Геенна огненная

Если долго всматриваться в бездну, то бездна начнёт всматриваться в тебя своими голубыми глазищами, в которых утонул Титаник, в который льды сходятся, ударяясь друг об друга, чтобы разлететься на множество осколков. Бездна моргает, закрывая бледные веки с трепещущими ресницами. Вокс волнуется, по нему это так очевидно, что Аластор выказывает презрение поджатыми губами и равнодушным хмыканьем. Где-то в глазах Вокса бесконечный затуманенный ужас человека, который заглянул туда, куда не следовало. Он заглянул, но не собирался рассказывать, что увидел там. Настолько не собирался, что поймал Аластора за руку и потребовал помощи. Аластор посмотрел на то, какой яркой стала его ранняя седина, окрасив виски в серебро. Аластор посмотрел, как лопнувшие от отсутствия сна капилляры выплеснули кровь в роговицу, чтобы она скапливалась уродливыми подтёками. Аластор дал своё согласие, потому что давно мечтал попробовать Вокса на вкус. Он должен был быть солёным, с привкусом дымом от выгорания, углём ярчайшей звезды своего обширного медиапространства. Звезды ведь гаснут. Вокс ёрзается на стуле, потому что ему неудобно, ему беспокойно, как бывает людям, которые лезут туда, куда не просят, а потом страдают от последствий. Аластор говорил не смотреть, Аластор даже был достаточно вежлив, когда говорил на смотреть, но Вокс же не умел никогда слушать; он умел только делать вид, что слушает. А теперь не мог сказать, что именно показали ему Боги, которых он видел вместе с Аластором, когда не вовремя открыл дверь. Вокс бы никогда не смог вывести любовь его жизни из Ада. Он бы обязательно обернулся. — Ты невыносим, — сообщает ему Аластор, когда скребёт отросшими когтями по его плечу, спрятанному за белоснежной тканью рубашки. Вокс не отвечает, его взгляд бегает за обстановкой вокруг них. Полная антисанитария, но никто больше во всём мире не согласится просто так сделать то, что необходимо Воксу. А если бы кто-то согласился, то Аластор бы этого не позволил. Его добыча. Это его добыча. Даже можно благосклонно сесть на бёдра Вокса, обхватывая его за шею изгибом локтя и цепляясь за жёсткие волосы на макушке. Аластор заигрывает, кода ведёт языком по его шее, вылизывая солёную от пота кожу. По щеке, чувствуя лёгкую дрожь всего тела. Волнуется. Ещё бы не волновался. — Будет больно, я убью тебя, если дёрнешься или станешь сопротивляться, — шепчет Аластор Воксу на ухо, заставляя его замереть, глубоко вдохнув и медленно выдохнув. Он кивает и крепкие пальцы вцепляются Аластору в бока, приходится смириться с этим маленьким допущением. В конце концов, Вокс так не будет пытаться отстраниться. Он даже не говорит, что Аластор далеко от артерии, чтобы быстро её перерезать. Не спорит. Каким же послушным его делает страх, просто загляденье. Аластор оттягивает его веко. больно дёргает за ресницу и проводит языком прямо по роговице. В шумных идеально белых операционных глаза удаляют, не задевая цилиарную мышцу. Аластор не может гарантировать хирургической точности. Он не хочет гарантировать хирургическую точность. Вокс скулит, когда отрощенный методами, далёкими от людских острый коготь проходи сквозь склеру, оставляя непоправимые разрушения. Кожа становится влажной от смешанного вязкого содержимого. Как будто Аластор мешает желток с белком, проделав в скорлупе небольшую дыру. Вокс скулит, его пальцы крепко сжимают плоть под рёбрами Аластора. Настолько крепко, что останутся синяки, которые Вокс не увидит. В шумных операционных, где носятся врачи и медсёстры, где вечно пищат аппараты и где сердцебиение человека светится зелёным на экране, стараются сохранить внешнюю оболочку глаза, оставить пустую форму без сути. Вокс воет и его пальцы хрустят от того, какой крепкой оказывается хватка. Его ещё целый глаз слезится от боли, но это скоро будет исправлено. Смешанные капилляры лопаются, добавляя мутной сероватой смеси оттенок красного. Аластор проглатывает голодную слюну. Коготь в открытой ране ещё двигается, сметая всё составляющее в одну неприметную густую кашу. Как будто сопливая овсянка на столе. Она солоноватая, когда Аластор слизывает со скулы ту часть, которая собралась ускользнуть, сбежать по коже на рубашку Вокса. Ну и кто бы понёс это в химчистку? Это совершенно некому относить в химчистку, потому что слепого Вокса собьёт первая же попавшаяся машина, а Аластор не собирается объяснять милой полноватой женщине, от которой пахнет свежестью и бумагой, что за странная субстанция испачкала рубашку. Ой, как неловко Если долго смотреть в бездну, она смешается в нечто бесконечное с привкусом крови и соли. Аластор с мерзким чавкающим звуком втягивая то, что было глазом его дражайшего друга в рот и даже мычит от удовольствия, потому что есть в этом сыром привкусе что-то особенное. Вкус разбитой судьбы, непролитых слёз и вечно излишнего драматизма. Цвет некрасивый, Аластор недовольно цыкнул, забираясь в опустевшую глазницу языком, обводя кровоточащие стенки, задевая слабую судорожно сокращающуюся мышцу. Вокс взвыл на новом уровне громкости, как бы он не пытался сдерживаться, а его тело тряслось от происходящего. Наверное, так бывает, если трогать оголившийся нерв. Аластор не удержался, надавливая языком сильнее, чтобы вкус крови во рту стал более отчётливым, он прижался к кожу губами и втянул воздух, вместе с постоянно пополняющимся запасом крови. Стоило только отстраниться, чтобы посмотреть на проделанную работу, Вокс опустил веки в жалкой попытке защититься от причиняемой ему боли. Сопли и слёзы смешались с тем, что Аластор пропустил и не слизал, но в таком состоянии глаз бы потерял весь вкус. Пришлось вытереть запястьем губы, отругав себя за такое действие, но салфеток у него не было, а портить рубашку всё ещё не хотелось. Вокс открыл рот, чтобы что-то сказать, но из него вырвался только жалкий судорожный звук; в горле заклокотала новая порция ужаса. Аластор покачал головой и сменил удерживающую его руку, крепко цепляясь за влажные от пота волосы. Вокс не желал открывать глаза, просил неизвестно чего так упрямо, что Аластор закатил глаза и ласково провёл по его щеке в успокаивающем жесте. — Всё хорошо, — зашептал он так тихо и безвредно, как мог, даже прижался губами к уголку чужих, забирая ещё один судорожный вдох. — Дай мне закончить это. Вокс кивнул и медленно разлепил веки.

***

Кажется, он всё же отключился где-то в процессе. Или перестал соображать, окончательно изобразив из себя набитое соломой пугало. Вокс точно не мог понять: боль и ужас происходящего слишком крепко осели в его разуме, чтобы можно было думать о чём-то. Но это было лучше. Вечная темнота была лучше всего в мире, это было бы блаженством, если бы не было так сильно больно. Когда он пришёл в себя в темноте спальни, то даже не поверил в реальность случившегося. Вокс решил, что всё это было дурным сном, что его блэкаут шторы работали просто великолепно, оставляя комнату в кромешной темноте. Он пошевелился, щупая постельное рядом с собой, чтобы осознать, что текстура была ему совершенно незнакома. Не его постельное, не его запах кондиционера, не его спальня. Не его шум где-то в стороне кухни. Вокс нервно рассмеялся, находя в себе силы, чтобы сесть. Чтобы ощупать плотную повязку на своём лице. Чтобы раскрыть под ней веки, полностью осознавая причины кромешной темноты вокруг. Конечно, Аластор забрал его глаза. Как можно было подумать, что этого не случилось.