойка: стабильность, финансовая независимость и большой достаток с собственным домом и машиной в нагрузку. Они выполняют «правильную» схему жизни, в которой нет места безумным перемещениям и бесконечным попыткам не умереть, как у него.       Единственное, что внесло хаос в эту стерильную, выверенную реальность — наличие племянника. Гарри с его магическими выбросами стал громко тикающей бомбой замедленного действия, готовой вот-вот рвануть. И, на удивление, он был очень близок к тому, чтобы взорвать всё к чертям — он это мог. На эмоциях он и не такое делал.       Он медленно открыл глаза и неподвижно окинул одним лишь взглядом свою комнату.       Впрочем, у родственников не было причин обустраивать его в чулане, кроме страха разрушения целого дома или отдельной комнаты, о чём они неоднократно напоминали ему целый год.       Они его боялись.       Тётя Петунья шестнадцать лет прожила бок о бок с его матерью и помнила бесконтрольные магические выбросы. У Дарслей нет волшебной палочки, чтобы убрать результаты волшебства. Они не могут, например, починить «Репаро» разбитую чашку или раскрошенную в щепу кровать, только выбросить — у них нет свободных денег.       Поэтому, чёрт возьми, угомонись, Поттер!       Гарри усмехнулся. Он знал, что там будет написано — в этом чёртовом письме. Он знал это с того момента, как опять проснулся в чулане. Но знать и видеть это снова семнадцать лет, после того как он уже прошёл этот путь, было… сюрреалистично.       Его взгляд упал на старую, сломанную игрушку Дадли — пластмассовый пистолет с отломанным дулом. Он поднял его, повертел в руках.       Теперь он знал, что ему предстоит. И, в отличие от наивного одиннадцатилетнего себя, он знал, что это не сказка, а какой-то справочник о том, как создать из мальчика бойца. И что на этот раз он не позволит Дамблдору играть им, как пешкой.       Оставшийся день они провели нервно. Гарри не удивился, что вернулся к тому состоянию, какое было год назад: он не мог уснуть, стал ходить как заведённый и реагировать на звуки как ястреб. Каждый шорох за дверью, каждый скрип половицы заставлял его вздрагивать, сердце колотилось в груди, словно пойманная птица. Он чувствовал себя натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть.       Они думали, что он сошёл с ума.       Гарри тоже так думал.       На следующее утро писем пришло ещё больше. Они буквально завалили весь почтовый ящик, просачивались сквозь щели двери, словно назойливые насекомые. Родственники смотрели на это с нарастающей паникой.       Впрочем, единственное время, когда он наконец мог успокоиться, это когда сидел рядом с розами. Он выходил в сад, садился на влажную землю и просто смотрел на них. На их нежные лепестки, на их острые шипы, на их тихую, невозмутимую красоту. В эти моменты мир вокруг переставал существовать, а его собственный хаос утихал, сменяясь странным, почти медитативным спокойствием.

Что для одного — сумасшествие, для другого — реальность.