Magister

***

Утро разворачивалось тихо и светло, будто не знало, что ещё вчера с небес лил грохотливый дождь. Ни облачка не задержалось на вычищенном до сияния небе, и день обещал быть поистине ясным. Солнце танцевало бликами на глади небольшого пруда близ Чёртова Места, разливая по воде теплое золото. Над камышами, медленно покачивающимися в такт ветерку, кружились стрекозы. Они садились на острые стебли, словно на пристани, лишь на миг — прежде чем их вновь подхватывал невесомый порыв. Из крон прибрежных деревьев доносился птичий щебет — звонкий, напористый, как у тех, кто за лето уже подрос, но еще не стал опасливым. Шелест листвы вторил ему — мягко, лаская слух. Воздух, поначалу влажный и прохладный, всё быстрее напитывался теплом, осушая ночную сырость, прогревая песок и траву. Было в этом утре что-то необычайное. Мир, точно только-только созданный, делал свой первый вдох, приводя всё в движение. Глаза, затертые скудными видами простой корчмы, вдруг стали цепляться за каждую травинку, словно никогда раньше не видели подобного. Дорога до пруда была недолгая, такая, ради которой не станешь запрягать лошадей, пусть мысль и мелькнула всего на секунду. Простая, с бестолковыми разговорами и смехом, оставляя после себя приятную лёгкость, она сама по себе являлась благом. Теперь, когда под ногами хрустел прибрежный песок, а перед глазами расстилалась водная гладь, Ян ощутил как прояснились мысли, выдохнув. Всё недавнее — раздражение, тревога, тяжесть воспоминаний — отступало, будто растворяясь в ровном дыхании природы. Птачеку даже почудилось, что так спокойно ему, пожалуй, не бывало и в лучшие дни. Ни в пёстрых залах, ни под звон кубков, ни среди сытой болтовни в замке. А здесь — на отшибе, вдали от городов и брусчатых дорог, в богом забытой дыре — светло. И внутри, и снаружи. Он улыбнулся. Авось, стоило ему хоть раз с надменным видом сказать, что, мол, «не выдержу здесь и дня», и Гануш, знай он дядюшкин нрав, наверняка велел бы остаться здесь навечно. Из вредности. Для воспитания. И, что поразительно, он бы не возражал. Совсем. Увы, к великому сожалению, Гануш не был таким уж мерзавцем, каким они с Индро порой дружно его обзывали — исключительно в минуту досады, конечно. Особенно после его последнего, в высшей степени внезапного решения о злополучной помолвке. На деле же — не злой, не мстительный. Просто упрям, как старая ослина, и привык всё решать сам, не особенно утруждая себя вниманием к капризам племянника, пусть даже титулованного. Что ж… ну и пусть. Зато теперь — всё время было только для них. И ночи, и дни, и даже такие ясные, обволакивающе тёплые утра, как это. Индро, усевшись на песок причинным местом — без всякой стыдливости и будто бы с удобством, — стягивал сапоги, лениво болтая о том, что в Скалице рыбу ловили сетями, а не выуживали поштучно, как дворянские паны ради забавы. Ян слушал вполуха и радовался тому, как спокойно и просто звучал этот голос. Как будто ничего дурного в мире никогда и не случалось. — Ты сам мне вчера в кости проиграл, так что поздно теперь нос воротить, — заметил Птачек, наконец подойдя к нему сзади. — Да я и не ворочу, пан, — отозвался Индро, обернувшись через плечо. — Просто как-то раз пытался удить… Так весь день и просидел на карпятнике впустую. Ни клёв, ни карп, одни комары в добыче. Ян улыбнулся, не в силах отвести взгляд. Индро, даже просто сидя на песке, выглядел очаровательней любой придворной пани. И как он раньше этого не заметил? Мурашки прошли по спине. Все же, слава Господу, что не заметил. Сколько бы пришлось мучиться, если бы в самую первую их встречу — в этих чистых, немыслимо глубоких глазах — он сразу увидел и верность, и ту самую нежность, от которой сейчас кружилась голова. Если бы сразу увидел в них… себя. Настоящего. — Вот и будет повод, — бодро бросил Ян, скользнув взглядом по полупрозрачной воде, — хоть чему-то тебя научу, окромя стрельбы из лука. — Но ведь в тот раз… — начал Индржих, явно намереваясь напомнить, кто именно выиграл их прежнее пари. Но Птачек тут же дернул бровью и громко, выразительно хмыкнул — с тем самым видом, будто перед ним несёт чушь законченный безумец и он, разумеется, помнит всё иначе да правильно. — На том спасибо, — посмеялся Индро, сдаваясь без борьбы, хотя по глазам было видно — понял он всё. Ян тоже помнил. Всё. Каждую их встречу — и смешную, и неловкую, и ту, где сердце сжималось от страха, и ту, где дыхание сбилось от близости. Все слова — и добрые, и едкие — он хранил в себе с таким тщанием, словно они были не просто воспоминаниями, а чем-то до боли важным. И мысль о том, что он может хоть в чём-то да поучить этого упрямого, умного, слишком быстро повзрослевшего сына кузнеца — почему-то нравилась ему до чёртиков. И пусть то занятие и не походило на благородные упражнения в латыни или изящное стихосложение — всего-навсего рыбалка, простая и немного крестьянская, — душу всё равно грела одна лишь мысль: дать Индро хоть что-то взамен. Отблагодарить. Пусть мелочью, но искренней. А латынь подождёт, пообещал он себе — научит еще. Обязательно. — Что дальше, мой пан? — спросил Индржих, стоя босиком на влажном песке, утопая в нём кончиками пальцев, чуть сутулясь от утреннего ветерка. Ян молча сбросил верхнюю одежду, кинул её рядом на свернутую котомку, и потянулся к завязкам по краю дойвота. Индро моргнул — неловко, почти по-детски, словно на миг решил, что его господин вознамерился сделать что-то малопристойное. — Снимай давай, — сказал Ян, не оборачиваясь. — Коли не хочешь потом всю обратную дорогу обсыхать. Он улыбнулся, не в силах сдержать лёгкую, почти мальчишескую радость. В этом было что-то особенно чарующее — видеть, как его телохранитель, хладнокровный, упрямый, прошедший через кровь, огонь и смерти, вдруг румянится, точно солнце вошло в свой зенит. И всего-то — оттого, что кто-то рядом с ним стоит в одних брэ. Смущение было честное, живое, и потому только милее сердцу. — Конечно, — пробормотал Индро, повторяя движение пана, будто заранее оправдываясь. Только тогда в голову и закралась мысль, юркнув мышью в дверную щель — они уже делили постель и не раз. Тепло их тел переплеталось в темноте, и он даже позволил себе слабость отдаться. Но всё это случалось в ночной тишине, под покровом сумерек. В свете свечи, в отсветах угасающего очага — или вовсе во мраке, где улыбку можно было угадать только на ощупь да по изменившемуся дыханию. А теперь его осенило до растущего гула в висках. И взгляд пришлось отвести — как от чужого, неприличного. Потому что на коже Индро, обнажённой и не прикрытой ничем, кроме света, взгляд Ян задерживать уже не смел. — Кхм, — прочистил он горло, стремясь прозвучать как можно спокойнее, будто не чувствовал, как в груди туго натягивается что-то уязвимое. Голубые глаза тут же обратились на него в ответ. Мгновение замерло, пусть он и хотел начать объяснять о чем-то столь невинном, как рыбалка. И когда они стали друг для друга так ценны, что каждый брошенный взгляд казался даром? — С чего мы…? — подхватил Индро так и не рожденную мысль. Ян мотнул головой, оглядываясь по сторонам, и выдохнул — коротко, почти растерянно. Кто бы мог подумать, что учить чему-то будет так непросто. — Та ива, — сказал он, указав на раскидистое дерево у воды, чьи длинные ветви мягко ласкали гладь. — Сорви с неё два прута, подлиннее. А лучше — три. Индро кивнул и направился к дереву с тем самым видом, словно перед ним стояла задача, от которой зависели их жизни — не меньше. Всегда такой серьёзный, когда начинает смущаться. Удивительно. И — до боли очаровательно. Но, что было ещё лучше — он не заметил то же самое смущение и в своем пане. Или заметил — и потому тут же ринулся к дереву, будто в самую гущу сражения. Ян тихо хохотнул, стряхивая с себя неловкость. Глупо ведь — сторониться друг друга, когда всё между ними уже сказано, пройдено, понято. Осталось лишь одно — держать данные клятвы и не отпускать друг друга покуда не разлучит какая напасть. Да и с той они могут справиться. — И что с тобой поделать… — пробормотал он, глядя вдаль, как будто стрекозы в кустах могли дать ему хоть какой-то внятный ответ. Индро, словно охотничья гончая с добычей в зубах, вскоре вернулся к нему — довольный, как никогда, и принёс ивовых прутьев больше, чем было уговорено. Все — на вид прочные, выбранные с тщанием. И как бы глупо ни выглядела эта невинная радость — в сердце она отзывалась тягучим, почти сладким трепетом. — Вот этот, — сказал Птачек, хватая один из прутьев в руки, — ты только посмотри, какой отобрал! Добротный. Индро, улыбаясь от уха до уха, вдруг стал похож на деревенского простака, которому сказали доброе слово на ярмарке. Он кивнул, будто только этого и ждал — похвалы. Был бы у него хвост — завилял бы из стороны в сторону, поднимая вихрь из пыли и сухих травинок. Ян завёл прут за спину, сделал шаг вперёд — так близко, что их лица почти коснулись. Только нос задел нос, и то едва, зыбким прикосновением. — Не мокрый, — заметил он, чуть улыбаясь. — А должен быть? — с лёгким удивлением переспросил Индро, поддавшись движению, будто сам собой — ладонью отвечая на жест. — Уже не уверен, — прищурился Птачек, лениво покачивая прутом за спиной. Песок шурша сыпанулся в воду, и та дрогнула — тонким звуком, напоминая для чего они здесь. Точно. — Вперёд, мой верный пёс, — весело бросил Ян, вытаскивая из котомки вязаную нить и заточенный крючок. Вода встретила босые ноги — тёплая, прогретая солнцем, ласковая. Она обнимала икры, поднималась чуть выше, не торопясь принимала. Ил поднялся и та чуть потеряла свою былую прозрачность. — Вот, гляди, — сказал пан, вытягивая между ладонями льняную верёвку. — Её — к пруту. А к ней уже крючок приматывай, по ту сторону. Он остался держать ветку, а всё остальное вручил Индро — пусть учится, руки-то у него не из хлеба слеплены. — Это-то я уже умел, — отозвался тот, и Ян не сразу понял, хвастается он или хитро отлынивает. — И что ж, мне теперь мотать прикажешь? Индржих бросил на него взгляд и мотнул головой, губы его чуть дрогнули, он явно хотел улыбнуться. — Конечно нет, ваше благородие. Ян изобразил благословляющий, почти священнический вид и крепче перехватил прут, словно держал в руках не ветку, а знамя великого дела. Пальцы кузнеца — широкие, сильные, с мозолями и узлами от труда — тут же принялись вязать верёвку. Да так, что сам пан чуть не присвистнул: узел вышел ловкий, надёжный, и, казалось, вовсе не из крестьянских рук. Сколько же в нём было таланта… Ян бы и счесть не смог. Не хотел даже — боялся сбиться, да и что толку, если за каждым счётом будет следовать новый. — Теперь крюк, — проговорил Индро, будто сам себе напоминал наставление своего новоиспечённого учителя. Птачек поднял взгляд — и на миг забыл, что хотел сказать. Лицо напротив было собранным, серьёзным до невозможности. Всё в нём говорило о сосредоточенности: от линии бровей до сжатых губ. И казалось невозможным, что этот же человек минуту назад стоял залитый румянцем, точно мальчишка. Солнце, пробившись сквозь листья, отражалось в мелкой воде, размытое, яркое. Оно подсвечивало ресницы Индро — длинные, загибающиеся, тёмные, как у оленя в осеннем лесу. Ян замер, уловив это сравнение, почти смутившись сам перед собой. Красивый. Он успел подумать это прежде, чем заметил: пальцы Индро вдруг стали медленнее. Чуть неувереннее. Как будто он почувствовал его взгляд. — Индро… — выдохнул Ян, случайно дёрнув прут в руках так, что из пальцев другого едва не выскользнул крючок. Тот молниеносно перехватил его, поднял глаза. — Да? — Ты точно раньше не удил? Слова прозвучали странно, не к месту, будто он не про рыбу вовсе спрашивал. Но сердце уже шептало, что что-то в этом всём не так. Слишком уж ловко тот всё устроил: и проигрыш, и этот пруд, и взгляд — такой, что у самого колени подкашиваются. — Не вышло тогда, говорю ж, — ответил Индро, вновь принимаясь за узел, как будто хотел спрятать лицо за движением рук. Ян сглотнул. Его тянуло вперёд, с какой-то нестерпимой тягой, будто в груди завелась одна из прибрежных стрекоз. Хотелось прикоснуться к этим ресницам, задеть их пальцем. — Хорошо… тогда жди. Я за грузилом. И чего же он так с ума сходит? — спрашивал он себя, почти с досадой. Будто раньше никогда его лицо так близко не видел. Видел, конечно, видел и лицо, и грудь его широкую и не по годам крепкие руки. Только раньше не знал, какой он, когда слишком близко. А теперь знает и то отдается жаром, каждый раз. Минут тридцать спустя Индро стоял, будто высеченный из камня: с ивовым прутиком в руках, закинутой верёвкой — и выражением полной сосредоточенности на лице. Не шевелился вовсе, будто в простодушной вере, что рыба сама приплывёт и, послушно раскрыв рот, на крючок подастся. — С таким же успехом ты бы руками её ловить начал, — хмыкнул Ян, отпивая из бурдюка студёной воды. — Так какой учитель — таков и ученик, — тут же парировал Индро с лукавой, почти невинной ехидцей. И глянул так, точно если ни одного малька не поймается за день — вина будет целиком панова. Ян фыркнул, бросив бурдюк на землю, и подошёл ближе. — Коли ты меня слушать будешь, — сказал он, вынимая у него из рук прут. Пальцы на мгновение встретились. Короткое, будто случайное касание — но обожгло обоюдно, искрой под кожей. Индро, видно, уже готовил очередную глупость, чтобы бросить её следом за заботливыми словами, но Ян заметил это во взгляде заранее — и, не дав договорить, весело толкнул его бедром, оттесняя чуть в сторону. — Ты очень плохой ученик, Индро, — сказал он, закидывая верёвку дальше, с ловким, размашистым движением. — Вот как надо забрасывать. Он говорил с присущим ему самолюбием и лёгкой, почти изящной долей тщеславия — потому как сам не был до конца уверен, забросит ли дальше сына кузнеца. — Мне кажется, мой пан врёт, — отозвался тот, толкнув его бедром в ответ, чуть сильнее, чуть более дерзко. — В рыбалке, знаешь ли, не в дальности дело. Паршивец, — подумал Ян, стиснув покрепче руку, чтобы не дать ответ посерьёзнее. — Не клюёт у нас, потому что ты шутками рыбу распугал, дуралей, — усмехнулся он, щурясь от яркого солнца. Их ноги стояли слишком близко, почти впритык. Никто не делал шага назад, и ни один из них не желал уступать. — Иди накрути себе вторую снасть. Посмотрим, кто кого, м? Яну показалось, что тот встал ещё ближе, но намеренно не поворачивал голову, изображая ученую серьезность. — Хочу сначала поглядеть, как мой учитель справляется, — прозвучал голос совсем рядом, с той глубиной и теплом, которые, казалось, были слишком близко, чтобы их мог произнести твой оруженосец да телохранитель. Наверное, дурная то была затея — уходить ото всех так далеко и стоять затем так близко. Стоило еще на берегу сказать, что он наврал все и рыбу удить, по правде, и сам не умел особо. Только вот дело казалось плевым, а теперь и признаваться странно. — Коли будешь так пялиться, — обернулся он, чувствуя, как чужая нога коснулась его под водой явнее, — я тебя на крюк насажу. Индро улыбнулся глазами, и казалось, совсем закрыл своим телом от солнца, точно щитом. Птачек двинул ногой в ответ, легонько касаясь тоже. — Ян, — позвал он, протягивая ладонь к прутку, словно хотел попросить уже выпустить его из рук. И пока Птачек решал, что ответить, замирая от приближающегося лица, чуть подаваясь вперёд, икры коснулось что-то непритяно холодное, склизкое. — Господи! — вскрикнул он от неожиданности, когда Индро, точно какое животное с идеальной скоростью, с плеском опустил руки в воду по плечи. Он мог поклясться, что видел, как у того изменилось лицо — с оленьего на хищное. Чёртов Индро! Всплески воды окропили разгорячённое на солнце тело, ощущаясь не иначе как ледяными. Секунда, две — и он достал из воды карпа, крепко держа его в ладонях, с видом довольным пуще того, когда принёс дурацкие ветки. — Поймал-таки, — перехватывает его за хвост, чуть потряхивая буйную рыбу. И если Ян теперь стоял весь в брызгах хотя бы по плечи, то Индро — целиком. Со взмокшими волосами и пропитанными донельзя брэ. Чёрт возьми. Руки вцепились в пруток, как в последнее, что удерживало его от того, чтобы рвануть впопыхах на берег. — Всё ж таки хороший у меня учитель, — поддразнивающе сказал он. — Ишь, какую рыбину с вами поймали, ваше благородие. Ян окинул ее взглядом. И впрямь, рыба-то была здоровая — разве что заслуги в том не было ни его, ни ивы, ни даже умения бросать дальше всех. — Ну и всё тогда, — с притворной обидой ответил Птачек. — Мне тебя учить нечему. Пусть Индро и вёл себя распоясано, чуть нахально, всё же оставался парнем до глубины души добрым, и потому уловил в словах пановых неприятную ноту. — Есть, конечно, — сказал он, наклоняясь вперёд и отпуская карпа из рук. — Много чему. Взгляд его стал таким искренним, будто он и не понял вовсе, что над ним подтрунивали. Как тут не подыграть? — Например? — спросил Ян, вновь выправляя спину. Он явно ждал слов приятных, ласкающих, или, быть может, даже признания — но уж точно не ожидал, что тот, совсем оголтело, плеснёт в него водой. — Эй! — крикнул пан, бросая иву в воду. — Напрашиваться удумал? Тот в ответ лишь засмеялся звонко, точно с самого начала не собирался оправдываться, как действительно самый несносный ученик. Брызги с бесперебойным напором били по плечам, по груди, в лицо. Ян только и успел что зажмуриться, отшатнуться чуть, но шагу назад не ступил. Разве что брови взлетели с самым возмущённым из всех возможных выражений. — Ах ты… — процедил он, скинув остатки панского достоинства вместе с каплями. — Всё, ты попал, Индро. Он с шумом собрал ладонями воду и плеснул в ответ, размашисто, мстительно, с громким «Ха!». Тот отпрянул с коротким смехом, но не убегал — наоборот, словно нарочно подставился под ещё один плеск. Вода билась между ними, тёплая, сверкающая, пьянящая от глупого веселья. Плескалась, перемешивалась со смехом. Обливала плечи, волосы, и прилипала к коже. Ян, словно ненамеренно шагнул вперёд. Потом ещё шаг. И ещё. Он выдохнул, пытаясь стряхнуть хоть толику нахлынувших чувств. Индро хохотал, закидывая назад мокрые волосы, и в этом смехе было что-то почти вызывающее. Он стоял слишком близко. Как будто знал, что пан не удержится. Как будто хотел, чтобы не удержался. Смех ещё не успел стихнуть, а Ян уже сделал шаг в сторону, намереваясь обойти Индро по кругу, точно охотник, но не успел. В одно мгновение — руки легли ему на талию. Пальцы сжались чуть сильнее, чем того требовала игра. Птачек даже не сразу понял, как быстро между ними исчезла вся дистанция. — А вот и ты, — выдохнул Индржих, голос его прозвучал неожиданно низко. Ян хохотнул, собираясь отшатнуться — поздно. Его резко потянуло вбок, и вместе с кузнецом они неловко рухнули в воду. Плеск — мягкий, широкий, как в детстве. Вода разошлась кругами, обняла их тёплой, почти шелковистой тяжестью. Он попытался дернуться, подняться — тщетно. Лишь притяжение и жар от слишком близкого тела рядом. Ян почувствовал, как крепкое бедро скользнуло мимо его, как колено коснулось внутри, и всё это — будто случайно, но уж слишком точно. Он коротко вздохнул от того, насколько ясно осознал: Индро держит его крепко, хоть игра и закончилась уже давно. — Поймал, — сказал тот тихо, и взгляд его был вовсе не озорным — скорее, обжигающим. Ян ощутил, как внутри сжалось что-то тёплое, плотное, почти нетерпеливое. Он мог бы вырваться. Сказать что-нибудь остроумное, поддразнить в ответ. Но не сделал ни того, ни другого. Лишь смотрел — прямо, с дыханием сбивчивым и ласковой улыбкой. Индро словно нарочно свалился на него, мягко вжимая в мокрый песок мелководья. Глядел прямо в глаза, внимательно, будто ждал, что скажет его господин. Волосы его, успевшие отрасти за последние недели, спадали на лоб чуть завитыми от воды прядями, капли скатывались на ресницы. Чёртовы оленьи ресницы. Птачек медленно протянул руку в это напряжённое, звенящее молчание. Запустил пальцы в тёплые, влажные волосы, аккуратно убрал их со лба. Завел дальше, кладя ее на затылок, пока тот, всё ещё молча, с трудом переводил дыхание. — Хорошо. Поймал, — прошептал Ян и Индро чуть сжал пальцы на талии. — Иди сюда. Он тут же двинулся вперёд, прижимаясь к губам пана — мокрыми, жаркими, будто всё утро думал лишь об этом. Рука легла на плечо, разогретое лучами, и мысль невольная коснулась сознания, что тот и впрямь был точно камень. Тёплый, чуть шершавый, и до боли твёрдый — внизу. Он вжался между ног. Ян простонал тихо в поцелуй, почти молитвенно, срывая дыхание вновь. Что бы он там ни говорил о «плохом ученике» — ученик был что надо. Ещё совсем недавно целовал неловко, неуверенно, пусть и с полной отдачей. А теперь — точно мастер. Горячий язык раздвигал губы сразу, напористо, страстно, будто знал, чего хочет, и шёл к этому неотвратимо. Так, что Птачек боялся, коли они в Чертовом Месте оба напьются — не миновать ему беды с таким избранным. Давление нарастало, собственное возбуждение уже во всю терлось о возбуждение Индро, переминаясь так же, как и их языки. Горячо, так влажно и до одури непристойно. Вода колыхалась в такт, запоминая каждое движение. Ему казалось: ещё немного, пара таких сладостных минут — и брэ придётся сушить не только от воды. Еще несколько движений, когда воздуха в легких не хватало, а жар от чужого тела заполнял собственное, тогда… Индро внезапно отпрянул, заставляя Яна растеряно распахнуть глаза. Он уже хотел было спросить в чем дело, испугаться, возможно, что что-то не так сделал, но Индро двинулся. Он наклонился ниже, к самому уху, шепча, словно в этой глуши кто-то и впрямь мог их услышать. — Я хочу, чтобы ты научил меня… — выдохнул он с надрывом, оставляя на шее мягкий, тёплый поцелуй. — Тому, что делал в тот раз… Мгновение Ян ловил мысли, отгоняя негу, пытаясь понять, о чём речь. Но вечер — недавний, трепетный, когда он позволил себе больше, чем когда-либо позволяла гордость, — вспыхнул в памяти мгновенно. — Ты о… — начал он, тут же заливаясь краской пуще прежнего. Не успел договорить — Индржих уже приподнялся, опускаясь между его ног, вздрагивая, точно от собственных развратных мыслей. — Да, — сказал он, ведя пальцами вдоль натянутой, вздыбленной ткани. — Пожалуйста. Какая нелепость — Ян и сам тогда делал это впервые. И вряд ли вышло у него искусно: до следующего заката у него саднило горло настолько, что пришлось оправдываться, как последнему дураку, что, мол, простуда напала в разгар лета. Но отказаться? Нет. Вместо ответа он поддел бельё, помогая Индро стянуть его с себя. И подумать бы не мог, что обычное обучение рыбалке закончится вот так. Он присел, опираясь одной рукой в песок. Индро не отводил взгляда, будто готов был внимать подобному уроку с самым прилежным рвением. Ян провёл ладонью по его лицу, чуть надавив на губы, вновь притворяясь, будто знает в этом толк. — Опустись, — сказал он тихо, с нежностью. И тот тут же послушался. Этот взгляд проникал в него, сплетался, не отпускал ни на миг. Будто Индро вновь стал тем, кто ловит голыми руками. Просто теперь поймал своего пана. Пальцы скользнули по нижней губе. Птачек обхватил себя ладонью, направляя к приоткрытому рту. — Оближи, — произнёс он. И сам не поверил, что способен сказать это вслух. Индро медленно раскрыл рот, вытянул язык и, не отрывая взгляда, провёл им по самому кончику. — Мнн… — вырвалось из груди раньше мысли, раньше оставшейся сдержанности. Это было не просто возбуждающе — это было необычайно. Ян задержал дыхание, будто от этого зависело, сколько ещё он выдержит. Смотрел, как влажный язык вновь скользит по чувствительной плоти — робко, но с жадностью, как будто Индро сам не ожидал, насколько сильно захочет продолжить. Он провёл губами вдоль — снизу вверх — и вернулся к самому кончику, чуть поддев его языком, будто пробуя на что способен. Ян дрогнул всем телом, плечи подались вперёд, рука вплелась в волосы, крепко хватая за них. — Да… так… — выдохнул он, сам не понимая, чему вообще сейчас учит и учит ли. Индро сделал это снова. Медленно, протяжно. Теперь уже не так осторожно, а с чуть большей смелостью, будто почувствовал уверенность в тихом постанывании, в сжатых пальцах в своих волосах. Ян прикрыл глаза, не в силах больше наблюдать — потому что то было слишком даже для него. Он не ожидал, что от первых прикосновений всё тело вспыхнет, как сухая трава в знойный день. — Теперь возьми его… Движение не заставило себя ждать, Индро, точно повторяя, что чувствовал сам, совсем недавно тут же взял его вполовину. В эту влажную, сладкую хватку. Птачек не сдержался — тихий, сдавленный стон вырвался сам собой, затрепетал в горле. Он дрожал, от желания, от близости. От того, что это его Индро. Что это он, преклонивший колени между его ног, смотрел на него снизу вверх с преданностью и любовью, от которых хотелось растаять. — Хорошо… — прошептал Ян, сам не осознавая, как слова срываются с губ. — Ты всё правильно… Он не успел договорить, когда Индро уже взял глубже. Чуть неуверенно, с небольшим промахом, но жадно, так, что пан чуть не вскрикнул. Волна жара прошла по позвоночнику, осела в животе, затопила грудь. Он выгнулся, потеряв опору в песке. Всё растворилось — берег, вода, солнце. Осталось только это. Губы. Язык. Движение. И жар, нарастающий, сводящий с ума. Он хотел предупредить. Сказать «остановись, не нужно так глубоко», — но Индро в тот самый миг зажмурился, словно сдавался чему-то большему, чем сам мог понять. Пальцы вцепились в бёдра, сжали их, удерживая на месте. А затем — он двинулся почти до упора. Горячо. Тесно. Гладко. Ян захрипел, опуская голову. Веки задрожали, пальцы почти испуганно сжали волосы. Он хотел отстраниться, хотя бы на мгновение. Хоть на один вздох. Но не смог. Индро его не слышал и не послушал бы. Потому что хочет его. Всего. — Ты… черт… — прорычал он, упершись в твердое горло, двигаясь навстречу. Его больше не хватило бы ни на секунду. Он почувствовал, как Индро сжимает его, как волны одна за одной накрывают его и рвутся наружу. Как он бесконтрольно изливается внутрь, громко простанывая чужое имя. Ян всё ещё тяжело дышал, вдавленный всем весом бренного тела в песок, словно только он не давал ему утонуть в ощущениях. Пальцы все еще слабо сжимали влажные волосы, и только теперь он осознал, насколько крепко держался всё это время. Он разжал их — мягко, с извинением в переполошенном взгляде. Следом и Индро выпустил его изо рта, медленно, будто нехотя даже. Ян завороженно смотрел, как его мягкие губы раскрываются, как капли остаются на них, стекая по подбородку. Прекрасно. Почти нечестно красиво. Птачек видел, как Индро напряжен. Как рука, лежащая у него на бедре, сжималась всё сильнее, как вены проступали на чужом крепком запястье. Ян знал это чувство. Знал эту сладость от сдерживания, эту жаркую тоску по прикосновению. Он поднял руку, коснулся ладони, чуть сжал пальцы. — Иди сюда, — тихо попросил он. Индро словно не сразу понял, что услышал. Ян потянул его за запястье вниз и тот послушно опустился, чуть покачиваясь от возбуждения, все еще стоя перед ним на коленях. Пан улыбнулся ему в глаза, притягивая ближе, облизывая его губы с глухим, разморенным стоном. И поцеловал, в этой влажной, дышащей тишине, где остались только они да шелест травы. Губы вновь слились, языки скользили, горьковатые от страсти и до одури пьянящие. Ян провёл руками по бокам, вниз, сквозь мокрую ткань, и добрался туда, где все было горячим и пульсировало в нетерпении. — Шшш… — прошептал он, когда Индржих дрогнул от касания, упираясь лбом в шею. — Я тебя держу. Он обхватил его ладонью, тут же двигаясь в ритме их загнанного дыхания, не терпя ни секунды. Чужое тело напряглось, мышцы на его животе дернулись, спина выгнулась, но он не отстранялся, будто хотел утонуть в этих ласках окончательно. — Ян… — простонал он, — ещё… Дрожь прошла по всему телу, передаваемая через судорожные вздохи. Он ускорился, сжимая член крепче, чувствуя, как всё натянулось, как Индржих близко. Движение. Еще. Низкий стон, пробирающий до мурашек. Индро кончил, окропляя живот и пальцы, толкаясь в сомкнутую ладонь, прикрывая дрожащие веки. Он опустился в бессилии следом, зарываясь в любящие объятия своего пана. Тот ласково провел ладонью по дрожащей спине, со всей его внутренней безмерной нежностью. — Ты слишком быстро учишься, — сказал он, чуть посмеиваясь. — А ты никогда не удил рыбу, — ответил Индро, тоже явно улыбаясь ему на ухо. Губы Янa дрогнули. Смех вырвался, тихий, тёплый, такой усталый. Он обнял его крепче, прижимая к себе, смотря вверх, на проплывающее облако. Как хорошо.