Hurricane Yoongi-6

ураганы не зря называют именами людей      

      Юнги любит говорить сам с собой. Вслух. Однажды он даже где-то прочел, что подобная привычка характеризует людей с высоким уровнем интеллекта. Юнги не задается вопросом, гений он или тронулся крышей. Его это, честно говоря, беспокоит мало. Звучание собственного голоса и необходимость оформлять хаос мыслей в четкие словесные структуры помогают ему разобраться с кашей в голове. А каша в голове – его дефолтное состояние.       Иногда эти монологи длятся часами. Юнги заводится, злится сам на себя и нервно расхаживает по квартире, краем глаза всегда улавливая ответное шевеление в зеркале. У него маленькая квартира-студия, ростовое зеркало висит на входной двери и в нем не видно только кухню, – она за углом крошечного коридора прихожей, – и санузел. Всё остальное пространство, – с нарезающим круги по ковру Юнги включительно, – отражается до последней мятой бумажки под столом и комка пыли у плинтуса.       Временами Юнги почти забывает о зеркале и ему кажется, что он не один. Когда ловит внезапное шевеление сбоку, просыпаясь после полудня в разворошенном гнезде постели, и долго пытается сообразить, какой сегодня день недели. Когда возвращается домой поздно ночью, усталый, нетрезвый, или всё сразу, и утыкается лбом в двери, в поисках опоры, чтобы стащить кроссовки, а сталкивается с расфокусированным темным взглядом напротив. Когда застывает вполоборота за синтезатором, наигрывая что-то бессвязное одной рукой, в поисках хоть каких-то крох вдохновения, и натыкается на отражение, занятое тем же. Или когда вот так бегает туда-сюда, ожесточенно споря сам с собой.       – А ты чего зыришь? Сказать нечего, вот и смотри в другую сторону, – рявкает Юнги раздраженно, хмурясь на зеркало. – Вот ведь дерьмо, блядь! Что мне со всем этим делать теперь?       Он никогда не признается, что даже возможность нарычать на собственное отражение уменьшает, пусть и совсем немного, грызущее чувство одиночества, прилипшее к нему намертво.       Повод нарычать тоже нихрена не радостный. Как будто у него бывают другие.       Юнги подрабатывает продюсированием – пишет тексты под заказ для разных исполнителей, сводит чужие треки, приводит в удобоваримый вид даже безнадежные проекты. Перебивается от контракта к контракту и хронически перерабатывает, упорно не желая продаваться с потрохами большой компании, которая вылепит из него что-то удобное и полезное, напрочь лишив индивидуальности. Что ох как идет вразрез с его амбициями создавать собственную музыку, а не посвятить всю жизнь копанию в чужой.       Столкновение амбиций и выбранных методов с реальностью настигает Юнги не впервые. Однако впервые подобное предложение звучит настолько заманчиво, что успешно подковыривает его, казалось бы, непоколебимые моральные принципы.       Два года назад Юнги перебрался в Сеул из Тэгу отнюдь не с родительского благословения и далеко не в поисках безбедной жизни. Всё, чего он уже добился, случилось не благодаря, а вопреки. Вопреки разочарованию и запретам родителей. Вопреки неверию друзей. Вопреки отсутствию поддержки. Вопреки безденежью. Вопреки страхам. Вопреки многократному желанию плюнуть, бросить и вернуться обратно, обучать школьников игре на пианино. Удаленно писать музыку для других, раз в месяц выпускать что-то для своего никому неизвестного саундклауда и ходить по выходным баттлить в подпольные клубы, наблюдая за тем, как все достойные соперники один за другим уезжают в столицу. Жить тихо, спокойно и, в какой-то мере, сыто. Не замахиваться на большее.       Единственное, что действительно удерживало Юнги на пути к цели – принципы.       Не сдаваться. Не останавливаться. Не полагаться слишком сильно на других, а лучше – не полагаться вообще. Делать то, что страшно. Не отступаться от своих методов. Не продаваться за деньги, уговоры, обещания и перспективы. Даже если они звучат настолько хорошо, что любой другой уже бы давно побежал вприпрыжку. Работать. Много и упорно.       И тогда никто не посмеет упрекнуть его в том, что свой успех он получил чужими руками.       Предложения от Хайба поступали ему неоднократно. Собственно, одно из них и довело его до Сеула в свое время. Юнги уже не хватит пальцев, чтобы пересчитать, сколько треков для их компании прошло через него. Он не состоит в штате официально, но быстро добрался до лидирующей позиции в списке удаленных сотрудников на стороне, и прочно там закрепился. Поначалу работу ему присылали все, кому могли понадобиться услуги по сведению или написанию лирики, но последние месяцев семь привычные разброд и шатание сменились одним и тем же именем отправителя.       Ким Намджун. Главный продюсер Хайба, известный под псевдонимом RM.       Юнги слушал его треки ещё сидя в своей детской комнате в родительском доме в Тэгу. В то время, как он сам после занятий в университете развозил на скутере пиццу за десять тысяч вон в час, Ким Намджун уже занимал кресло младшего продюсера Хайба и считался самым юным сотрудником на этой должности за всё время существования компании. У них разница всего в год. Юнги старше.       А Ким Намджун – и правда гений, предпочевший создание музыки торговле лицом на публику. Хотя мог бы укладывать фанатов стадионами, с его тяжелым взглядом драконьих глаз и очаровательными ямочками от улыбки. Убийственное сочетание. Не говоря уже о том, что от яростной читки рэпера RM колени дрожат и подгибаются даже у Юнги, которого в родном городе прозвали “Хеллфайером” за агрессивный стиль исполнения.       И вот этот Ким Намджун, будь он трижды неладен, сначала просто прибрал к рукам всё сотрудничество с Юнги, а потом, изучив его достаточно, сделал предложение, от которого Юнги точно не сможет отказаться. Сволочь.       – И знает же, говнюк такой, что мне всегда нравилось работать с Хоупом и Чонгуком. И что теперь, он и их подговорить писать мне витиеватые жалостливые письма, чтобы переубедить? Умеет ведь надавить на больное. Айщ, сука, – Юнги вцепляется в волосы, создавая гнездо на голове из сухих после завивки прядей, – ну и методы у тебя, чертов Ким Намджун. Может, по…       – …пробовать?       Юнги не сразу понимает, что прозвучавшее вообще не похоже на “послать нахуй”, которое он собирался сказать, и на автомате издает ещё пару звуков.       Он живет на одиннадцатом этаже и он в своей квартире совершенно точно один. И звукоизоляция тут такая, что хоть концерт устраивай, разве что пролетающие мимо голуби осудят, если у них плохой вкус. У соседей слева через стену маленький ребенок. Юнги его слышит только когда коляску вывозят в коридор.       Сначала ты просто говоришь сам с собой, а потом голоса начинают тебе отвечать?       У Юнги музыкальный слух и ему не послышалось.       И сейчас у него есть дела поважнее, чем разбираться, в какую сторону и с какой скоростью отправляется в отпуск его крыша.       – Нахуй, блядь, нахуй всяких Ким Намджунов и ебаные выгодные предложения, – ворчит Юнги, пытаясь пригладить торчащие волосы обратно. – Нахуй Хайб, я не подписываю с компаниями контракты на продажу души, блядь. Даже на заебись каких хороших условиях.       Он возвращается за ноутбук, постараться выразить ту же мысль как можно доходчивее уже в цензурной форме, чтобы с первого раза наверняка поняли – ему не интересно. Но вместо этого просто смотрит на пустое поле для ответа. Намджун слишком хорошо изучил все его болевые точки, Юнги это очень не нравится. Вот только всё равно вызывает уважение и льстит – ради него потратили усилия и расстарались. Расстарались так, что даже менее чувствительная жопа, и та учует подвох. Мелким, никому не известным продюсерам вроде Юнги не предлагают с порога столько привилегий и свободы действий.       Как же его бесит вся эта ситуация, сил нет.       Намджун написал, что на раздумья у него неделя. Сегодня понедельник. У Юнги ещё куча времени, чтобы успеть послать его нахуй. В другой день, когда бесить так сильно перестанет. Там уже подгорают сроки по очередной лирике, и вот её отдать нужно сегодня вечером. Крутой самонадеянный продюсер подождет.       Отложив бесючие мысли подальше, Юнги возвращается к работе и в сознание приходит только много часов спустя, от звонка Джина.       Пропустив приветствие, хён капризным голосом ноет, что негодяй и подлец тонсен опять забыл про встречу и как он может вообще так обращаться с единственным старшим, который способен вынести его мерзкий характер. Про встречу Юнги действительно забыл, с таким стрессом попробуй не забудь. Потому приходится, не переставая извиняться, привести себя в какое-то подобие порядка и заверить Джина, что он будет так быстро, насколько способны его донести ноги в соседнюю забегаловку.       У Джина есть редкий талант в три секунды выносить Юнги многострадальный мозг, потому лучше побыть пай-мальчиком и не рисковать. К тому же, его желудок выводит такие жалобные рулады, что, кажется, готовится там переваривать сам себя. Оно и не странно, учитывая, что Юнги выпал из реальности часов на восемь, не меньше. Иногда базовые человеческие потребности – пиздец какая неудобная штука.       Разговор с хёном, увы, добавляет не только сытости, но и неприятное ощущение стороннего давления. И собственной неправоты.       – Айгу! Юнги-я, ну что за ерунду ты себе придумал? – вопрошает тот с неподдельным возмущением, очаровательно дуя кукольные губы. Джин работает в модельном агентстве и на нём это буквально написано большими неоновыми буквами. Начиная сочетанием узкой талии и широченных плеч, заканчивая лицом айдола и выразительной, непосредственной мимикой. – Ты как маленький, честное слово. Ради таких денег и возможностей можно и потерпеть ущемленную гордость. Тем более сколько её там вообще ущемлять-то будут? Тебе же не просто место в отделе предлагают, а нормальную должность. Мой первый контракт с агентством выглядел в тысячу раз хуже, вот где натуральное рабство.       – Но ведь эксклюзивный контракт с компанией, хён. Кому как не тебе знать, что это значит. Пять лет, понимаешь? А вдруг они начнут закручивать мне гайки, только расслаблюсь? У них там штат юристов, любой документ перепишут и скажут, что так и было. Продался в безлимитное пользование бессрочно. А вдруг заставят писать дерьмо проходное для групп? Или вообще запретят работать с кем-то не из компании? А вдруг я передумаю?       – А вдруг ты получишь возможность для хорошего, стабильного старта и сможешь, наконец, делать собственную музыку, а не чужую? – серьезным тоном спрашивает Джин, и в его красивых ореховых глазах нет ни капли игривости. – И я сейчас говорю не только как твой хён, но и как человек из индустрии. Это звучит очень, очень хорошо и очень перспективно, Юнги-я. Поверь знатоку уточнений мелким шрифтом на последней странице, куда никто не дочитывает.       – Вот именно, что слишком хорошо, – бурчит Юнги, допивая соджу.       Он терпеть не может, когда Джин заставляет его сомневаться. Джин в целом один из тех немногих людей, кто способен заставить Юнги сомневаться. И это ему не нравится тоже.       Захлопнув двери, Юнги бросает ключи на тумбочку и со стоном упирается лбом в зеркало.       – Ну почему, блядь, всё так сложно, а? Почему обязательно нужно всё усложнять? – тянет страдальчески, вслепую избавляясь от обуви. – А ты, Джин, хён мне или куда? Ты поддержать меня должен, а не сманивать выгодой. На чьей ты стороне вообще, а?       Слишком резко дернув ногой, Юнги слегка теряет равновесие и впечатывается в зеркало лицом, оставив рядом с неровным пятном отпечатка лба смазанные следы от носа и губ. Его крайне сложно споить до невменяемости, но пары бутылок соджу достаточно, чтобы повеселеть или пригрузиться, в зависимости от ситуации, и потерять десяток-другой баллов в координации движений. Не критично, но моментами случаются мелкие неприятности, вроде этой.       – И что мне делать теперь? – спрашивает Юнги в пустоту, прижимаясь к зеркалу. Гладкая поверхность мутнеет от его дыхания. – Хотел разобраться во всём, а получилось только запутаться ещё больше.       Он чувствует себя таким усталым и вымотанным. Сегодня, вчера, месяц назад. Держаться на плаву непросто, и даже к нынешнему положению пришлось идти, продираясь через кучу преград на пути. Юнги помнит голодные дни, помнит холодные дни, помнит дни, когда приходилось считать последние монеты на пачку рамена и всерьез размышлять, под каким мостом он будет спать ночью, если не наскребет достаточно на аренду. Относительно его недолгого жизненного пути это было совсем недавно, и Юнги готов сделать что угодно, чтобы никогда больше не выбирать между единственной за день порцией еды и проездом на автобусе.       И всё же, у него есть принципы.       Поверхность зеркала постепенно теплеет, нагреваясь от соприкосновения. Юнги не успел снять куртку, и в уюте квартиры, от сытости и усталости постепенно проваливается в то пограничное состояние, предшествующее дреме, когда тело кажется невероятно тяжелым и сдвинуть себя с места чертовски лень и чертовски сложно. Кровать буквально в десяти шагах, но их ещё нужно сделать. Ритм собственного дыхания успокаивает и усыпляет, воздух на выдохе отбивается от стекла и согревает щеки.       Юнги упускает момент, в который ему начинает казаться, что дышит не только он один, и у звука дыхания появляется едва различимое эхо. А потом возникает фантомное ощущение прикосновения чужих губ. Мягкое, легкое, на грани со вдохом, но такое правильное, настоящее…       Он дергается, проснувшись, и едва не шлепается на пол. Спать стоя, конечно, полезный навык, но в кровати однозначно будет удобнее. На подвиг десяти шагов ради одеяла и подушек Юнги все таки способен.       Матовое пятно, образовавшееся на зеркале от его дыхания постепенно исчезает, будто и не было. Остаются только смазанные отпечатки лба, носа и губ, слегка двоящиеся по краям.

***

      Назавтра, несмотря на весь виртуозный самообман, легче и проще совсем не становится.       Наоборот, с ним предсказуемо связывается Хоуп. Звонит, презрев электронную почту и чат катока, и омерзительно бодрым голосом рассказывает о том, как они там все загнутся к чертовой бабушки без такого замечательного продюсера, как Юнги. Его широкую, заразительную улыбку сердечком буквально потрогать можно прямо через динамик смартфона. Юнги почти верит всему, что говорит Хоуп, и ненавидит себя за это.       Чонгук пишет в среду. Он младше и звонить то ли не любит, то ли стесняется. Может, всё и сразу. Зато завалить хёна сообщениями в катоке по самое не хочу это он всегда готов. Чонгук его практически боготворит, не совсем понятно за что – он сам невероятно талантлив и преуспевает во всем, за что бы не взялся. Только бывает очень неуверен в себе. Что довольно забавно сочетается с его репутацией и образом горячего дерзкого парня на Харлее.       Добивает Юнги всё тот же Намджун.       Нет, он не настаивает поскорее определиться с ответом. Он просит Юнги написать песню для Пак Чимина.       Юнги смотрит сначала на экран смартфона с сообщением от Намджуна, а потом – в окно. Где этот самый Пак Чимин форматом пять метров на тридцать, игриво прижав палец к губам следит за Юнги с баннера на здании напротив уже недели полторы. Ровно с момента выпуска нового альбома, взлетевшего на первые строчки чартов, как шаттл в космос. Намджун никаких условий ему не ставит и вообще никак не связывает эту просьбу с предыдущим предложением. Но Юнги не дурак и ясно видит, что в ход пустили тяжелую артиллерию.       Его действительно настолько хотят видеть в штате продюсеров компании?       Юнги кажется, у него от бесконечных раздумий голова пухнет так, что никакая крыша там не удержится. И он вот совсем не удивится, если скоро ему начнут отвечать одеяло, синтезатор, чайник, плюшевый Кумамон и тапочки. Возможно – хором. Лишь бы он уже решил что-то и заткнулся, наконец, со своими бессмысленными метаниями.       В четверг ближе к полуночи Юнги чувствует себя плотно уложенным асфальтом, по которому все предыдущие дни старательно каталась техника. Сомнения сгрызли его до основания, раздражение сменилось растерянностью и отчаянием, он устал и вымотался ещё больше, но так и не пришел хоть к какому-то решению.       Юнги смотрит в окно, на лицо Пак Чимина, подсвеченное с боков небольшими прожекторами, и думает, что с такими губами, наверное, очень приятно целоваться. А с таким именем на одном-единственном успешном треке можно подняться настолько, как Юнги и не снилось. И он способен написать этот успешный трек. Действительно способен.       – Ты способен на гораздо большее, поверь, – говорит ему голос, похожий на его собственный. – Особенно если перестанешь макать себя головой в сомнения и цепляться за привычный ход вещей.       – И послушаю, что советует мне придверный коврик, ага, – ворчит Юнги в полусонном оцепенении. Он ждал чего-то такого и не удивлен. Депривация сна не раз доводила его до галлюцинаций гораздо хуже голосов. Удивительно, что мебель не заговорила с ним раньше. – Кладезь жизненной мудрости покруче моего хёна.       – Ты сам себе главный враг, Юнги-я, – отвечает голос, проигнорировав его реплики. Матрас за спиной проминается под чужим весом. – И только ты можешь обратить эту вражду во что-то совершенно иное.       Тяжело вздохнув, Юнги разворачивается.              Галлюцинации он, в основном, предпочитает игнорировать, иначе в их реальность слишком легко поверить. И ладно если это, например, коты, шастающие по квартире. Они даже милые. Но другие, человекоподобные в той или иной мере, могут быть неприятными надоедливыми или даже агрессивными. С ними связываться – себе дороже. Однажды Юнги выпотрошил одну из своих тетрадей с хорошими материалами к лирике, потому что всерьез поверил, что пытается отнять её у какого-то бомжеватого на вид чувака с тремя головами. После этого он больше не ведется на провокации.       На краю постели, поджав под себя одну ногу, сидит его копия, точная до последнего изломанного завитка отросших волос. Одежда, лицо, разрез глаз, форма носа, даже манера слегка сутулиться, стоит только оказаться на стуле без спинки, и постукивать пальцами по колену. Беспокойные руки, говорила мать. Знакомый пристальный, изучающий взгляд скользит по нему, будто пытается читать книгу. Без угрозы, просто внимательно.       Со своими двойниками Юнги ещё ни разу не сталкивался. Но это не выглядит слишком странно после всего, что он уже видел.       – Будешь учить меня жизни? – интересуется Юнги устало, сворачиваясь поудобнее и подминая под голову ещё одну подушку. – Кто знает меня лучше, чем я сам, да?       – Не буду, – спокойно возражает двойник и тянется к нему, плавно и уверенно, чего самому Юнги всегда не хватало. Рука, которая осторожно поглаживает волосы, оказывается теплой и ласковой. – Мне очень жаль, но любой твой хоть сколько нибудь близкий друг знает тебя лучше, чем ты сам. Потому что ты сам очень боишься себя узнать и предпочитаешь от этого знания бегать.       – А ты тогда откуда можешь меня знать? – ворчит Юнги, с трудом улавливая логику, но задницей чувствуя, что ему говорят неприятные и правдивые вещи. Почему-то эти два эпитета зачастую оказываются в связке. – Если ты – это я, а я себя не знаю.       – Ты не из доверчивых, но тут других вариантов не предусмотрено. Придется тебе просто мне поверить, – усмехается тот, криво, знакомо, и, всё же, немного иначе. Только Юнги не может понять, в чем именно различие. – Я много чего о тебе знаю такого, что ты поймешь ещё очень нескоро.       У галлюцинаций, на самом деле, логики никогда нет и не было. Они просто случайно с ней сталкиваются и совпадают, но получается такое довольно редко.       – Ладно, – легко соглашается Юнги. Всё равно большую часть происходящего забудет наутро. А так его хоть погладят. Это приятно, даже когда просто мерещится. – Если жизни учить не будешь, зачем тогда пришел со своими советами?       – Я и не уходил никуда, – тихо хмыкает двойник, и одеяло шуршит, когда он устраивается рядом. Так, что Юнги теперь видит только половину собственного лица с один темным глазом и зигзагообразными росчерками упавших прядей, от виска к носу. Остальное закрывает подушка. Рука продолжает аккуратно перебирать его волосы, заправляя за уши, и от этого по спине бегают мурашки. – Ты жуть насколько себя не любишь, Юнги, смотреть больно. Зачем ты так?       Юнги думает, что не люби он себя на самом деле – сидел бы в своем Тэгу. Не научился бы играть на пианино. Не полез бы на рэп-сцену. Не писал бы треки и не публиковал их на саундклауде, откуда потом к нему не приходили бы заказчики. Не рискнул бы приехать в Сеул с ничтожными сбережениями, потому что какая-то там компания разглядела в нем потенциал. Не выжил бы здесь. И не лежал бы сейчас в собственной кровати, в арендованной на собственные деньги квартире, разглядывая очередную галлюцинацию. Да, к слову, галлюцинаций у него тоже не было бы. Потому что приступы депривации сна начались из-за хардовых переработок, когда над лирикой и сведением приходилось сидеть сутками. И до сих пор приходится.       Юнги молчит. Он не обязан отвечать.       – Ты прав, не обязан, – мягко соглашается галлюцинация и придвигается ещё ближе, соприкасаясь с ним лбами. Юнги не пытается сопротивляться. Они не могут причинить ему физического вреда, разве что он сам себя поранит, отбиваясь. Отбиваться лень, да и угрозы Юнги по-прежнему не чувствует. Наоборот, почему-то становится спокойнее, и он выдыхает, расслабляясь. Усталость давит, вжимая в постель. – Я знаю, что ты способен на многое. Гораздо большее, чем можешь сейчас себе представить. Дай себе шанс. Тебе нужен именно этот шанс, Юнги, поверь. Очень нужен…       Единственное, что ему сейчас нужно – поспать хотя бы часов восемь, потому что его режим сна больше напоминает фристайл. Тихий, вкрадчивый шепот рядом похож на убаюкивающий шелест листьев. Юнги проваливается в сон под ласковой рукой, упустив момент, когда его невесомо целуют на прощание.

***

      Намджун звонит в пятницу.       Юнги как раз пытается найти в карманах куртки ключи от квартиры, стоя перед входной дверью, и едва не роняет телефон на бетонный пол от неожиданности. Первая возникшая мысль – не отвечать, но её Юнги тут же отметает, это совсем уж по-детски. Ему необходимо сохранить нынешний формат отношений с компанией, а не поставить крест на своей карьере ещё до её начала.       – Привет, Шуга-хён, не отвлекаю? – низкий голос Намджуна обрушивается на него, как одеяло с утяжелителем, и Юнги чуть не роняет на пол уже ключи. Нервная система вообще стала ни к черту, пиздец. – Хотел парой слов по крайнему предложению перекинуться. Есть минутка?       На фоне отчетливо слышно my lips like sugarrrr с заметным акцентом, исполняемое явно вживую.       – Какой я тебе хён, блядь, – ворчит Юнги, попав ключом в замок с третьего раза. Намджуну он таки хён, по возрасту, и тот строго придерживается этого убеждения. Пока самого Юнги аж плющит, учитывая их чудовищную разницу в статусе. Марианская впадина, и та помельче будет. – Господин ПД-ним Ким Намджун. Есть у меня минутка, чего надо? Чонгуку привет, кстати.       – Уймись, Кук-а, я тебя прошу, – Намджун мягко останавливает пошедшее на второй круг so call me your sugarrrr и над чем-то смеется. – Тебе привет от Шуга-хёна и валите в танцкласс оба, сколько можно меня доставать…       – Привет Шуга-хёооон, – раздается в трубке голосом Чонгука и потом повторяется ещё чьим-то чужим, вперемешку с красивым, звенящим смехом. – Одевайся тепло пожалуйста и заботься о себе, чтобы написать ещё много хороших треков…       – Шуруйте уже, мелочь, – нетерпеливо прерывает расшаркивания Намджун. Издалека доносится очередной взрыв хохота. – Прости ещё раз, хён, у меня тут просто балаган, когда тонсены вместе собираются…       Юнги стоит в прихожей и смотрит на свое отражение с неожиданной болезненной грустью. В его квартире тихо, даже вода из крана не капает и холодильник работает совершенно бесшумно. Окна обеспечивают звукоизоляцию с улицы. Стены – от соседей. Если лечь в ванну и выключить свет, получится почти капсула для флоатинга. Идеальное отсутствие пространства и времени. Юнги любит тишину, очень любит. Но в такие моменты острое осознание одиночества режет его пополам по живому.       – Ничего, – говорит он и тянется с силой надавить на переносицу. Под веками расходятся белые круги, а по отражению – темные точки. – Ничего страшного. Что ты хотел, Намджун-сонбэ?       – Ммм…Кхм, да, – Намджун немного теряется, каждый раз, стоит только Юнги напомнить ему о субординации. – Мы с Чимином записали несколько вариантов демо к новому треку. Было бы здорово, если ты сможешь завтра подъехать в студию и послушать.       Юнги кладет ключи на тумбочку и стаскивает кроссовки.       – А скинуть ты мне не можешь?       – Демки только для внутреннего пользования, ты ведь знаешь…       – Намджун. Что тебе действительно от меня нужно?       У его отражения такой же усталый, чуть затравленный, испуганный взгляд. Пальцы нервно теребят шнурок внизу куртки. Юнги оценивает вид и хмыкает, кривя улыбку на одну сторону.       Какая-то мысль резко выстреливает в памяти, словно вспышка, проносясь падающей звездой. И тут же гаснет, так ни за что и не зацепившись.       Он что-то упустил или забыл. Что-то важное.       – Я не хочу на тебя давить, – медленно, явно тщательно подбирая слова, говорит, наконец, Намджун, – но мы все, – я, Чимин, Чонгук, Хоуп, – будем очень рады, если ты согласишься с нами работать.       – А раньше я, блядь, с вами не работал, – огрызается Юнги безо всякой агрессии, у него уже не осталось сил на злость. – Нахрена вам тащить меня в штат и связывать эксклюзивным контрактом? Юнги, женись на мне, сука, будто окольцевать меня решили. Официальная бумажка и всё мое теперь ваше, пока смерть не разлучит нас.       Намджун оглушительно ржет в трубку, аж звенит в ушах.       – Никогда бы не подумал, что ты настолько склонен всё драматизировать, хён, – он там, кажется, даже икает пару раз. Весело ему, мерзавцу. – Ты с другой стороны зайти не пробовал? Контракт вообще до конца дочитал? Видел, сколько там пунктов относительно защиты твоих прав интеллектуальной собственности? Я юристов месяц доколупывал, чтобы все возможные дыры учли и у тебя никто ничего не смог спиздить или присвоить твою работу…       – Да зачем тебе так стараться? – выпаливает Юнги почти отчаянно, повышая голос. Он действительно не понимает и его это бесит. Ситуация бесит, Намджун бесит, непонимание бесит и даже собственное растерянное лицо в зеркале бесит тоже. – Нахрена блядь ты так заморочился, Намджун, скажи мне?       – Потому что ты крутой, – отвечает Намджун просто и не раздумывая. – И я сам, лично, хочу с тобой работать. Раз уж вопрос задан мне. Но остальные думают так же.       Юнги до отвращения тупо хлопает глазами и понятия не имеет, что сказать. К такому жизнь его не готовила. Будь Юнги виндовским файлом, у него на лбу сейчас бегал бы значок загрузки.       – Я догадываюсь, что это непростое решение и, возможно, тебе нужно больше времени. Приезжай завтра в студию и мы всё обсудим, хорошо? – Намджун звучит негромко, но крайне серьезно и как-то немного с опаской, что ли. Будто боится спугнуть. Молчит пару секунд, потом добавляет. – Пожалуйста, хён. Просто приезжай, ладно.       Это не вопрос и он сбрасывает звонок, не попрощавшись, а Юнги продолжает таращиться в пустоту. Загрузке до конца ещё очень далеко, он застрял где-то на первых десяти килобайтах.       – Да, – говорит голос, похожий на его собственный.       – Чего? – глупо переспрашивает Юнги на полном автомате.       – Всё, что тебе нужно сделать – открыть рот и сказать “да”, – следует разъяснение. Спокойно, без раздражения, будто для маленького ребенка. – Скажи ему “да”, Юнги. Ты не будешь жалеть об этом ни секунды, поверь.       Взгляд Юнги всё ещё направлен в зеркало. Он усилием фокусируется обратно на своем отражении, и это – единственная причина, почему до него доходит. Ну, хотя бы примерно. По крайней мере, Юнги точно не ведет диалоги с придверным ковриком или Кумамоном. Непонятно, правда, хорошо это или не очень.       – Обещаю, – крайне убедительным тоном добавляет отражение.       Юнги абсолютно уверен, что ни звука не издал. У него рот всё ещё приоткрыт, как у старшеклассницы, которая встретила на лавочке в парке любимого айдола без охраны. Выглядит примерно так же бестолково. Но губы отражения точно двигались, независимо от его собственных.       А потом тот, другой Юнги невозмутимо стаскивает куртку, вешает её на крючок в своей прихожей, прячет руки в карманы джинс и склоняет голову к плечу. Типичный вид задолбанного взрослого, транслирующий немой вопрос “ну и что мне с тобой, дураком, делать?”       – Я ж, блядь, не пил даже, – сипло бормочет реальный Юнги и трогает зеркало пальцами. Потом кладет ладонь, слегка надавливая. Твердое. Холодное. Отражает практически всю квартиру за его спиной, мелочь к мелочи. Только его собственное отражение больше не соответствует происходящему. Просто стоит и терпеливо смотрит с той стороны. – И спал часов девять, если не больше. Че за нахер?       – В прошлый раз ты так не удивлялся, – подмечает отражение немного скучающим тоном. – Легче было принять меня за галлюцинацию, правда?       – Оставшийся вариант мне не нравится ещё больше, – вяло огрызается Юнги, соображая, что именно прошлой ночью вызвало у него замешательство.       Копия кривила улыбку на другую сторону. Зеркально.       – Почему ты решил, что вариантов должно быть только два, ммм? – лицо, знакомое до последней черточки, приближается к нему, когда отражение наклоняется вперед. Темные глаза смотрят из-под копны растрепанных волос. Кончик носа почти упирается в разделяющую их поверхность с той стороны, напротив ладони Юнги. – Ты так любишь себя ограничивать, чтобы мир был проще и понятнее. И сам не замечаешь, как загоняешь себя в угол, лишая возможностей…       Юнги вздрагивает. Его ладони, прямо в центре, на пересечении линий, касается что-то теплое и мягкое. Он дергается настолько резко, что в плече неприятно щелкает. Хорошо, что в правом плече, блядь.       – Я не кусаюсь, – миролюбиво говорит отражение и подмигивает. – Разве что попросишь. Ты ведь не боялся меня ни вчера, ни все дни и годы до этого. Какой смысл бояться сейчас?       И протягивает к нему руку. Прямо сквозь ебаное зеркало.       Юнги уверен, что его крыша давно отчалила экспрессом в теплые края. И терять ему, честно говоря, особо нечего.       Он уже гладил воображаемых котов, гонял из унитаза матюкливого дракона со впечатляющим количеством голов и запасом ругательств, затирал про историю рэпа какой-то хтони, состоящей из одних глаз и крыльев, и в свое время передумал выпиливаться из реальности только потому, что в этот момент в ванную ввалилась команда баскетболистов, которые называли его своим тренером и требовали немедленно объяснить стратегию игры. Обстановка тогда не особо располагала к задуманному суициду, и к этой идее Юнги почему-то больше не возвращался.       Было и всякое другое, но в любом случае, после всего пережитого говорящее отражение – одна из самых безобидных вещей, что могут с ним произойти. Даже если оно умеет выходить из зеркала.       – Все годы до этого ты успешно отмалчивался, – бурчит Юнги и берет его за руку.       Обычная рука. Теплая, худая, немного жилистая, с длинными пальцами, маленький шрам от недавнего пореза бумагой на указательном. Вполне человеческая рука, ничего необычного. Идеальная копия его собственной.       – Ты просто невнимательно слушал, – смеется отражение, выбираясь в реальность. – Есть у тебя привычка слышать только то, что ты хочешь слышать.       – Почему тогда я слышу тебя сейчас? И не только, ммм, слышу.       – Потому что сейчас один из тех моментов, когда тебе нужно меня услышать, Юнги. Сейчас это очень важно, – отражение тянет его к себе, ближе, и Юнги не сопротивляется, подаваясь вперед. Он убежден, что никогда не навредит сам себе. Так вот почему те мысли о суициде просто исчезли.Пальцы очень аккуратно придерживают его голову, не давая уйти от зрительного контакта. – Ты привык со всем справляться в одиночку, и я знаю, как тебе страшно довериться кому-то. Но это необходимо, понимаешь? Через страх и сопротивление, чтобы достичь большего и выбраться из той клетки, в которую ты сам себя запер. Ты можешь довериться правильным людям, они всегда останутся на твоей стороне.       – Ты знаешь, что будет дальше, да? – понимает внезапно Юнги и щурится, выискивая малейшие признаки хоть какой-то реакции на лице напротив. Он чувствует себя неожиданно голодным и жадным, будто внутри, в легких, раздувается воздушный шар, грозя вот-вот сломать ребра. Предвкушение чего-то неизвестного. – Ты знаешь, каким будет мое будущее и потому говоришь, что этот момент важен, так ведь? Я могу выбрать подписать этот контракт и получить что-то, чего хочу, даже если ещё не знаю об этом, что-то большее, а могу отказаться, и тогда…что?       Отражение склоняется к нему, скользнув щекой по щеке, и шепчет на ухо, согревая дыханием.       – Если закрыть глаза, то щелчки камер похожи на шум ливня, а мигание вспышек – на разряды молний. Нужно много времени и сил, чтобы суметь оседлать ураган, – у Юнги по спине прокатывается горячая, колючая волна, сбегая вниз по позвоночнику. Теплые губы целуют его в висок и знакомые глаза снова оказываются напротив. – Только тебе не понадобится седлать его, – добавляет отражение так, словно озвучивает очевидное, и его низкий тон вибрирует в груди и горле. – Ты сам – ураган, Юнги. Станешь ураганом. Когда выпустишь наружу всё, что привык держать в себе.       Если взять сантиметровую ленту и измерить их обоих в любом рандомном месте на выбор, Юнги уверен – цифры совпадут до десятой доли миллиметра. Но ему всё равно кажется, что отражение выглядит немного иначе. Будто на нем сильнее навели резкость. Шире, внушительнее, размах плеч больше, разрез глаз чуть острее, волосы чуть темнее, взгляд – тяжелее, жесты – плавнее. От него исходит ощущение молчаливой уверенности и тихой, прирученной ярости, скрытой внутри, полыхающей там, в темноте, неугасимым пламенем.       Вот это он будет видеть, глядя в глаза самому себе?       – Я хочу, – говорит Юнги, ещё не до конца соображая, что имеет в виду, но уже решившись таки открыть рот и сказать “да”. Не важно, чему именно.       – Ты очень жадный ураган, – смеется отражение мягко, безо всякого превосходства.       Зарывается пальцами в его волосы и целует приоткрытый рот с не меньшей жадностью и режущей нежностью, не пытаясь удержать силой.       Правда, Юнги, пожалуй, таки надо удерживать, иначе он просто рухнет на пол у себя в прихожей. Колени подгибаются и он цепляется за чужие плечи. За свои плечи, и это чертовски странно, чертовски безумно и чертовски ломает мозг. Но Юнги чертовски наплевать. Никто никогда не целовал его так.       Не то, чтобы ему не везло с партнерами, – не то, чтобы у него их было особенно много, чтобы организовать хоть более-менее приличную выборку, – но обычно вся взаимная тактильность сводилась к сексу, в том или ином виде. И Юнги понятия зеленого не имел, что ему нравится целоваться. Именно так – глубоко, неспешно, жарко, сладко, до рваного, сбитого дыхания. И чтобы это не заканчивалось.       Ты сам очень боишься себя узнать и предпочитаешь от этого знания бегать.       Юнги не хочет никуда бежать. Он хочет больше изучающих прикосновений под одеждой. Больше тонких пальцев, выводящих узоры на его спине и боках, сжимающих до небольших вмятин, но так бережно, будто он может сломаться. Больше обжигающих выдохов между поцелуями, и больше поцелуев, горящих на теле, тоже. Юнги хочет язык, скользящий по коже с дразнящей медлительностью и низкий, урчащий голос, бормочущий с глухим смешком: “Куда ты так торопишься? Расслабься, маленький шторм, у нас вся ночь впереди. Я не превращусь в тыкву с наступлением полуночи.” Хочет темный, гипнотический взгляд, топящий с головой в неизведанных глубинах, и жгущий, жгущий его насквозь. Как сокровище, как святыню, как единственное свое божество. Жадно. Нежно.       Юнги хочет себя самого. Того, кем может стать, кем собирается стать. Кем обязательно станет. Становится в эту самую минуту.

***

      Утром он выбирается из постели, где проснулся в предсказуемо гордом одиночестве, и шлепает босыми ногами прямиком к зеркалу. Отражение двигается навстречу, такое же растрепанное и немного опухшее после сна, в такой же растянутой футболке, едва прикрывающей бедра. Никаких нарушений законов физики.       – Не превратишься в тыкву, да? – хрипит Юнги. Голос безбожно сел, потому что он стонал полночи, как распоследний актер в дешевом порно, и ему за это не то, чтобы слишком совестно. Не совестно ему нихуя. Щеки теплеют и розовеют от смущения, но взгляда он не отводит. – Ты просто снова оказываешься по ту сторону, как ни в чем ни бывало. А мне тут только и остается, что ломать голову, шиза это, или ещё нет. Или я просто вижу очень реалистичные, очень ебанутые, очень порнографичные сны.       Юнги не привык уделять в сексе внимание собственном удовольствию. Ему важно, чтобы партнёр кончил, а дальше уже как повезет. Да и с прелюдиями особо не задавалось, зачем заморачиваться, если главный смысл – в оргазме. Остальное – бестолковое копошение.       В общем, старые убеждения пришлось порвать и выбросить нахер, потому что у него, кажется, случился лучший секс в жизни, и этого Юнги уже не удастся развидеть обратно. От одной только мысли, куда и как ему засовывали язык, становится жарко, стыдно и очень хочется повторить. Ну и самому заодно научиться.       Отражение смотрит на него молча, мягко и сонно. Юнги прикладывает к зеркалу руку, поглаживая твердую, гладкую поверхность.       – В любом случае, спасибо. Даже если ты мне приснился. Я услышал.       Ладони касается слабый отголосок тепла, как затихающее эхо. Уголки губ едва заметно приподнимаются в намеке на улыбку. В темных глазах он видит мерцание пламени. Того же, что горит внутри него самого.       Юнги пишет Намджуну, что приедет ближе к обеду, готовит себе кофе, распечатывает присланный контракт и собирается в студию. Он ощущает себя странно, будто уже не балансирует на грани, а летит куда-то, не видя дна, и в полете орет от восторга. Легкие переполнены кислородом и голова слегка кружится. Намджун отвечает радостными стикерами с пальцами вверх, Юнги натягивает куртку, берет с тумбочки ключи и замирает у зеркала ещё раз.       – Дальше можно слушать невнимательно? – спрашивает с лукавством и подмигивает. – Я в любом случае буду рад услышать тебя снова.       Он уже шагает в коридор, когда за спиной раздается:       – Не приснился, маленький шторм.       Юнги не останавливается и не оборачивается, выходя из квартиры.       Он знает, что будет дальше.       Он приедет в Хайб, поднимется в студию Намджуна и они подпишут контракт. Юнги напишет для Пак Чимина лирику, которая поднимет трек в топы чартов за первые три дня. Потом повторит то же для Чонгука, Хоупа и кого угодно ещё. Параллельно он будет писать собственную музыку и готовиться к выпуску первого микстейпа, на который уже собрал достаточно материала. Он будет упорен, настойчив и будет очень много работать. И это принесет ему успех.       Чего Юнги не знает, так это того, что всего спустя месяц после подписания контракта, в той же студии Намджун признается в своей давней симпатии и на полном серьезе предложит встречаться. Юнги решит прибить его на месте, но передумает, потому что это, на самом деле, хорошее предложение.       Трек Чимина с его лирикой поднимется в топы за первые три часа после релиза, сделав Юнги восходящей звездой за одну ночь.       Трек для Хоупа и весь альбом Чонгука проделают примерно то же самое, закрепив напротив имени Юнги прозвище "рука Мидаса".       Он выпустит свой первый микстейп через полгода и мир узнает, что талантливый продюсер ещё и дохуя круто зачитывает. Микстейп войдет в топ-10 глобальных чартов и продержится там следующие полгода.       Ещё через шесть недель выйдет его коллаб с Чимином, а сам Чимин, порозовев от соджу и небывалой смелости, полезет целовать его на глазах у обалдевшего Намджуна прямо в ресторане. Юнги не будет против. Намджун тоже.       Спустя год с момента подписания контракта на должность продюсера Хайба, Юнги подпишет ещё один. Как сольный исполнитель.       Его первый концерт состоится на следующий день после этого.

***

      У рэпера и продюсера AgustD есть свои небольшие странности, которые его партнеры, коллеги, команда, друзья, стафф и даже фанаты считают милыми.       На красных дорожках, стоя перед камерами, он всегда прикрывает глаза на полминуты. В эти тридцать секунд на его губах появляется особенная улыбка, словно обращенная куда-то внутрь.       Перед выходом на сцену он ищет хотя бы одно свое отражение. Не важно, в гримерном зеркале с раскаленными лампами, в ростовом в примерочной, в маленьком в коробочке с пудрой, которой пользуются его визажистки, или в темном экране смартфона, своего или чужого. Зацепившись за отражение взглядом, он застывает на пару секунд. Иногда – прикладывает два пальца к губам, будто собирается передать поцелуй, но так и не делает этого.       На каждом интервью он говорит, что придумал свой псевдоним, просто перевернув задом-наперед старый, соло-продюсерский, и добавив к нему первые буквы названия своего родного города. И что эта идея пришла к нему, когда он смотрел в зеркало.       На его концертах на сцене всегда полыхает огонь.              На его первом микрофоне выгравировано “маленький шторм”.       СМИ называют его “ураганом шестой категории”.