Лабиринт души

Сейчас Арсений не напоминал себя обычно дерзкого, нахального мужика, умеющего найти язвительное словечко для каждого кому нужно. Прямо сейчас он возлежал в спальне на животе с выстраданной дыркой, из которой тонкой струйкой вытекало семя Антона, который, стоя победителем в дверях с превосходством во взгляде, смотрел на это непотребство. Любой, кто знаком с Арсением, точно не назовет его слабаком или женоподобным, нуждающимся в защите. Он сильный по всем параметрам, стойкий в глазах общественности, идеальный — в глазах родителей. И только у Антона он — любимый. Настолько сильно тот его любит, что видит не хрустальной, а железной вазой: упадет — не разобьется, и ценности своей красоты не потеряет. Но лучше не ронять ее, а то вдруг не поднимешь. Лучше не рисковать, — так давным-давно решил Антон. В начале их знакомства Арсений был не вазой, а чашей племенных времен, где из украшений была лишь ручка и являла собой признаком изящества и богатства; просто, но с изюминкой того времени. Но то была тогда, а сейчас… Сегодня они находятся на пике своих отношений, когда все проблемы и недомолвки разрешены, а секреты души давно прекратили таиться и томиться. Пришли к такому не сразу, пробирались сквозь воспитание родителей и воздвигнутые постулаты и рамки общества. Ломали себя и помогали друг другу собраться воедино. Боялись раскрытия и отвержения обществом, и если с первым страхом смогли кое-как разобраться, то со вторым… Может и правда только через тридцать лет выйдут в свет, как увидела Олеся на «натальной карте» Антона? Арсений был чудесным, со своей планетой и жителями в голове, где тараканчики в огромном количестве не носятся туда-сюда, а со всем перфекционизмом расставлены на полочках и выходят по одному в нужные моменты. Антон быстро понял, что их надо не отлавливать и смеяться над ними, а бережно брать на руки и рассматривать усики, лапки да панцирь, и так же аккуратно возвращать обратно. По мнению Антона у большинства людей не было тараканов в голове — только кривая ничем не обусловленная ебанутость, которую неумело пытаются замаскировать под исключительность — у редких находилось по два-три таракана, и только у особенных и нестандартных людей их было много. Антон к собственному сожалению причислял себя к обычным. Может именно поэтому Сережа быстро увидел нутро Арсения и сдружился с ним? Тот ведь тоже с парой тараканов… Антон удивительно быстро даже по нынешним меркам принял свою любовь к мужику. Сложнее оказалось принять тот факт, что в него, возможно, будут вставлять член. Он не мог себе представить, как кто-то может получать от этого наслаждение, но готов был мириться, только чтобы Арсению было хорошо. А Арсений не хотел вставлять член, даже на секунду не представлял себе такого (не в мужика). Вот такие пирожки… Антон, который и видел Арсения чашей, да железной, жесткой и непоколебимой — мужиком, короче, — нежеланно взял на себя роль «девушки». В постели может Антон и вставлял, однако контролировал и руководил всем процессом Арсений. По началу. После наступил период «холода», которого Антон не понимал — что он сделал не так? Пытаясь вернуть внимание Арсения через очередное восхищение его мозгом и креативностью, он словно бы терял себя — на место пацанчика с района пришел бесполезный щенок. Он и сам тогда стал терять уважение к себе. — Прекрати так себя вести, — однажды сказал Серега, вызвав его на разговор. — Ему не подстилка нужна, а полноценный партнер. — Слушай, мы ведь не только трахаемся, чтобы он считал меня подс… — быстро уловив суть диалога Антон не стал юлить и сливаться, но быстро и грубо был перебит старшим товарищем. — Ты гавкаешь, когда он приказывает; говоришь по велению руки; вылизываешь его как одержимый. Ты сейчас натуральная подстилка. Если тебе реально нужен Арс, то покажи себя мужиком, а не… хуесосом. Антон тогда всю ночь размышлял об этом коротком разговоре и не понимал, а где собственно здесь понятие «подстилки»? Разве не так проявляют внимание, заботу и любовь? Следят, чтобы у партнера все было хорошо, стараются развеселить и удовлетворить его желания? Майя учила его именно такому, а не дергать за косички и причинять боль… Антон так и не пришел к какому-либо выводу, просто не понимал смысла слов Сереги (может это потому, что они не такие уж еще и друзья?), но решил поумерить свою одержимость. Антон решил дать Арсу пространство и не навязываться ему, и подождать, как говориться, у моря погоды. (Антон тогда просто не понимал, что это Арс хочет быть «подстилкой»). Время близилось ко второму мотору пилота, а Арс не только охладел к бывшему любовнику, но и кажется стал забывать, что они когда-то вместе спали и абсолютно бессовестно флиртовал с другими при нем. Или, как надеялся Антон, пытался вызвать ревность. Антон не бросился из огня да в полымя, а спокойно и размеренно стал возвращать свое место. Начал с попыток рассмешить и тактильности: прикасался дольше положенного, трогал в недружеских местах (спокойно, без пошлости, просто за лопатки, бедра, волосы и шею). Антон, как посоветовал Серега, решил быть мужиком, но без перегибов: больше не сам подбегал к Арсу по мановению руки, а ждал, когда тот подойдет и скажет что хотел; мог придержать дверь здания и пропустить вперед, но с машиной Арс справлялся уже сам; мог вступать в словесную конфронтацию, если не считал Арса правым (что происходило очень редко). При встрече с другими людьми стоял к Арсу ближе нужного, и порой даже отвечал за него — перетягивал на себя все внимание (что было сложно, ведь в жизни Антон интроверт), но сам всегда смотрел на Арса. Удивительно балансируя между «к любимому человеку нужно относится трепетно» — от Майи — и «ебни, чтоб не спорила» — от общества — он вернул себе место под солнцем. И сразу жить стало легче. Довольно скоро они вновь стали спать, но отдать полностью весь контроль Антон уже не спешил: стал больше прислушиваться, наблюдать, делать мысленные пометки и экспериментировать. Как-то решил того шлепнуть по заднице, пока Арс наездником объежал его, и всего на мгновенье, но уж очень сладко тот простонал. Арс всего на секунду забыл о своей «мужицкости» и показал себя, но этого было достаточно, чтобы следующие три дня избегать Антона. Антон вновь дал ему пространство и время прийти в себя. И вот так через «горячо-холодно» Антон знакомился с Арсом. Было много сложностей, проблем, особенно после первого сезона, когда строгие родители Арсения прочитали обсуждения и комментарии зрителей, и сами вызвали того на разговор на тему «ты нормальный мужик или петух?». После жаркой ночи Арсений, видимо забывшись, сказал: — Я не понимаю, что еще надо моим родителям. Я женился, у меня есть дочь, мои друзья и знакомые выглядят нормально, кто-то имеет свои семьи, все ведут себя адекватно. Как еще им показать, что я… их сын? Антон не знал, что посоветовать, да и Арсу это навряд-ли было нужно (особенно от того, кто живет на этом свете на восемь лет меньше), поэтому он просто прижал его к своей груди и гладил свободной рукой по макушке, проходясь пальцами по острому ежику. Антон считает, что именно после этого одностороннего признания он и увидел Арсения не только крепкой скалой, но и тем, кому нужна защита. И порой защита нужна даже от самых близких. Ничего он, естественно, сделать с родителями Арса не мог, но взял на себя дополнительную заботу о любимом: вместо СВОЕГО любимого черного чая приносил уже его любимый кофе без сахара (и на запоминание такой ерунды ему понадобились года…); перед концертами отводил в дальний-темный угол и обнимал его, зная, как тот каждый раз волнуется перед ними; меньше уточнял и больше просто делал. Забота… Как же оказывается легко ее исполнять, когда в самом сердце пылает. А потом Антон проебался с контактами и «не нужён». Ох как проебался… И к своему удивлению вскрыл неприятную правду об их отношениях, которые оказались не настолько прекрасны, как он думал. Два года, два чертовых года, Арсений думал, что он спит с Ирой и мирился с этим, готов был быть той самой «подстилкой». И был ее, потому что любил. Отчаянно и сильно. Потому что погружался в личность любимого, воздвигал Антона на престол, ставил его цели, увлечения и желания выше своих. Именно таким был, и есть по сей день, Арсений. После расставания он еще больше полугода возвращал Арсения. Не выбивал свое место около него, как это было раньше, а возвращал доверие и любовь. Это не влюбленность, которой все под силу — это любовь, где нужно прокладывать мосты. Проложил. Смог. И ценить любовь Арсения стал еще сильнее, еще больше, еще крепче и пуще. Можно добавить дополнительные синонимы, но и их не хватит. Арсений оказался более прекрасным, чем казалось ранее, и ранимей, чем он видел его. И детские травмы, как показало время, не проходят с возрастом… — Боюсь, что больше я не смогу тебя бросить, — тихо в ночи прошептал Арсений, возлегая на мокрой груди любимого. — И не надо. — Надо, — отчаянно промолвил Арсений. — Надо. Каждый должен уметь уйти и бросить то, что причиняет боль. Но, я больше не уверен, что смогу. Кажется больнее мне будет одному. Поэтому… не бросай меня сам, хорошо? Даже если разлюбишь, даже если общество станет тыкать пальцами, если отменят — оставь меня где-нибудь рядом с собой. Не в качестве любовника, хотя бы друга, — шепнул он последние слова тому на ушко и прижался крепче, чем когда либо. Обычно пример последствий домашнего насилия приводят только на девочках, где они выбирают себе абьюзеров после взросления, как показатель того, что родители их «любили» именно так. И Арсений не девочка, и никогда не хотел быть ею, однако мышление «член вставляют только в девочку» никуда не исчезло. И вот он вроде не девочка, и воспитывали его как будущего жесткого мужика (и это оказалось его первой ролью в жизни, отыгрываемая им больше тридцати лет), однако следовал поговорке «бьет — значит любит». И он тот, кого бьют. Поэтому и терпел несуществующую измену два года. Арсений, вырвавшись из насилия после правды о театре, отправился в самостоятельное плаванье в Питер. Оказалось, быть самостоятельным не так уж и легко не только тем, кто рос под жестким контролем, но и… обычным? Как он признавался Антону: он ходил как неприкаянный вокруг людей, пока не наткнулся на Сережу. Сережа, что логично, его «отцом» не был, но имел схожую энергетику и быстро растущий авторитет в глазах Арсения (даром, что имена одинаковы). Сережа, тоже чисто интуитивно, быстро взял Арсения под свой контроль. А тому и дышать стало легче. Ведь именно так и бывает, что дети-насилия воспринимают боль как внимание, контроль — как заботу, страх — стабильность, а подчинение — безопасность. Интересно, а стокгольмский синдром применим к родителям?.. (Честности ради, в молодости пару раз Сережа все-таки проходился ремнем по заднице Арсения, справедливо считая, что тот заслужил). Антон, не зная, что делать с внезапно открывшейся правдой, поначалу неловко предложил Арсу сходить к психологу, но тот лишь одарил его взглядом в духе «ты долбаёб», и тема была закрыта. Тогда Антон попытался разобраться сам: начал читать психологические статьи, искать советы о том, как помочь таким уже взрослым «детям», выросшим на ремне и подавлении. Но почти везде натыкался на одно и то же — после тридцати мозг человека меняется редко, тяжело и со скрипом, и старые установки держатся особенно крепко. Что делать с этим Антон откровенно не знал, но понимал, что развилок у него не много, а откровенно — три: первый, где он берет на себя роль абьюзера и колотит Арсения за каждое неверное слово и движение; два — они расходятся, потому что не смогли найти компромисс; и третий вариант как самый оптимальный — обратиться к Сереже (тот ведь как-то сохранил дружбу с Арсением после многолетнего контроля). — Все эти психологи — хуйня полная, — как обычно завел Сережа. — Есть официальное научное обоснование, что детские травмы имеют сил… — Я тебе про Ивана, а ты мне про Ерему: я не говорил, что психология вещь несуществующая, а то что все психологи занимаются лишь откачкой денег, чтобы в конце сеанса сказать — «да, детей не должны бить». Понятное дело, что не должны, но каждый человек мог бы сам себя вылечить, если бы ему хватило мозгов или желания. В случае Арсения — именно желания, — буднично пожал тот плечами. — Для тебя это удивление? — Ну, честно говоря — да. Ему ведь приносит это дискомфорт. — А вот это нихера подобного, — покачал Сережа пальцем. — Дискомфорт, а конкретно жесткий стресс, ему приносит самостоятельность. Намного легче двигаться, когда за тебя уже протоптали дорогу в сугробах. — А мне казалось ему так удобнее… — Ну конечно, ага. Он и бегать то начал, чтобы хотя бы временно как-то груз ответственности скинуть с плеч. Не понимаю, как ты этого не заметил. — Так… а мне что делать? Бить его я не хочу — я его люблю. — Расходись, — вновь пожал плечами Сережа. По мнению Антона, Сереже сейчас не хватало бокала виски и сигары на этом черном кожаном диване — смотрелся бы просто идеально. — И этого я тем более не хочу. — А чего ты тогда хочешь?! — раздраженно прикрикнул тот, устав от хождения по кругу. — То, ты не знаешь, то не хочешь, то не можешь! Немощный какой-то! Как только он обратил на тебя внимание?.. — Я к нему бережно относился, на руках носил, по тому и посмотрел. Вот этого он хочет, а насилия — нет. Это я знаю. — Да, здесь ты действительно прав; я про бережное отношение, а не то, что я ошибся в своих словах, — сделав глоток энергетика тот словно бы собирал мужество, и сказал: — Вариант есть, но подходит он не всем… Не факт, что ты потянешь такую лямку. - Ты про что? — О БДСМ слышал? — Пятьдесят оттенков серого, что ли? Решил из меня мистера Грея сделать? — хохотнул Антон, и осекся, заметив прищур старшего коллеги. — Да, как вариант. Нормальных книг ты не найдешь, в специализированные клубы тебя не пустят — разве что в те, где всем плевать на безопасность и лишь бы плеткой помахать, — а вот подборку фильмов я тебе сделаю. В некоторых будут встречаться плетки да наручники, но акцент в первую очередь на психологию. Посмотришь, проанализируешь, примеришь облик на себя и Арса. В общем, мальчик ты не маленький, разберешься. И на следующий день Сергей Борисович выполнил обещание — отправил подборку фильмов. В большинстве из них не было и намека на БДСМ, лишь забота через контроль. О том, как некоторые люди находят свободу в ограничении, как раскрываются в подавлении. И по сей день больше всего остального запомнился французский фильм двухтысячного года — «Дело вкуса». Смысл названия фильма пришло лишь спустя два года и пять раз его пересмотра. И после стало понятно, почему именно эта картина так ему запала — она идеально подходит Арсению. Антон словно заново знакомился с Арсом и учился его понимать. Даже не так — учился быть таким, каким его желал видеть Арсений. Антон слишком его любил, и потому снёс в себе ненужную гордыню и возвел Арсения на пьедестал. Антон и по сей день не до конца разобрался в дебрях и лабиринтах души Арсения, но точно знает, когда стоит просто посмеяться над его дурачествами, когда мягко пожурить ребячество, а когда строго выпороть. Антон и не подозревал, что ему будет так нравиться порка…