Осень в феврале

Пули не знали в кого их стреляли В полете кричали «прости». Если б мы знали в кого нас стреляли Конечно б пытались спасти. 08.12.1980 — Свидание

      — Ну что, до сих пор молчок?       Телеоператор в этот вечер работал, как на себя — голос прозвучал будто у самого уха.       — До сих пор.       — Хреново.       Рита сделала глубокую затяжку, и в морозных сумерках с сигареты вылетел пучок ярких искр. Озябшие руки начали покрываться красными пятнами.       — Что делать будешь?       — Позвоню Виктору Сергеевичу, спрошу, куда в одиннадцатом часу вечера, после ссоры с девушкой, может поехать его сын, — она фыркнула, запрокидывая голову и разглядывая редкие снежинки, пролетающие под фонарем. — Лягу спать, утро вечера мудренее. Завтра вернется. Наверное.       — Опять ты сарказмируешь, — раздалось из динамика укоряюще-обиженное. — Между прочим, Бродская, я уже морально готовлюсь нажраться на вашей свадьбе, так что вот не надо.       Рита усмехнулась.       — Что не надо, Коль?       — Не надо портить мне ожидание чуда, — буркнул тот. Помолчав пару секунд — на заднем плане раздался протяжный писк закипающего чайника, — он продолжил: — Да и вообще, что произошло у вас? Отродясь конфликтов не было, а тут — на тебе.       — Да на работе у него был какой-то завал, пришел домой, злой, как собака. Начал возмущаться… — Рита снова затянулась, до самого фильтра. С тихим «блять» она отбросила бычок в ближайший сугроб и подула на обожженный палец. Ведь волдырь останется, раздраженно подумала она и вернулась к разговору. — Я ему сказала, мол, свои рабочие дела решай в офисе, мне этот негатив домой не тащи. Он взбесился страшно, кулаком чуть не пробил перегородку в кухне, схватил пальто и ушел. Даже телефон не взял.       Пусть только попробует потом во всем обвинить меня, пронеслось в голове. Нет, Женя порядочный, просто так стены не ломает. Должно было произойти что-то действительно ужасное, что-то на уровне угрозы атомной войны или возвращения двоюродного деда из запоя, чтобы он так вышел из себя. Рита корила себя за незнание первоисточника. Может, она смогла бы помочь. Хотя…       — Ну, дела-а, — протянул Николенька спустя секунд десять после окончания рассказа. Это означало высшую степень удивления — что было не совсем характерно для него. Вознесенский тихо выдохнул в динамик. — Хочешь, приезжай, поболтаем. Таксу вызову.       Поговорить по душам с другом детства в данный конкретный момент было бы совсем неплохо. Но с другой стороны, в этот вечер, после всего произошедшего ей хотелось одного — упасть лицом в шелковую прохладу подушки и прорыдать всю ночь. Вот нахрена ты это сделала, дура, продолжал нашептывать противный голосок у виска. Могли же спокойно поговорить, все решить, как раньше. Другой голосок, потише, недвусмысленно намекал, что ее вина была не так ужасна, как она себе представляла. Но все равно на душе было мерзко.       — Так что?       — Давай лучше завтра встретимся. У меня с двенадцати до двух окно, посидим у Вольчека. — Ну что ты творишь, Бродская. — Идет?       — Да без проблем, — согласился Коля. — Тогда до завтра.       — До завтра.       Палец сам скользнул по кнопке сброса.

***

      Раздался громкий пшик, заставивший вздрогнуть, за ним еще один, потише, и с мертвенным спокойствием — еще бы, в который раз за неделю, — Рита поставила на стол питчер с недовзбитым молоком. В голове пролетела шальная мысль стукнуть чертову кофемашину по железному боку, да посильнее, но она быстро пропала с осознанием того, что после этого Риту саму стукнут. Но она это почувствует, в отличие от металлической заразы.       — Глеб! — протяжно прокричала она в кухню.       Знаток строения всех электроприборов в кафе и, судя по всему, не самый лучший мастер по их починке, степенно вышел из-за серо-голубых дверей, свободно качающихся на барных петлях. На лице его корявым почерком было написано: Заебала ты, Рита, со своей кофемашиной. Но, подойдя, он лишь уронил:       — Опять?       Скупой кивок.       — Может, сказать Коловской, что пора бы поменять аппарат?       Она фыркнула.       — Ты думаешь, я не говорила?       — Ну, мало ли.       Пока мастер-механик возился с определенно неисправной тачкой, Рита бодрым шагом направилась к двери — без кофемашины кафе функционировать все равно не сможет. Сзади раздавались тихие маты и «кто ж такой умный придумал засунуть шланг под шкаф», вперемешку с шумом сворачивающейся кухни. Семь часов — может, и стоит поблагодарить нерадивого создателя аппарата за ранний уход со смены.       Интересно, а оно правда ломается только когда я работаю?       — Рит, доставка! — хриплым басом крикнул кто-то. Она быстро повернула ключ в пластиковой двери и перевернула табличку, затем одной рукой стянула с себя фартук, — привет, свобода, — и помчалась к черному входу, по дороге успев сцапать с полупустой витрины круассан.       На улице ее ожидал невысокий армянин криминальной наружности — на первый взгляд, конечно, на самом деле из криминального у него был только штраф за превышение скорости в 2016-м, — который с упорством математика доказывал кому-то по телефону, что возит кофе только из Бразилии. Заметив Бродскую, он сказал еще пару резких слов и тут же завершил разговор.       — Рита-джан, — улыбка чеширского кота тотчас расползлась по его смуглому лицу. — Думал, с ума сойду с этими… — он невнятно буркнул что-то на своем родном.       — Совсем озверели? — усмехнулась она, кусая булку и забирая из его рук стопку скрепленных степлером листков.       Тот только отмахнулся, открывая дверцы микроавтобуса и зажигая потолочный светильник. В салоне пахло ядреным турецким одеколоном и елочкой — это амбре за полгода работы уже стало даже каким-то родным. Губы тихо шептали — один, два, три… нет, а, вот три, четыре… — а взгляд цепко пробегался по сельдерею и болгарским перцам.       — Все в порядке? — поинтересовался мужчина, прикуривая от откидной металлической зажигалки.       — Погоди, Тигран, а самое главное-то где?       — Кофе здесь, вот, — он указал пальцем на пластиковую коробку, спрятанную под лотком с глянцевыми помидорами. — Робуста, арабика, декаф, все на месте.       Угукнув, девушка кивнула, расписалась на полупрозрачной бумажке, и они пожали друг другу руки. Вечер был морозный, зубы начинали отбивать чечетку от холода. После протяжного свиста — Тигран, привыкший, расхохотался, — из кухни вывалились трое и за пару минут занесли все продукты в помещение. Счастливый поставщик, получив свои деньги, пожелал удачи и, хлопнув дверьми, скрылся во дворах, тихо скрипя подвеской. Вытащив из кармана пачку сигарет, — что-то с ментолом и лесными ягодами, купленное наугад пару недель назад и с тех пор ни разу не пробованное, — Бродская щелкнула зажигалкой.       Прошли почти сутки с тех пор, как Женя, униженный и оскорбленный, мать его, в пальто цвета мокрого песка, покинул свою же квартиру и с тех пор не отвечал на звонки. Кажется, ссоры в последнее время случались уж слишком часто — особенно учитывая то, что раньше они разбегались по своим углам раз в полгода, а то и реже. За последний же месяц они поссорились уже трижды.       Он слишком остро на все реагирует, а ты его провоцируешь, наставительно поведал кто-то с интонациями Коленьки. Она повела плечами, выдыхая дым через нос. В горле неприятно защипало. Ты как будто Женьку не знаешь, ей-богу.       — Э, Бродская, полы мыть в зале собираешься? — раздраженно поинтересовался коллега, высунув красный от постоянного насморка нос в приоткрытую дверь. — Я уже три раза за тебя убирался, ты заебала.       Почему-то вспомнилась их с Женей поездка на Кавказ — тогда, в предгорьях Эльбруса, среди алых, как губы после сотни поцелуев, маков, он сделал ей предложение. Воздух был таким теплым-теплым, в нем смешались ароматы свежести, счастья, юной любви. Тогда все было хорошо. Тогда было лето.       — Рита!       — Да иду, иду.       Мираж развеялся, уступив место суровой реальности. Парень, цыкнув, приложил дверь кирпичом и зашел внутрь, перед этим успев сделать ей знак глаза-в-глаза. Похоронив окурок в ближайшей мусорке, она шагом овцы, идущей на убой, проследовала в открытую дверь.

***

      — Ну что за подстава…       Подрагивающие от литра редбулла, нежно плескавшегося в желудке, пальцы перебирали листки тонкой пожелтевшей бумаги, пытаясь сложить их в том порядке, в котором они бы представляли хоть какую-то ценность. Настольная лампа тихо гудела, и пока этот звук существовал, у Риты оставалась призрачная надежда, — черт бы побрал Сорокина с его неопозитивизмом, — что она успеет собрать рассыпавшийся фолиант и дочитать его до того момента, как часовая стрелка перешагнет цифру 3.       Ввиду отсутствия Жени, полутемный закуток, в котором он обычно работал, теперь был оккупирован книгами по философии и социальной психологии, выстроенными, как две пизанские башни, по бокам от большого маковского монитора. Тут было гораздо удобнее, чем за кухонным столом. Правда, тесновато. Но ничего.       — Ты правда сказал ему, что без очков он похож на медузу?       — Так ведь на самом деле похож.       — Обалдеть.       Его выгнали из Вышки на четвертом курсе, после крупного скандала, в котором он оказался случайно. Кажется, какая-то студентка пожаловалась на домогательства со стороны ректора или что-то в этом роде. Он, как настоящий джентльмен, заступился за нее, тем самым попав под артобстрел из всевозможных упреков, нарисованных жалоб и не пойми откуда взявшейся справки из военкомата, как бы намекавшей. Как нетрудно было предположить, дело замяли, а Басманову предоставили выбор — уйти из университета по собственному желанию, или вылететь после следующей сессии за несоответствие каким-то мнимым стандартам. Конечно, он предпочел молча капитулировать.       На другом конце стола завибрировал телефон. Отвлекшись от невероятно увлекательного, как договор купли-продажи, чтива, Рита прочла на экране: Как дела, студентка соцфака? Отвечать не было ни сил, ни желания. Отбросив смартфон подальше, она сосредоточилась на тексте.       Время перевалило за полночь.

***

      — Нет, мам все в порядке, приезжать не нужно, — ноги в привыкшем темпе беги-а-то-умрешь несли ее вниз по эскалатору. — Я сама приеду, может, на выходных. Все, я в метро, давай.       Утопив смартфон в бездонном кармане оверсайз пальто, Бродская припустила в сторону поездов — хотя ей, по сути, можно было и не торопиться, быстрее, чем за двадцать минут, она эти семь станций все равно не проедет. Но какое-то внутреннее чувство долга заставляло бежать, прорываясь сквозь толпу спящих петербуржцев.       Женя пропал уже больше двух дней назад, и с тех пор сердце у нее было не на месте. Обзвонила знакомых, друзей, родственников — никто и ничто о нем не слышал. Даже Паша, его старший — на целых две минуты — брат не мог сказать, где тот потерялся. Рабочий телефон, который точно должен был остаться в пальто у Басманова — и тот был недоступен.

@brodsky_zhiv, 08:08 Николя, ты на месте? Если что, я уже лечу

@cucaracha, 08:10 Ну вот и на кой назначать встречу так рано, если ты все равно проспишь?

@brodsky_zhiv, 08:11 Минут через 15 закажи мне латте с имбирным

@brodsky_zhiv, 08:11 Пожалуйста

@cucaracha, 08:12 Все понятно с тобой, игнорщица @cucaracha, 08:12 Давай, жду.       Через каких-то двадцать пять минут, превозмогая резь в левом боку, Рита влетела в раскрывшиеся (спасибо приятному молодому человеку, едва не пролившему кофе на свои джинсы) дверцы Старбакса. Аромат корицы и свежемолотого кофе тут же проник в каждый рецептор, заставляя процесс слюноотделения неумолимо ускориться. Шумная кофейня как всегда напоминала гигантский улей — все спешили схватить стаканчик с коряво написанным именем и убежать на работу/учебу/прогулку. Николенька нашел себе место вдали от всеобщей суеты — под раскидистыми листьями монстеры, завернувшись в пальто и обмотав себя поверх шарфом, он с видом знатока штудировал Канта.       — Имбирный латте для Риты! — звонко прокричала расторопная бариста. Поймав на себе взгляд, говорящий: я никуда не пойду, нужен кофе — забирай, Бродская закатила глаза. Сбегав за своим стаканом, она опустилась в кресло напротив, сняла пальто и с блаженством прикоснулась губами к острому пластику.       — Философствуешь? — усмехнулась она, когда согревающий напиток двинулся вниз по пищеводу, а все тревоги остались за стеклянными дверьми.       — Да хоть бы он провалился, этот Кант, — со вселенской грустью в голосе отозвался парень, захлопывая книгу и бросая ее на пошатывающийся стол.       — Понимаю.       — Что там с Евгешей? Вернулся?       — Нет еще.       Воскресенский выпучил глаза и весь подался вперед.       — До сих пор?       — Ага.       — Ты так спокойно об этом говоришь, будто у тебя не жених пропал, а бывший одноклассник, которого последний раз в глаза видела лет пять назад.       Большой палец погладил ободок крышки, стирая комочек пены с язычка. Нет, она переживала — возможно, даже больше, чем следовало. Но когда-то давно один умный, или не очень — скорее всего второе, — человек сказал ей, что чувства напоказ выставлять не стоит. Вообще. С тех пор что-то перевернулось у нее в голове, как когда после долгого отсутствия вдруг возвращаешься в родные места и не узнаешь их. Что-то терпкое, приторно-горькое, с привкусом металла, заполняло горло и не давало ярко выражать любовь, скорбь, тревогу и остальное по списку.       — Я обзвонила всех его друзей, чей номер у меня был, а чьего не было — нашла и тоже позвонила.       — Ну, и?       — Ничего.       — Как, совсем?       — Совсем.       — Пиздец.       Точнее слова и не подобрать.       Поговорили немного о работе, об учебе, о планах на будущее. Болезненную тему больше не затрагивали. Прикинув, что разговор, в общем-то, получился довольно информативный, Рита предложила закончить его на ноте взаимного согласия с тем, что философы Нового Времени, кажется, были пророками. Другим образом ответить на вопрос «Да откуда они знали, что так будет-то», заданный полным немого восхищения голосом Николеньки, не представлялось возможным.       Разошлись около десяти. Махнув рукой на прощание и послав воздушный поцелуй, Воскресенский запрыгнул в отъезжающий троллейбус. Рита проводила его задумчивым взглядом и отправилась вперед, скользя подошвами мартинсов по запорошенному тротуару.

***

      Прошло три дня с момента исчезновения.       Было начало седьмого, когда пространство лофта разрезала трель дверного звонка. Кинув быстрый взгляд на часы, Рита убавила огонь под сковородой с шипящими шампиньонами до минимума и, скинув фартук, побежала к двери. Вопроса «кто это заявился» почему-то не возникало. Она открыла дверь, даже не поглядев в глазок.       Вздох облегчения вырвался из легких, когда на пороге она разглядела слегка помятого, но в целом живого и здорового жениха с букетом лазурно-голубых незабудок. Не говоря ни слова, она шагнула вперед и заключила его в объятия, — Женя едва успел поднять цветы вверх.       — Прости меня, — прошептал он, целуя ее в макушку. — Я идиот.       — Ты идиот, — подтвердила Рита, сильнее закапываясь лицом в воротник кашемировой водолазки.       Они простояли бы так очень долго, если бы из квартиры не поплыл легкий запах гари. Резко развернувшись, Бродская понеслась отключать грибы, на ходу бормоча мантру «фак». За спиной раздался добродушный хохот Жени. Знал бы ты, как я скучала по твоему смеху, — улыбнулась она, переворачивая лопаткой пригоревшую, но не до конца испорченную заготовку для сотэ.       — Черт, забыл совсем, — Басманов хлопнул себя по лбу, оставляя на столе букет. — Я же продуктов купил. Сейчас, в машину сбегаю.       — Да ладно тебе, заберешь после ужина.       Но он был неудержим. Звонко чмокнув девушку в щеку и сказав на лету «Засекай время», Женя вылетел из квартиры. Забавы ради Рита действительно решила засечь.       Прошло около пяти минут. Наверное, знакомого встретил, — думала она, лениво ковыряя прозрачно-желтую мякоть лимона, чтобы выжить оттуда косточку.       Десять.       Двадцать.       На двадцать третьей минуте Бродская не выдержала. Схватив с вешалки пальто, — в порыве негодования чудом оставив крючок в стене, — она вышла в подъезд и тяжелым шагом начала спускаться. Три пролета — и она оказалась на улице, где ее тотчас подхватил порыв снежного ветра, забираясь под распахнутый твид и набиваясь в ботинки. Рита быстрым шагом двинулась к месту, где обычно он оставлял машину, — за углом, метров сто от подъезда, — однако жених нашелся раньше, чем ожидалось.       Женя полулежал у стены с запрокинутой в неестественном изгибе головой, остекленевшим взглядом глядя на небо. В околевших пальцах были зажаты ключи от темно-синей хонды, наблюдавшей за безвременной кончиной владельца грустными овалами фар.       Холодная стекляшка — тяжелая, длинная сосулька, во время недолгой оттепели успевшая смерзнуться со своими собратьями в ровный частокол, — валялась под окнами первого этажа. Рита подошла поближе. Не понимая, не веря в произошедшее, она медленно опустилась на корточки и истерически рассмеялась, закрыв рот ладонями.       А ведь ей с самого начала казалось, что в этой истории кто-то умрет.