Пустота и грязь

      Дверь в квартиру хлопнула так, что старая штукатурка на стенах едва не осыпалась. Шура стояла посреди прихожей, не в силах пошевелиться. Воздух вокруг неё казался густым, пропитанным не только запахом старой мебели и пыли, но и чем-то ещё. Чем-то едким, липким, что оставил после себя Миша.       Его гнев. Его ярость. Его сила.       Она слышала, как его шаги удалялись по лестнице, как захлопнулась входная дверь его квартиры этажом выше. Но тишина, которая наступила после, была не успокаивающей. Она была оглушительной. Она была наполнена отголосками его криков, его тяжелого дыхания, его… неистовости.       Шура закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись образы. Не как воспоминания, а как живые, осязаемые картины. Его алые глаза, горящие бешеным огнём. Его пшеничные волосы, растрёпанные. Его руки, сильные, которые ещё недавно прижимали её так нежно, так собственнически. Теперь эти же руки…       Физическая боль была тупой, разлитой по всему телу. Она чувствовала её, но она была будто отстранена, как бы на другом уровне. Главной была боль иного рода. Боль, которая пронзала её душу, разрывала её на части. Ощущение осквернения. Ощущение разбитости.       Невская медленно, с дрожью во всём теле, прошла в гостиную. Каждая клеточка её существа кричала от боли. Шура провела рукой по своим каштановым волосам, пытаясь привести их в порядок, но пальцы наткнулись на спутанные пряди, и это вызвало новый приступ дрожи. Её тело казалось чужим. Ей казалось, что она смотрит на себя со стороны, на эту худую, сломленную девушку в очках с толстыми стёклами, которая только что пережила самое страшное.       Её глаза, обычно полные какой-то внутренней тишины, теперь были наполнены ужасом. Они смотрели куда-то в пустоту, не видя ничего. Страх. Этот знакомый, ужасный страх, который она знала по блокадной зиме, теперь имел другое лицо. Это был страх не голода, а страх человеческой жестокости. Страх перед тем, что один человек может сделать другому.       В голове Шуры не было мыслей. Только смутное, тягучее ощущение унижения. Она чувствовала себя грязной. Осквернённой. Разрушенной. Всё, что она так тщательно строила – её вежливость, её внутреннее сопротивление – всё это было растоптано.       Дыхание было поверхностным, прерывистым. Каждый вдох вызывал новый приступ боли. Она попыталась вспомнить, как он выглядел, когда только пришёл.       Он был вежлив, прижимал её к себе, он любовался её красотой. Но в его алых глазах уже тогда мелькали искры той безумной ярости, той безумной собственнической жажды, которую она так хорошо знала. Она боялась этого. Она всегда боялась. Но её любовь, или то, что она принимала за любовь, и её страх перед последствиями сопротивления, заставляли её терпеть.       Теперь она понимала, что терпела слишком много.       Боль была острой, жгучей. Она чувствовала, как тело ноет, как каждая мышца напряжена до предела. Но даже эта боль меркла по сравнению с той душевной раной, которая открылась в ней. Это было как будто её душу вывернули наизнанку, и теперь она кровоточила, обнажённая и беззащитная.       Шура медленно, очень медленно, добралась до своей комнаты. Она не могла позволить себе плакать. Слёзы казались сейчас чем-то чужеродным, не принадлежащим ей. Она чувствовала себя пустой. Высушенной. Ободранной.       В тишине комнаты, которая казалась ей ещё более враждебной, чем прошлое, Шура почувствовала, как её последние силы покидают её. Она опустилась на пол, не в силах даже добраться до кровати. Её тело дрожало, но это была уже не дрожь от гнева Миши, а дрожь от внутреннего опустошения.

Она была одна. Одна с этой болью, одна с этим ужасом, одна с этой пустотой, которая заполнила её, вытеснив всё остальное.