Медь и пламя

Каждый раз, когда наступал этот день, Озерный город содрогался ещё до того, как наступало утро. Старые сваи скрипели, будто жаловались — на жизнь, на судьбу, на то, что им приходится держать на своих плечах не дома, а людской страх. Вся архитектура города казалась построенной не из дерева, а из тревоги, которую здесь веками рубили на доски вместо леса. В этот день, один из многих в череде ежегодного ритуала, сложившегося в быту Озерного города с тех пор, как близ Пустоши поселился Дракон, стояла тишина — плотная, тугая, как натянутая на бубен свиная кожа. Пахло тиной, тухлой рыбой и влажными досками — запахом, который въедался в лёгкие так же прочно, как смерть въедалась в память. На помосте стояла девица. Её привели до рассвета, чтобы она не успела понять, что живёт последний раз. Ноги у неё дрожали, как у ягнёнка перед ударом ножа, но не из-за того, что дело близилось к зиме, и воздух сегодня был заметно холоднее, чем обычно.  Девица даже не плакала — слёзы высохли ещё дома, где мать молча вытирала ее лицо, будто омывала покойницу. Толпа сгрудилась вокруг, как чёрные вороны. Никто не говорил. Люди боялись, что любое слово станет поводом, который привлечёт чудовище раньше времени. Берга стояла почти в первом ряду — с холодными глазами и сжатым подбородком. Она смотрела не на девицу. Она смотрела на лица людей. И видела: каждый мысленно благодарил судьбу, что сегодня выбор Дракона пал не на его дочь. И ненавидела всех, кто позволяет себе такие мысли. Глашатай дрожащими пальцами развернул свиток. Шептал. Не читал — именно шептал, стараясь не потревожить воздух громкими словами, будто воздух — зверь, который может укусить. — День подаяния, что установлен ради пакта перемирия с Его Превосходительством Драконом, согласно которому выбранная им девица… отдаётся… — голос его дрожал, точно вот-вот, и глашатай падет наземь от разрыва сердца. Горожане знали: в этот раз выбор пал на его собственную дочь. И оттого этот день был для него особенным: многие говорили - такая честь выпала, гордиться надо! А Берга, слыша их, поджимала губы и сводила брови, и чаще, чем обычно, думала: а что, если следующей буду я?.. Стражники отошли. Быстро. Слишком быстро — словно боялись, что если задержатся хоть на миг, Дракон схватит заодно и их. И тогда город замолчал. По-настоящему. Так, что слышно было, как трещит мокрая доска под ногами. И в это молчание, как рак, вполз странный звук. Едва слышный гул, дребезжание, что нарастал, точно ужас в сердцах горожан Озерного города.  Эта вибрация заставляла их кровь в жилах холодеть еще задолго до того, как их взору открывался тот, чьи крылья порождали ее.  Низкое, безжалостное гудение, от которого содрогнулись сваи, словно внутри них шевельнулись черви, оглушило всех. Озеро задрожало. Его поверхность стала будто кожей живого существа, на которую кладут раскалённое железо. Берга пошатнулась, внезапно внутри почувствовав страх, который заставил побелеть ее костяшки пальцев, хотя с детства она знала: она никогда не будет бояться Дракона. Туман поднялся внезапно — густой, хищный, похожий на дым от горящего мяса. Не утренний. Туман, что рождался от горячего дыхания Дракона, соприкоснувшегося с холодным воздухом города… Берга почувствовала, как холодный страх медленно поднимается по позвоночнику. Но она не отступила.  Она хотела видеть. Хотела знать. Хотела запечатлеть этот момент своим зрением — как доказательство того, что ее мир гниёт в тени всего лишь одного зверя. Гул стал громче. Затем – внезапно раздался всплеск воды, низкий, похожий на удар молота по груди. И из-под тумана выросла чёрная, блестящая, страшная морда. Все горожане мгновенно отвернулись, но не Берга. Она стояла прямо, гордо подняв голову, почти с вызовом посмотрев в его желто-красные глаза с кошачьими зрачками, черными, как обсидианы, что приносили в город для продажи гномы Эребора. Вот он. Дракон. Не чудовище из баллад. Не герой легенды. А плоть. И голод. И разум, что был чернее камней Мории. Его чешуя была цвета запекшейся крови. Огромная пасть — разодранной, зубастой раной. Крылья — как тени от двух проклятий. Он поднялся из воды с тем звуком, с которым поднимается крышка гроба, оставляя после себя запах сырости и смерти. Девица вскрикнула — звук сорвался, как тонкая нить. Дракон повернул к ней голову. Не торопясь. Как хозяин, который выбирает, какую вещь в сундуке забрать сегодня. Он вдохнул. Воздух вокруг него зашипел — будто сам пытался вырваться из его лёгких. Сила и древняя ненависть стояли вокруг него плотным кольцом. Он шагнул на помост. Доски под ним прогнулись и громко скрипнули; и если бы дерево умело молить о пощаде, оно молило бы именно так. Дракон протянул когти — длинные, в два человеческих туловища длинной — и мягко, почти нежно, будто он - не наводящий одним своим видом жуть ящер, а мужчина, забирающий невесту, погладил девицу по голове. Она упала в его лапы с безвольным вздохом, точно кукла. Толпа закрыла лица руками. Лишь Берга смотрела. Смотрела до последнего. Пока Дракон не раскрыл крылья — гигантские, как стены крепости. Пока не нырнул в озеро, увлекая в туман своё право, свою добычу, своё торжество власти - над этой землей, над городом, над его жителями. Пока не взмыл в воздух, и от движений его крыльев озеро едва не покинуло свои берега. Туман сомкнулся. Вода затихла и успокоилась. Тишина вернулась. Но Берга уже была другой. Она пахла пеплом его дыхания, мокрой шерстью своей шубы из чернобурки, что промокла от всплеска воды, и грядущей бедой, которая, ей казалось, должна наступить совсем скоро…