Courthouse

People take their places, down at the Courthouse

People stand in line to see you fall

Everybody says they're in your corner

Be surprised to find one friend at all

1

Карл, как безликая сущность, молча наблюдает, — как процесс берет вверх над повседневным бытом жизни; как сутки летят беспечно и так непривычно для старикашки на закате жизни, быстро — его это даже почти уже не пугает, как приводило в ужас раньше. Вспоминает с улыбкой ненароком пущенные крокодильи слезы в письмах своих вожделенных поклонников когда-то, когда тем еще не было на бумагу всей своей гордой сущностью плевать: когда писать было на чем и кому. Смотрит из-под тусклого света и полузакрытых тонких, смоченных медицинским раствором век на картину, отдаляется, затем вновь щурится — ему не нравится. И он, как назло, не понимает до конца что. Причмокивает задушевно, сухими губами, ставит дерево кисти на подушечку большого пальца, прикрывает правый глаз, а трясущуюся руку — вертикально шедевру, над которым кропит уже битую неделю. Черта с два, нихрена не выходит! Вдохновение, словно зыбкий песок, ускользает юрко на сушу — на территорию, омываемую морской пеной, — и исчезает, будто навсегда — не уловить. Карл раздражается, выдыхая скопившийся в озябших легких от отталкивающего запашка красок — фенола, растворителя и растительных масел — воздух. Эта ситуация подкашивает стоическое спокойствие старого художника — разведенные пигменты в палитре с примечательным грохотом летят на отшлифованный ремонтником шесть дней назад пол, туда же и кисти, пару ведер синтетических оттенков. Разорванный дорогостоящий холст. Впрочем, зеленые бумажки с Джорджем Вашингтоном или Бенджамином Франклином обесценились в своем всевозможном совершенстве — кайма белесой позолоты больше не печаталась на эксклюзивных редких льняных и хлопковых купюрах. Теперь бумажки являлись просто бумажками буквально, носившими без былой гордости и подлинного почета фиктивный характер денег. Ни больше ни меньше. — Карл! — в студию вбегает всполошенный и встревоженный Маркус. — Что случилось? Если бы Карла не обманывало понуро испорченное чтением книг про старину-Хокинга при голубом свете зрение, то он поставил бы пару никелевых пятаков цента на капли пота у чертова, мать вашу, андроида в проеме. — Вы в порядке? — В полном, Маркус, — хохотнул с долей самоиронии и, возможно, подмывающего стыда, нажимая кнопку спуска, — если не считать поганое настроение и мой скверный в данном вопросе нрав. Или… как это раньше называлось? Онтологическое осмысление?.. — художник вновь гулко смеется. — Снова вдаетесь в философию? Это ведь прошлый век. — Маркус сводит руки в послушном жесте за спиной, неспешно приближаясь к виновнику погрома — лужица вязкой краски под ногами медлительно, будто не желая уходить под прорехи и дыры дерева, плывет по залакированному покрытию пола. — Нужно будет здесь все убрать. — И, вероятно, менять полы — пигмент впитается и не ототрётся когтями Дьявола. Снова. Карл не перестает дивиться чуду передовых технологий, — андроид, словно прочувствовав на языке горечь от неизбежной уборки, выдыхает сладкий кислород тяжелым вздохом своих резиновых имитационных легких, являющихся не более чем селекций. По всей своей сути большинство внутренностей подобных Маркусу машин, не наделенных эмпатическим интеллектом, им и не нужны — просто являются бесполезной железкой или пластиком, которые только помогают пустить в действие сложный многосистемный механизм; проще говоря, одну шестеренку, содвигающую шевелиться другую. — Снова. Маркус бросает смешок в пустоту, оставляя Карла почти тет-а-тет с собственными размышлениями и думами — сымитировал ли тот усмешку или в действительности данная ситуация показалась андроиду до абсурдности в жестокости своей и причудливости забавной. В последнее время Карл забоялся оставаться с теми наедине, предпочитая услужливо уступить роботу партию на черно-белой доске, заблаговременно осознавая, что тратит время впустую и проиграл еще несколькими пешками и ферзем ранее.

***

18 июня 2039 г.

— Продолжай жрать, Кев-с, как гребанная стадная скотина. — Скот почти всегда стадный. — У нас сраная проблема, если ты не заметил! — Утихомирься, Орлеанская дева. Проблемы повсеместно всегда и везде куда не глянь, от них не убежишь. Вчера в переулке чикнули люмпена, сегодня — не сделали эспрессо, а вместо него спросонья булькнули пол пакета молока. Это гребанная Америка. Я же не бросаюсь во все тяжкие трусами на башке пугать баб плюс-сайз у бутика с кричащим заголовком «Почувствуй себя пером платья Мэрилин М.», скажи спасибо. — Ах ты плешивый неблагодарный говнюк, Кевин. Этот штаб покрыл все твои кредиты на две жизни вперед. Кичишься не в те полюса. — Лучше бы привел в пример то, что звонили неделю назад из якобы «турагентства», намекая фискально переехать подальше от штатов. В Австралию. Где было бы априори безопаснее. — Очень надеюсь, что ты послала их нахер, Эв. — Женщина в распахнутой ниже тонких ключиц блузе (ни для кого не секрет, что ее любимые цветы, естественно, белая примула) с ониксовыми крупными глазами, шелковистыми ресницами, припудренным розовым — как крыло фламинго — носиком и дешевой, органично вписывающейся в непорочный образ заядлой авантюристки бижутерией на обеих тонких костяшках у кисти в ожидании неловко заерзала, делая жадный кусок шоколадного эклера со стороны крема, оставляя оттеночный Бургунди от помады на заварном тесте. Белесая патока потекла по подбородку, капнув размазанной жирной каплей на пятую с конца пуговицу любимой, просвечиваемой совсем не примулой блузе. Все, испорчена. — Конечно, — усмехнувшись, представленная «Эв» насуплено глянула в незакрытую форточку — пейзаж и похлопывание ветра по подоконнику оконной рамы так и нагоняли уныния в сплошное серое, покрытое дымкой тухлой мглы замкнутое пространство — лестнее офис и не окрестишь. Белесые стены, почти угольный заплыленный потолок, пару кошмарных светильников и угрюмый, свистящий забитым носом чайник на плите у холодильника, в самой дальней конфорке, изгаженного магнитами с просьбой убирать за собой, быть учтивым или учтивой и не заедать стресс чужой порцией обеда, — почти цитаты Э. По. Эв устраивал «контраст баланса», — так она называла по-доброму вещи, которые отличаются своей парадоксальной приятной вуймой от обыденного для всех остальных простолюдин мира, но при этом для нее сроднившиеся с запахом скошенного газона, ядреной мятной пасты или прошедшего теплого дождя — прям как этот задрипанный годами и не видевший с момента постройки ремонта офис; ставшие с личностью закрытого флегматика почти единым целым. И ничего, наверное, не хотелось менять в блаженном экстазе стабильности — если бы дисбаланс имел ментальные проблемы, то психиатр выписал бы таблетки от биполярного аффективного. — И что ты им?.. — Вам это не понравится, — Эв прошла чуть дальше северного стола, прикрыла раздражающую назойливым стуком форточку, выглянула из-под кремовой шторы на улицу, выдохнула и, возвращаясь с блаженным стоическим спокойствием, по-царски распласталась на стуле на колесиках, покрутившись два раза вдоль своей оси. Отросшие белесые ногти на худых пальцах отстукивали знакомый лаконичный к обстановке фортепианный мотив из любимого фильма Эв — «The Truman Show». И порой, пребывая в неминуемой часами растерянности, унывая, Эв думалось, что ее жизнь повторяет либо скворчание сверчка под балконом апартаментов каждый вечер, либо сценарий этого фильма — совсем не добрый, каким он порой ей, в детстве, казался, а в своенравии своем жестокий и жадный — по правде и истине, — скупой на доброту, милосердие и любовь в экранизационном формате. — И все-таки стоило предложение-то принять. Задолбался тухнуть в четырех стенах. — Тухни, Кевин, оно заставляет тебя не только разлагаться, но и, к счастью нашему, думать. — Увы, софистические способности во мне так и не проснулись. — Мужчина улыбнулся острым кончиком губ, потерев нос размял затекшую длинную шею. — Ближе к делу, — Эвелия придвинулась к рабочему месту, насупившись, но со всей серьезностью, отображённой на точеных скулах скульптурного лица, на глубоких складках; от постоянной хмурости настраиваясь на продуктивность проведенного две тысячи трехсотого дня на работе однотипно, уныло, но привычно как паттерн или парадигма константности, если бы изъяснялись в том колледже, где Эв и получила свою специальность «Лингвиста» в криптолингвистике. Стабильность у федералов совершенно точно залог успеха. — Звонили из Мичигана, — растровые лампы на потолке замигали нервозно и суетливо, — Уоррен, Энн-Арбор и Дирборн постепенно отключают от сетевого электроснабжения. — Что б их… — Передали папку из архивов. Там схематика, — женщина слезла с барного стула и цоканьем пятисантиметровой шпильки подошла к столу Эвелии ближе, — взгляни. В близости с ней в нос ударял специфичный запах пластика, перовидных чернил, сожжённой бумаги и, наверное, что-то близкое к крови. Железа, которое соприкоснулось с грязной кожей. Совсем не сочетаемые между собой ароматы, совсем не подходящие почти по-забавному умилительно кукольной, нимфетной внешности той, что носила цветочные блузы, на которых менялись лишь почкованием количество порой то гортензии, порой то вербены и, вероятно, камелии. — Схемы чего? — Некоторых электросетей, которые работают автономно, а также тех, что не подключены к общей системе безопасности. — Что это значит? — Ты еще в полудреме? — женщина добродушно обронила неколкую насмешку, скрестив руки у двух грудей, упираясь острыми пальчиками в силу своего небольшого роста в тонкие просвечивающие ребра крепдешиновой блузы. Втянув шумно носом воздух, Эв вздохнула. Не хотелось ей, ой как не хотелось нырять с головой в новую веху проблем, когда казалось, что с жакерией роботов, желавших поработить создателей, покончено. Но нет. Правительство Соединенных Штатов оказалось в разы умнее, чем виделось на поверхности даже, забавно, ФБР-овцам, служившим бок о бок с членами конгресса и кабинетом департаментов округа от Калифорнии — цепляя Юту — и прямиком до Мэна. И пока Эв, буравя чаемую папку с новой, открытой пару минут назад стезей дела, желала поскорее с начатым покончить, на кухне, в десяти метрах от стола, заваривалось у окна кофе, а Кевин Спаркс умудрился уже доесть два сэндвича, сготовленных его женой вечером к обеденному перерыву. И не столь важно, что, подняв глаза на настенный циферблат, Эвелия вымученно простонала — только девять утра. — К сожалению, проснулась в шесть. — Мучает бессонница? Эв сдержанно промолчала, подавляя со всей мощью рвущийся наружу раздраженный вздох; очередной приступ подергивания глаза от комеража коллег и непрерывного шепота как пчелиного роя над то правым, то левым ухом. — Есть немного, — Эв в мыслях смогла только жалобно проскулить, желая прибегнуть к одиночеству, — выйду, покурю. — Снова вымученно вздыхает, не выдерживает — скрипит передними зубами, а те натиском трутся друг о друга. — С делом ознакомлюсь позже. Что-то меня мутит от одного только заголовка… Нервозно выискивая в хлопковом кармане косухи пачку табака, цепляя пальцами всевозможные торчащие нитки, Эв прокручивала мысленно прокисшую по длине языка трактовку аббревиатуры «ДПАД.2.»: «Дело по андроидам-девиантам. 2.». Стыд раньше накатывал волной, когда стоило признаваться себе и другим в том, что вместо алкоголя Эв — омерзительно — запаяла дыру в сердце сексом. А уже после секса — выпуская густой чернотой горький смоляной дым из легких, психосоматически навязывала, что вот-вот и бросит. Сейчас-сейчас — и оно снизойдет ради нее с небес. Озарение. Прям в постели. Что так нельзя, что это неправильно, что все катится в пропасть с безотрадным дном или в погребную яму, стены которой замызганы элегией прочитанных романов, но ровные позвоночником, как спина на сеансе у врача возле гинекологического кресла; когда с прямого ряда зубов, тонких и стройных, сомкнутых и неестественных, слышно зловещее шептание. Виниры смыкаются и размыкаются с долей секунды, доктор — как отполированная серебром мраморная статуя, а глаза пациента бегают и бегают, мечутся с подбородка до пушистых бровей и ушей в надежде не наткнуться случайно на звуки, доносящиеся пришибленным рокотом эха. Переспрашивает осторожно: «Дорогая, ты слышишь?..» Но ей, конечно, слышится другое. Она вымученно улыбается ему через плечо, сжимая с силой ворот кремовой водолазки, отвечая тихо и послушно то, что от нее ожидали услышать: «Да… Дети ведь не смысл нашей жизни, они — не главное… Встанем на ноги, построим карьеру». А сама как в вакуумном пространстве плавает. «Займемся здоровьем», — он прижимается щетинистой скулой к ее молодой, молочной. Она ежится, отстраняясь. «Сделаешь операцию, я куплю абонемент в спортзал. Будем пытаться». — Будем пытаться, — усмехается вслух обороненной по глупости когда-то то ли пять, то ли семь лет назад фразе, по юности, наивности, прелости кожи лица. Сводит скулы и, внимая за птицами, проводит по носу свободными указательным и средним пальцами правой руки, ибо левая занята покручиванием сигаретного дотлевшего окурка. Обжигается о горячий пепел, карминно-красные огненные крошки, что в куражном вальсе опускаются на ахроматический асфальт. Эв выдыхает предпоследний сгусток своего успокоительного облачка; усталым жестом прикрывает полупрозрачные веки.

***

21 июня 2039 г.

— Штат Юта, полицейский департамент Солт-Лейк-Сити восемьсот один, слушаю Вас. Эвелия засиживается допоздна. И уже эта привычка стала парадоксально самой ненавистной в купе всех предшествующих, наскучивших своей незыблемостью, но симпатизирующих привычностью, как потертые углы у поденного стола, — такие простые, любимые в этой самой простоте. В дестабилизированной обстановке совсем невозможно работать, думала Эв и трудилась: не покладая рук, не жалея удержанного впредь личного времени, которое могла бы и без зазрения совести потратить на очередную приваду для мозга в качестве дешевого дофамина в захудалом борделе на окраине города с андроидами, чьи члены стояли лишь по твоей прихоти; чьи кукольные селективные эмоции удовлетворяли нещадный звериный инстинкт в совокуплении; чья плеяда веснушек или родинок или родимых пятен могла бы распластаться только по единому твоему хотению и велению. В руках с такой игрушкой можно было бы возомнить себя Богом. Богом всевидящим, всемогущим, самым что ни на есть мазёво-подлинным. — Ознакомилась с делом? Эв, это важно! — голос по ту сторону трубки всполошенный, выдающий нервозность скрипящим писком на окончаниях предложений, трубит. — Пожалуйста. Ради нашего штаба. Нужно разобраться как можно скорее. — Я по горло в делах, Джул, — Эвелия шумно выдохнула ноздрями воздух, поправившись на стуле, пока рука на столе теребила защелку шариковой ручки. Ложь. В объемной тишине прогорклого офисного помещения, агрессивно сдавливающей в тиски и умерщвляющие тебя в объятия, хотелось хоть чем-то разбавить шум циркулирующей крови в ушной раковине. — Про просьбу твою помню, не забуду. Она… — Крайне, безумно важная! — Да-да. Прогорклые своей желтизной люминесцентные лампы засверкали в сумраке пыли, отражаясь в распахнутой форточке помещения. Эв поежилась. В нос ударял запах бесцельно приходящей и ежедневно умирающей в рассвете утра ночи: вяло плавающих грустных облаков всеобъемлющего неба, прохлады свежей травы, бензина и переутомления от пульсирующей мигрени. Сидеть в одиночестве, в излюбленном воспаленным мозгом офисе на сорока квадратных метрах было определенно не самым приятным занятием, да; но вот поделать что-то с привычкой располагаться в удобных от своей почти что константности местах Эв ничего не могла. Ее притягивало натуралистичным магнитом — и в ширину, длину и ввысь туда, где она засиживалась допоздна, привыкала захаживать, будто бродячий одинокий пес без пристанища и крова, и пить горький холодный цикорий без сливок: от кофе мутило и скакал туда-сюда пульс, тревожность на тонометре прыгала, изрывала на механическом экране стенки, желая просочиться на свободу, в реальность плоского, однобокого и однорукого мира. Эвелия перевела два усталых некрупных глазка на вожделенную, хранящую опасность в своем содержании папку с поручением — если не ознакомиться до утра Джул отвинтит голову. Не то чтобы отдел побаивался скудных форм и размеров низкорослую, наделенную не лучшими качествами сотрудницу, ближе всех стоящую к делам, которыми занимается непосредственно правительство и ФБР. Просто было всем не по себе. А Эв конкретно не хотелось тревожить кого-то помимо себя и охотничьей собаки, раздражать собственной напускной эгоистичностью, — наверняка глубоко внутри Эв являлась другой, — приписывать кому-то прерогативу разгребать захламленное рабочее место до второго часа ночи даже летом. Даже в отпуске. Даже во время болезни и температуры под тридцать восемь. Других куртажей у Эв, впрочем, не было: либо ты, либо тебя. Лист за листом разворачивала корешок, мяла, гнула пальцами обеих рук и бледнела, пока слог за слогом, слово за словом доходили от бессознательного в голове до полнейшей осознанности подступающей к горлу рвоты. Глаза скакали от строчки до строчки и пятнадцатой страницы — а время давно за полночь, — но сна, естественно, ни в глазу. Эвелия и не заметила, что стала перечитывать по второму кругу, дабы отрезвиться и понять, не мираж ли перед ней. Не в глубокой ли фазе сна сейчас ее тело или не мерещится от хронического недосыпа ДПАД воочию — как бы сейчас фраза противоречиво не звучала: «воочию» во сне маловероятно, конечно.

НОМЕНКУЛАТУРА ДЕЛ №8091

Дело по андроидам-девиантам. 2.

Открытое.

ЗАПИСЬ:

В связи с революционным прецессионным, так и не завершенным до конца событием в г. Детройт, Ш. Мичиган Правительство США вновь готово объявить режим военной готовности по отношению к большинству активно развивающихся Соединенных Штатов Америки.

В связи с отсутствием полномочий и возможности в дальнейшем оборонять и охранять об. территории г. Дейтрот Ш. Мичигана, ныне уже бывшим мэром г. Детройт, подписью активного на своем посту президента США Кристины Уоррен и департаментом безопасности, а также силами ФБР совместно было принято решение устранить активную проблему, касающуюся не деактивированных по какой-либо причине асоциально настроенных девиантных андроидов К. Киберлайф.

К. Киберлайф пока что не дает точных комментариев насчет течения обстоятельств сложившейся ситуации.

Правительство Соединённых Штатов Америки не может не реагировать на агрессивно настроенных в своих противоправных, деструктивных действиях роботизированных машин, наделенных не изученным образом для науки эмоциональным интеллектом и эмпатией, Президент К. Уоррен совместно с К. Министров США приняла неоднозначное решение — демократизировать г. Дейтройт Ш. Мичигана путем силового захвата города и деактивацией всех ныне живущих там андроидов.

По истечению процесса разрушения г. Детройт повсеместная деактивация анд-ов станет неизбежна — все роботизированные машины, созданные и выпущенные огр. кол-нным тиражом К. Киберлайф станут недействительны и невозможны в своем использовании.

Все, кто станет так или иначе подвергать опасности народ США и остальных жителей городов, подвергнутся формальным санкциям со стороны правительства и будут вынуждены:

А. Согласиться на добровольный процесс депортации.

Б. Склониться перед выдвинутыми Мировым судом наказанием.

ПОДПИСЬ: К. Уоррен

ПОДПИСЬ: Пред-ель гос. депар-та США М. Штетс.

«Мне стоит присесть», — затараторила невнятно, проведя полумесяцем ногтей по кольцам Венеры на шее — выступам, облачившим причину постоянного сброса и набора веса. В этом плане андроидам повезло, думалось Эв, еще и чертовски как: ухватившись за свой луч удачи, надежды на возрождение идеально вылизанной цивилизации без изъяна и соринки на воротнике, они держались своими гипертоническими от биопластика и отсутствия сдерживающих пружин руками крепко-крепко, почти мертвой хваткой; вцепились и не желали отступать без боя, отдавать шанс мирно, — нет. И у них даже, как иронично, взыском материализовался руководитель, лидер — некая фигура предводителя стаи, отождествляющая тень «надежности», помощи, их лично добытой потом и голубой кровью победы. С помощью немудреного физического фокуса — зеркала и солнца — дал им этот самый заячий луч, свет которого прожигал дорогу, чью изначально протоптанную гальку стало совсем не видать из-под грязи и острого, режущего по мясо сухожилий песка. Все просто — рента, как капитал или земля, человеческие факторы производства, не машинные. «Эти берега и море с закатным солнцем вам не по зубам, сраные машины, учтите», — Эвелия засучила рукава, яростно вышагивала по офису, наматывая на ус употребленную в пищу информацию, горечь от которой саднила язык и заставляла морщиться в изнеможении — вытерпеть невозможно. Но нега… эта почти что кремовая субстанция, разливающаяся фонтаном блаженства у солнечного сплетения, опьяняла: теперь у Эв зажегся в глазах потухший ранее, много лет назад огонь интереса к своей работе. Еще никогда до этого ей столь трепетно не желалось так же сильно выколоть кому-то светодиод, ногтями сорвать насос, качающий тириум, деактивировать пластичное синтетическое васильковое сердце. Возможно, пропагандистские лозунги работают не только на детей и стариков? Мир перед глазами в мгновение рушится, если осознаешь в секунду нечто сакрально важное — доселе ты проживала как-то иначе, по-другому. Правильно, по-цивильному образованно. Истинность лжива, не подлинна. И оказывается, поменять что-то можно, даже нужно, для укрепления иммунитета и расширения узкого кругозора, — крайне, стоит сказать, полезно. Упругий и стойкий, как замшелая резина, запах мирта вбивается в висковую зону, спускаясь по щекам к ноздрям, въедаясь в каждую микро поринку на коже лица. Так бы Эв описала нынешнее переосмысление ситуации, набатом отстукивающее по венам организма.

***

— Маркус! Поди сюда. Старый художник потирает закостенелые хрящи на огрубевших ладонях, чувствует притупленные возрастной толщиной шрамы у татуировок и локти, причмокивая сухими нитями-губами с неудовлетворенной превентивностью, визави представая пред новоиспечённым шедевром очередной картинной галереи для ценителей элитарного искусства. Хотя, по консервативному определению, для Карла оно навсегда останется в понимании только для поцелованных Богом. Его яростное желание заскрести ногтями по полотну как кошка почти доходит до точки невозврата и своего пика, когда андроид не спеша подходит к автоматической коляске, глумливо наклоняясь. — Слушаю Вас, — в голосе Маркуса Карл — снова ставит миллион баксов — расслышал нотки саркастической усмешки. Гребанного робота что-то рассмешило до такой степени, что даже при виде собственного хозяина он не в силах сдержать рвущийся на свободу из резиновых легких и голосового аппарата смешок. Интересно. — Эта лагуна похожа на то, что циркулирует внутри тебя для поддержания жизнеобеспечения? — Может, — Маркус едва поворачивает взор зеленовато-болотных глаз на масляные краски, наклоняет свой череп в сторону, щурится, — выполняет ряд команд, не свойственных даже, порой, человеку. Но Карл теперь и не припомнит, когда переставал дивиться чуду робототехники воплоти. — Может? Значит ты пребываешь в сомнениях? — В последнее время я чувствую, что недостаточно рационален и прагматичен, — андроид сделал внушительную паузу, качнувшись, — и не понимаю чему вина. — Маркус, ты… не должен понимать. Старик с жеманной горечью усмехнулся, тотчас уняв першение. На кончике языка взвесился столовый пуд соли. — Ты должен выполнять. Не должен думать, этого кода ведь, — Карл, нажав на кнопку в сиденье, плавно развернулся, — нет в программе.