Интригующие письма и запретные связи

Императорская столовая была погружена в уютные сумерки. Пахло жареным мясом, дорогим вином и лаком для мебели. Император Николай I, величественный и прямой, как штык, с аппетитом ужинал, изредка бросая взгляды на своего гостя. Василий Жуковский сидел напротив, вертел в пальцах вилку и старался не смотреть на руки царя, а они были у Николая большие, сильные, с широкими ладонями. Совсем как у того человека на портретах... Того, кто писал эти письма. — Итак, Василий Андреевич, — голос Николая вернул его к действительности. — Вы считаете, что великим княжнам пора начинать изучение европейской литературы? Не рано? «Я научу тебя не бояться, мой стыдливый царь...» — пронеслось в голове у Жуковского. — Что? Ах, да! Литература! — Жуковский вздрогнул и чуть не опрокинул бокал. — То есть, нет, не рано! Вполне... своевременно. Как Тильзитский мир... то есть, я хочу сказать, как «Илиада»! Николай поднял бровь, но промолчал. Он отрезал кусок ростбифа. — Погода сегодня отвратительная. Сырая. Напоминает осень в Петергофе. «Мы бы грелись в объятиях друг друга...» — вспомнил Василий строчку из письма с острова Святой Елены. Мысленно он представил двух императоров, Александра и Наполеона, в промозглую погоду в Петергоф в объятьях друг друга... и почувствовал, как горит лицо. — Да, сырость... проникающая, — пролепетал он, с тоской глядя на свою тарелку. — Прямо как... как духи, которыми он надушился в ссылке. Наступила пауза. Николай перестал жевать. — Кто надушился, Василий Андреевич? Жуковский понял, что говорит вслух. Ледяная волна ужаса окатила его. — Я хотел сказать... Пушкин! Да, Пушкин иногда любит использовать в стихах... парфюмерные метафоры. Пронизывающие. Совершенно неприличные! Николай отпил вина, его взгляд стал внимательным, изучающим. — Ваш протеже, кажется, снова в ударе. Говорят, работает над чем-то грандиозным. Надеюсь, это не очередная «Гавриилиада»? «Он называл его «мой милый тиран»!» — кричало в мозгу у Жуковского. Он представил, как Пушкин пишет поэму «Наполеон и Александр, или Любовь на руинах Европы», и ему стало дурно. — Нет, Ваше Величество! Он... он собирает материалы о войне 1812 года. Сугубо патриотические. Много... архивной пыли. — Пыль, — медленно произнес Николай. Его рука с бокалом опустилась на стол, а пальцы, сильные и уверенные, лежали совсем рядом с рукой Жуковского. — Пыль истории. Вы сегодня уже упоминали. Василий замер, завороженный глядя на эту руку. Он видел не руку Николая, а смуглую руку корсиканца, нежно скользящую по затылку Александра, развязывающую шейный платок... Николай, же видя бледность и странную отрешенность поэта, нахмурился. Он счел это признаком нездоровья или сильного расстройства. С обычной для него солдатской прямотой он протянул руку и положил свою ладонь поверх руки Жуковского в жесте, который должен был стать утешительным. — Вы что-то не в себе, Василий Андреевич. Не переутомились ли в архивах? Прикосновение было теплым, тяжёлым, успокаивающим, но для разгоряченного сознания поэта оно стало электрическим разрядом. Он дёрнулся так резко, что отодвинул стул с оглушительным скрежетом. — Ваше Величество! Помилуйте! Я... я совершенно здоров! Николай медленно убрал руку. Его лицо выражало полное и совершенное недоумение. Он смотрел на Василия, будто видел его впервые. — Вижу, что здоровы, — сухо произнес он. — Более чем. Похоже, архивный воздух действует на вас возбуждающе, Василий Андреевич. Может, стоит прописать вам прогулки на свежем воздухе? Под строгим присмотром. Жуковский, пунцовый до корней волн, бормотал что-то невнятное о сквозняках, мигренях и внезапных головокружениях. Он был готов провалиться сквозь землю. В ушах у него звенел смех Пушкина, а перед глазами стояло насмешливое лицо Наполеона, будто говорящее: «Вот видишь, мой стыдливый поэт, даже твой железный царь может смутить тебя одним прикосновением. Мир полон романтики, если знать, где искать». Ужин был безнадежно испорчен.

***

В своих покоях, запершись на все замки, Василий Жуковский дрожащей рукой достал из потайного кармана письма, которые успел прихватить собой перед выходом из архива. Каждое слово обжигало, но он не мог остановиться. Это было похоже на наркотик.

***

Письмо Наполеона. 1810 год. «...Вы жалуетесь на холодность Императрицы Елизаветы? Мой бедный Алекс. Вы ещё удивляетесь? Она – идеальная статуя, поставленная на трон для благопристойности. Она изменяет вам с вашим же лучшим другом, этот факт известен всему свету, и вы делаете вид, что не замечаете. Почему? Потому что это удобно? Или потому, что ее холодность служит вам оправданием? Она не умеет быть женой, потому что вы не хотите, чтобы она ею была. Вы позволяете ей это, потому что это освобождает вас от груза супружеского долга. Но что скрывается за этой свободой, мой царь? Пустота? Или то, о чем мы с вами шепчемся в наших письмах? Вы прячетесь за ее спиной, как за ширмой. Это недостойно вас. Будьте мужчиной. Если уж быть изменником, то будьте им с гордо поднятой головой, а не с лицом святого грешника».

***

Жуковский ахнул. Цинизм Бонапарта был сокрушительным. Он отложил письмо и с еще большим ужасом взял следующий лист – черновой набросок, несомненно, рукой Александра.

***

Письмо Александра. Черновик. «...Ты прав. Я – изменник. Но не так, как ты думаешь. Я изменяю ей не с женщинами, коих, поверь, было бы проще объяснить. Я изменяю ей с тобой. С этими письмами. С мыслями о тебе. Я изменяю своей роли «благословенного монарха», позволяя тебе, исчадию ада и своему антиподу, властвовать над моим разумом. Я изменяю всей Европе, ведя с тобой эту дьявольскую переписку, пока наши армии готовятся снова сойтись в бою. Да, она мне изменяет. Но я – больший изменник. И в этом моем падении есть горькая, порочная сладость, которой ты меня научил...»

***

Василий отшвырнул оба листа. Они жгли ему пальцы. Он схватился за голову. Мир переворачивался с ног на голову. Нежные, язвительные, откровенно эротические признания между двумя титанами, которые должны были разорвать друг друга... Это было слишком. Вдруг – тихий, но настойчивый стук в дверь. Жуковский вздрогнул, как преступник. Он лихорадочно схватил все письма и сунул их под матрас кровати. — Кто там? — его голос сорвался на фальцет. — От Его Величества, Василий Андреевич, — послышался голос адъютанта. — Государь, видя ваше расстройство за ужином, повелел доставить вам мороженого для поднятия духа. Сердце Жуковского бешено заколотилось. Николай... прислал мороженое. Эта забота, внезапная и трогательная, была так несвойственна суровому императору. Василий осторожно открыл дверь. Адъютант с почтительным поклоном вручил ему серебряное блюдечко с шариком ванильного мороженого, украшенного ягодами. Заперев дверь, поэт сел на кровать и смотрел на десерт, как на загадку. Мороженое... Сладкое холодное лакомство блаженством растеклось во рту и... он вспомнил. Мороженое было любимым лакомством покойного императора Александра. Мысли понеслись вихрем. Непрошеная забота Николая. Его тяжелая рука на своей. Пристальный, изучающий взгляд за ужином. Вспомнились строчки из письма: «Будь моя воля, я бы потребовал в залог мира не руку вашей сестры Екатерины, а вашу собственную персону». И тут разворошенное воображение Василия нарисовало ему новую безумную картину. Николай прислал мороженое, любимый десерт Александра, тому, кто сейчас копался в самых сокровенных тайнах его брата. Это был жест, полный странного символизма от судьбы. Жуковский снова медленно поднес ко рту ложку с тающим кремом. Холод сладости обжег нёбо. Он закрыл глаза, и перед ним встали два образа: Александр с его меланхоличной улыбкой, и Наполеон, сжимающий его плечо. Потом этот образ сменился другим: суровое, волевое лицо Николая и сильная рука на его, поэта, плече. Он провёл страшную и неизбежную параллель. Александр и Наполеон. Жуковский и Николай. Две пары, разделенные временем, но связанные нитями запретного влечения, власти и невысказанных чувств. Он доел мороженое до дна, но в горле продолжал стоять холодный ком. Василию казалось, что он играет с огнем, и что о некоторых тайнах лучше никогда не знать.