сборник к жлл

      Ледяной дождь барабанил по крыше машины, пока Луна смотрела в запотевшее стекло. Отражение уставшего лица, обрамленное черными волосами, было почти точной копией нее. Почти. Не хватало ее хитрой прищуринности и мягкости в уголках губ. Той самой мягкости, что свела Союн в могилу, а Миён — с ума.       Студия была раем с кондиционированным воздухом и притворными улыбками. Их группа, когда-то квартет, теперь трио. Луна, Ария и Ёна. Пустота слева от Луны во время построения была зияющей раной, которую все старались не замечать. Особенно Миён.       Миён, соло-певица, стояла у кулера, отсекая всех ледяным взглядом. Ее глаза, обычно полные огня, теперь были двумя кусками антарктического льда. Они встретились взглядом с Луной, и в них, как всегда, мелькнуло что-то острое и болезненное, прежде чем Миён отвела взгляд. Так было всегда. С тех пор.       Смерть Союн была официально объявлена несчастным случаем. Но Луна знала. Союн. Нашли в ее комнате пустой флакон снотворных и недописанное письмо, адресованное Миён. Письмо, которое та так и не прочла, сжигая его дрожащими пальцами в пламени зажигалки на поминальной церемонии. — Луна, ваш выход! — позвал продюсер.       Луна взяла микрофон. Она была проницательной, амбициозной. После смерти сестры в ней проснулись задатки лидера, которые раньше были прерогативой Союн. Она вела группу вперед, сквозь боль, сквозь шепоты за спиной. Но ее главной загадкой, ее навязчивой идеей была Миён.       Та срывалась на Луну при каждой встрече. «Не смотри на меня так!», «Твоя улыбка фальшива!», «Перестань носить ее духи!». Луна не носила духи, особенно её сестры. Это был призрак, живший в обонятельной памяти Миён.       Однажды, после особенно тяжелых съемок, Луна последовала за Миён на пустую пожарную лестницу. — Что тебе от меня нужно? — выдохнула Миён, прислонившись к холодной стене. Ее руки дрожали. — Я хочу понять, что внутри тебя, — тихо сказала Луна. — Ты ненавидишь меня? Или ненавидишь себя? — Заткнись. Ты ничего не понимаешь. — Я понимаю, что она тебя любила. И я понимаю, что ты любила ее. Этого достаточно, чтобы сломаться. Но не достаточно, чтобы умереть. Миён засмеялась, сухо и горько. — Ты думаешь, ты ее заменишь? Никогда.       Это стало их танцем. Избегание-преследование. Луна ловила ее в гримерках, за кулисами, писала сообщения, которые оставались без ответа. А Миён отступала, взрывалась, снова отступала. Но в один промозглый вечер, когда Луна принесла ей горячий чай, заметив, что та дрожит от холода и нервного истощения, что-то сломалось.       Миён взяла стакан, и их пальцы ненадолго соприкоснулись. Вместо того чтобы отдернуть руку, она замерла. — Она бы так же сделала, — прошептала Миён, глядя на пар. — Я делаю это не потому, что она так делала бы, — ответила Луна. — Я делаю это потому, что хочу.       Лед тронулся. Они не говорили о Союн. Они говорили о музыке, о давлении индустрии, о глупых снах детства. Миён начала искать взгляд Луны в толпе. Иногда она улыбалась, и это была не та вымученная улыбка айдола, а что-то хрупкое и настоящее. Луна ловила эти моменты, как драгоценности, но в груди клубком свернулся страх. Она видит во мне ее. Я всего лишь отражение, призрак.       Однажды ночью Луне позвонила взволнованная менеджер Миён. — Она не отвечает на звонки! Её нет в общежитии! Я обыскала все!       Холодный ужас сковал Луну. Сердце бешено заколотилось, предупреждая об опасности. Она помчалась по мокрому асфальту, единственное место, которое пришло на ум — их тайное убежище, отель неподалёку, где айдолы иногда прятались от мира.       Квартира Миён была пуста. Луна вломилась внутрь, ее крик застрял в горле. Дверь в ванную была заперта. Из-под нее тянулся сладковатый запах миндаля и чего-то химического. — Миён! Открой! — она била кулаками в дверь, пока они не заболели. Ответом была тишина.       Собрав все силы, она плечом выбила хлипкий замок.       Миён лежала в заполненной водой ванне, одетая. Ее лицо было бледным, как мрамор, губы синеватыми. На полу валялся пустой флакон из-под снотворного. Рядом — смятая фотография. Не Союн. Их с Луной селфи, сделанное пару недель назад, где они обе, смеясь, пытались влезть в кадр.       Адреналин ударил в голову. Луна вытащила безвольное тело на холодный кафель, перевернула на бок. — Нет, нет, нет! Ты не посмеешь! — рыдала она, засовывая два пальца Миён в рот, нажимая на корень языка.       Тело содрогнулось в судорожной рвоте. Луна, со слезами, стекавшими по щекам и смешивавшимися с блевотиной на полу, продолжала, пока не приехала скорая, вызванная шумной соседкой.       В больнице, пока Миён была в реанимации, Луна нашла в кармане ее куртки телефон. На экране блокировки — черновик сообщения, адресованный ей. «Луна… Прости. Я пыталась бежать от ее тени, но в итоге увидела тебя. Настоящую. И это испугало меня еще больше. Потому что я полюбила тебя. Не ее отражение. Тебя. Твои глаза, которые смотрят на меня, а не сквозь меня. Твои шрамы, которых не было у нее. И это так больно… так больно быть счастливой без нее. Прости».       Луна сжала телефон в руках, пока кости не затрещали. Она сидела там, пока не взошло солнце, окрашивая палату в бледно-оранжевые тона.       Миён выжила. Когда она пришла в себя, первое, что она увидела, — это Луну, спящую в больничном кресле, с заплаканным лицом и сжатыми в кулаки руками. — Луна, — прошептала она хрипло.       Та мгновенно проснулась. В ее глазах был не страх, не гнев, а бесконечная усталость и облегчение. — Ты… — голос Луны сорвался. — Ты видишь меня? Настоящую? Не ее? Миён медленно кивнула, и по ее бледным щекам покатились слезы. — Я вижу тебя. Только тебя. Мне жаль, что потребовалось так много времени… и так много боли, чтобы понять это.       Луна взяла ее руку, ту самую, что когда-то отталкивала ее. Теперь она сжала ее в своей, как якорь, удерживающий их обеих в этом жестоком мире, где они, наконец, перестали быть призраками для друг друга.