Геенна огненная

— Верни мне её, — Вокс протягивает ему руку. На глупой коробке с картинками выражение крайней серьёзности, которое немного озадачивает и значительно напрягает Аластор. Его протянутая рука разделяет их, подрагивает, когти отливают неоном, разбавляя царящий вокруг них полумрак. Небоскрёб, который они (Вокс и его новый дружок) занимают возвышается над частью города. Он бы доставал до облаков, если бы Аду были облака. Аластор уверен, что он бы доставал до солнца, если бы в Аду было солнце. В основном, потому что там был Вокс. Его глупый сияющий во всех существующих смыслах Вокс. Маленькая квадратная телевизионная голова, неловкая и нелепая в своём горчичном свитере, со своими большими глазами и постоянными жалобами на помехи и ужасную цветопередачу. Аластор тоже различал мало цветов, но всегда видел синий и горчичный, из которых состоял Вокс. Ему шло. Он казался таким маленьким в день, когда они познакомились, во всём была виновата старая модель телевизора: громоздкая и тяжёлая, нарушающая баланс любого тела, перевешивающая и не дающая грешнику нормально передвигаться. Аластор нашёл его таким и решил посмеяться, а Вокс смеялся тогда с ним, находя собственное существование ужасно глупым. На нём были какие-то следы неуёмной тоски, особенно когда он рассказывал, как его привязали к операционному столу, чтобы засунуть в его глаз тонкий штырь. Мозг Вокса взбили в хорошую болтунью. Настолько хорошую, что он не смог это пережить. Было бы лучше — как он говорил — если бы они хотя бы додумались дать ему что-нибудь от боли. Тело бы справилось с шоком, но так он был совершенно точно глупо и безжалостно обречён оказаться здесь. Может быть, его бы привела дорога в другое место, но он посмеялся и заверил Аластора, что свершил много плохих поступков и был в Аду заслуженно. Он никогда не объяснял, но вздрагивал от громких звуков и умел убивать безжалостно и холодно, не превращая это в смертельный ритуал. Военные так делали. Его Вокс. Радостный и безобразно расслабленный, знающий хорошие шутки и крепкий для выпивки. Его Вокс. Шумный и активный, разговорчивый и невыносимо навязчивый. Его Вокс, который когда-то улыбался Аластору и утверждал, что никогда не имел таких друзей, что Аластор — его лучший друг спустя годы жизни и после смерти. Его Вокс, которому Аластор позволил запечатлеть себя на старую фотокамеру, который проявил несколько снимков и вручил один из них Аластору. Его Вокс, который навязчиво подарил одну из домашних видеокамер Аластору, потому что считал это лучшим подарком на свете и не мог не выяснить у самого радиодемона, какие праздники тот отмечал при жизни. Камера не пришлась ни к какому из них, Вокс просто оставил её и забыл, а Аластор не мог избавиться, даже если терпеть не мог современную технику и становился только злее с каждым годом прогресса. А теперь его Вокс перебрался в высокую башню, заключил значимый союз и на полной скорости летел вперёд, укрепляясь в своей власти. И в своих принципах, которые Аластору было всё труднее принимать. Вокс не изменился, Вокс просто стал лучшей версией себя, стал воплощением своих же слов о прогрессе и это стало тяжело. Вокс скучал по неподъёмной голове и отсутствию удлинённого пиджака, который болтался на ещё тогда хилом теле мешком. Вокс стал тем, что считал лучшим. Вокс перебрался в свою высокую-высокую башню и замер, смотря вперед. А Аластору оставалось только смотреть на него и заглядывать невероятно часто. Больше, чем радиодемон должен был. А теперь Вокс протягивает руку и повторяет: — Верни мне камеру, Ал. Ту, что я забыл у тебя тогда, ты ведь помнишь? — его пальцы призывно шевелятся, просят, требуют, чтобы Аластор вернул камеру. У них всё совсем не ладится последние несколько лет. Визиты становятся натянутыми, а разговоры бессмысленным и неинтересными, будто бы даже сцепиться в споре больше не так интересно, как заниматься самими собой. Это больно режет. Аластор ненавидит это терпеть. — Не понимаю о чём ты, дружище, — Аластор улыбается так напряжённо и натянуто, что чувствует, как сковывающие его губы нити трещат. Вокс качает головой и на экране отображается такая смертельная усталость, прикрытая недовольством и разочарованием, что мёртвое сердце Аластор начинает биться только чтобы пропустить несколько ударов. — Ты знаешь о чём я, она была у тебя, но сейчас мне нужно её вернуть, дружище, — Вокс пытается дразниться в ответ, но выходит так горько, что даже у него сводит изображение челюсти. Аластор любил ему напоминать расслабить плечи, разжать челюсть, перестать напрягать мышцы живота, а Вокс послушно расслаблялся и даже выглядел намного менее скованным и зажатым. Аластор не может сказать, что он сломал камеру, а потом починил с помощью магии и теперь она работает усилиями теней. Так происходит со всей современной техникой, которая попадает ему в руки: он не способен освоиться с ней, а ещё раздражается и ломает. Аластор редко задумывается, но всё-таки задумывается, что с тем же успехом сломал бы Вокса, если бы тот не был таким занимательным. Или сломает в недалёком будущем, потому что Вокс выглядит искренне расстроенным, но дело тут не только в камере. Очевидно, конечно, не может быть дело только в камере. Аластора чувствует, как это расстройство задевает его лично и знает, что должен делать. Оу. Он не совсем уверен, что хочет этого, но цепи, логика и оглядка на прошлое напоминают, что это будет их лучший расклад. — Ах, эта камера, — тянет он слащаво и так нагло, что Вокс задыхается возмущением. Протянутая рука опускается и раздражение спадает с чужих глаз, оставляя только усталость и бесконечную бездну печали. Аластор улыбается своему Воксу шире. Хорошо, это действительно должно было случиться. — Я уже уничтожил твою маленькую глупую камеру, она всё равно была такой же бестолковой, как ты, — улыбается Аластор, слишком хорошо осознавая, что это последний раз, когда они говорят почти спокойно. А через мгновений Вокс взрывается злобными искрами так, что приходится от него сбежать, скрывшись в темноте. Как Аластор делает со всеми, кто был хоть немного важен. Просто обычно проще не жалеть об этом.