Интригующие письма и запретные связи

Жуковский, все еще дрожа после разговора с императором, медленно открыл дверь в свои покои, мечтая лишь об уединении и бокале вина. Однако картина, предстающая перед ним, заставила его замереть. В центре комнаты, на его же собственном вольтеровском кресле, сидел Пушкин. Его руки были заломлены за спину и туго перевязаны тонким шарфом, который Василий тут же узнал — из личной коллекции графа. Перед ним, заложив руки за спину и меряя шагами комнату, ходил сам Бенкендорф. Его мундир был расстегнут, волосы слегка растрепаны, а на лице застыла смесь ярости, торжества и крайнего раздражения. — Наконец-то! — прошипел Бенкендорф, увидев Жуковского. — Ваш сообщник, — он язвительно кивнул на Пушкина, — оказался не так крепок в молчании, как в стихосложении. Пушкин, ни капли не смущенный своим положением, встретил Жуковского сияющей улыбкой. — Василий! Прелесть моя! Объясни этому верному псу Его Величества, что связывать национальное достояние шарфом, пахнущим фиалками — дурной тон! Он ещё утверждает, что у меня дурные манеры! — Заткнитесь, Пушкин! — рявкнул Бенкендорф, останавливаясь. — Он признался, Василий Андреевич. Не напрямую, конечно, но его болтовня была красноречивее любой исповеди. Весь ваш идиотский спор был из-за писем. Неких очень важных писем. И я намерен их увидеть. Сейчас же. Жуковский закрыл глаза, чувствуя, как последние силы покидают его. Ложь Николаю была одной вещью, но сейчас, со связанным Пушкиным и озлобленным Бенкендорфом, отнекиваться было бесполезно. Это могло кончиться настоящим арестом и обыском, в ходе которого найдут не только письма... — Отпустите его, Александр Христофорович, — тихо сказал Жуковский. — И я покажу вам одно письмо. Только одно. Чтобы вы поняли. Бенкендорф смерил его строгим взглядом, затем, фыркнув, грубо развязал шарф. Пушкин тут же вскочил, потирая запястья. — Ах, какая нежность! Я так и знал, что в глубине души вы сентиментальны, граф! Этот шарф я теперь сохраню как любовный трофей! — Еще одно слово, и я свяжу вас своей портупеей, — сквозь зубы процедил Бенкендорф. Жуковский, с тяжелым сердцем, достал злополучный томик Карамзина, и уже оттуда одно письмо, что показался ему наименее опасным, и протянул Бенкендорфу. Тот схватил его с жадностью. Его глаза побежали по строчкам, и по мере чтения, его лицо начало меняться. Гнев сменился изумлением, изумление — недоверием, а затем — абсолютным, леденящим шоком. Он читал вслух, и его голос срывался на шепот.

***

Письмо Наполеона. Март 1815 года. «...Ты думаешь, что все кончено, мой нерешительный царь? Ты прячешься в своем Зимнем дворце за спинами министров и парадами, как за ширмой, но я вернусь. Я вырвусь с этого проклятого острова, как вырывался из всех ловушек, что ты и твои союзники пытались мне поставить. И когда я вернусь, первым делом я приеду не в Париж, а в Петербург. Прямо в твои покои. Сниму с тебя этот дурацкий мундир, всю твою царственность, и доберусь, наконец, до сути. До стыдливого, страстного человека, что прячется внутри. Я научу тебя не колебаться. Я возьму твою нерешительность в свои руки, как беру шпагу, и сломаю ее о колено. Мы будем править вместе, но не как союзники на карте, а как любовники в одной постели. Ты будешь моим восточным сокровищем, а я — твоей карой. И я лично, мой милый Алекс, разберусь с каждым твоим сомнением. Выжгу их поцелуями. Я докажу тебе, что сила — не в том, чтобы отдавать приказы, а в том, чтобы, наконец, позволить себе подчиниться той страсти, что мы оба чувствуем...»

***

Бенкендорф не дочитал. Его рука дрожала. Он опустил лист и уставился на Жуковского широко раскрытыми глазами. — Это... — его голос был хриплым. — Этот почерк... и стиль... Это Бонапарт. К государю Александру Павловичу? Этого... не может быть... Пушкин, сияя, подскочил к нему. — Ну что, Ваше Сиятельство? Все еще хотите конфисковать мою «личную переписку»? Интересно, как наш государь отнесется к тому, что его шеф жандармов изучает интимную переписку его покойного брата с врагом отечества? Бенкендорф был бледен, как полотно. Он смотрел на письмо, словно держал в руках раскаленный уголь. В его голове явно проносились картины того, что описывал Наполеон. Он видел это: два императора, но не на поле боя, а в покоях... Властные руки корсиканца на теле русского царя... Шепот на французском... — Но... зачем вам это? — наконец выдохнул он, обращаясь к Жуковскому. — Зачем хранить эту... эту чудовищную крамолу? — Крамолу? — Пушкин не дал Жуковскому ответить. — Это история, граф! Самая настоящая! Это страсть, которая двигала армиями! Это... поэзия! Бенкендорф медленно поднял на него взгляд. Шок в его глазах начал сменяться чем-то другим. Чем-то более темным и личным. — Поэзия... — он перевел взгляд на Жуковского. — И вы... вы читали это. Всё это. Вы знали. В его тоне прозвучала странная нота — не столько осуждения, сколько... ревности? Он смотрел на Жуковского, который стоял, опустив глаза, и, возможно, впервые представлял его не как придворного поэта, а как человека, прикоснувшегося к самой сокровенной тайне двух великих мужчин. Тайне, полной огня и власти. — Что же вы такое, Василий Андреевич? — тихо спросил Бенкендорф. — Хранитель грехов императоров? Пушкин, уловив напряжение, снова встрял. — О, он хранит много чего! Может, и у вас, граф, есть какие-нибудь страстные секреты? Может даже черновики? Мы могли бы устроить литературный вечер... Бенкендорф резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь. — Молчите! — Он сунул письмо обратно в руки Жуковскому, как будто оно жгло ему пальцы. — Я... я ничего не видел. Меня сегодня здесь не было. И если эта... эта похабность когда-нибудь всплывет... я лично позабочусь, чтобы вас обоих сослали туда, где даже тараканы не смогут прочесть ваши стихи. С этими словами он, не глядя ни на кого, вылетел из комнаты, хлопнув дверью. Пушкин разразился счастливым смехом. — Видал, Василий? Он сломался! Сам начальник Третьего отделения был сражен наповал любовными письмами Наполеона! О, это лучше, чем любая поэма! Но Жуковский не смеялся. Он смотрел на дверь, за которой скрылся Бенкендорф, на письмо в своей руке и понимал, что теперь в их опасной игре появился новый, совершенно непредсказуемый игрок. Игра стала еще опаснее. И от этого по спине пробежал не только холодок страха, но и странный, запретный трепет.

***

После ухода Бенкендорфа в покоях Жуковского повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь довольным посвистыванием Пушкина. Василий молча подошел к буфету, достал графин с вишневой наливкой, налил полный стакан и выпил его залпом, не моргнув глазом. — Василий Андреевич! — воскликнул Пушкин. — Это же не квас! Давай сюда, я присоединюсь! — Молчи, — тихо, но с такой железной интонацией сказал Жуковский, что Пушкин мгновенно притих. Василий Андреевич был явно не в себе. Он подошел к полке, и запретный том Карамзина снова оказался в его руках. Василий с отвращением швырнул его на стол. Пыль столбом взвилась в воздух. — Из-за этой проклятой книги... — он налил еще один стакан и снова опрокинул его в себя. — Из-за нее меня чуть не объявили влюбленным в покойного императора, ты чуть не подрался с шефом жандармов, а теперь он... он все знает! — Но он же сбежал, как ошпаренный! — попытался пошутить Пушкин. — Он сбежал сегодня! А завтра передумает! Нет, с этим надо кончать. Сейчас же, — Жуковский, уже изрядно опьянённый, с отчаянной решимостью начал листать книгу, выдергивая оттуда спрятанные письма. — Надо их сжечь. Сжечь и забыть, как страшный сон. — Что?! — взвыл Пушкин. — Да ты с ума сошел! Это же история! — Это самоубийство! — парировал Жуковский, его слова слегка заплетались. Он торопливо вытаскивал листы и складывая их в стопку. В его движениях была пьяная неуклюжесть. Один лист, сложенный вдвое, выскользнул из его дрожащих пальцев и упал на пол, развернувшись. Пушкин наклонился, чтобы поднять его. — Осторожнее, ради Бога! Это же... Он замер, смотря на лист. Его глаза округлились. Затем на его лице расплылась медленная, восторженная улыбка. — О-хо-хо... — прошептал он с благоговейным ужасом. — Вот это да... Бонапарт был не только полководцем, стихотворцем и соблазнителем, но и... художником! Жуковский, хмурясь, посмотрел на него, потом перевел взгляд на лист. И ахнул. Это было не просто письмо. В верхней части листа был тот самый знакомый острый, энергичный почерк Наполеона.

***

«...Ты жалуешься на одиночество в своей огромной постели в Зимнем? Я представляю тебя там, среди этих шелков и парчи. Ты лежишь на спине, твои светлые волосы разметались по подушке, а взгляд... твой взгляд полон той самой нерешительности, что сводит меня с ума. Я бы подошел, положил руку тебе на грудь, где бьется твое сердце и...»

***

Но главным был не текст. Сбоку чернилами другого оттенка, был нарисован набросок. Схематичный, но удивительно выразительный и откровенный. Две мужские фигуры. Одна, более рослая и тонкая, с узнаваемыми чертами Александра, откинулась на ложе. Друга, коренастая, со знаменитым профилем Наполеона, склонилась над ним, меж его бёдер. Их позы не оставляли сомнений в характере интимной близости. Рисунок был исполнен с такой страстью и уверенностью линий, что не оставалось сомнений — его автор мысленно возвращался к этому сценарию снова и снова. — Господи... помилуй... — прошептал Жуковский, хватая себя за голову. Его хмель моментально испарился, сменившись леденящим ужасом. — Это уже не письмо. Это... доказательство. Улика. Пушкин наоборот пришел в неистовый восторг. Он поднес рисунок к свече, изучая каждую линию. — Да он гений! Абсолютный гений! Смотри, Василий, как передан поворот головы Александра! Эта смесь стыда и наслаждения! А Бонапарт... он смотрит на него, как на завоеванную столицу! Это шедевр! Это... — Это виселица для нас обоих! — перебил его Жуковский и выхватил листок из рук Пушкина. Он скомкал его, готовый швырнуть в камин, но его рука замерла в воздухе. Он не мог. Это была история. Порочная, шокирующая, но история. В дверь снова постучали. Легко, почти нежно. Оба замерли, глядя друг на друга с одинаковым выражением паники. В руках у Жуковского был скомканный, чудовищный секрет всей европейской политики. На столе лежала стопка других, не менее опасных писем,а в воздухе витал сладковатый запах вишневой наливки. — Кто там? — сипло спросил Пушкин. Голос за дверью был тихим и вежливым, но от этого не менее страшным. — Это я.

***

— Я забыл свой шарф. Взгляд Пушкина упал на шелковый шарф, валявшийся на полу. Взгляд Жуковского — на скомканный рисунок в его руке. Мир сузился до размеров комка бумаги, от которого теперь зависела не только их судьба, но, возможно, покой всей Империи. Секунда, длилась вечность. Жуковский, с комком ужаса в горле и скомканным рисунком в руке, метнул умоляющий взгляд на Пушкина. Тот, с обычною своею находчивостью, в один прыжок оказался у двери, прислонился к косяку и принял томную позу. — Входите, Александр Христофорович, — сладостно пропел он, — дверь не заперта! Как раз вспоминали вас и ваш изысканный вкус в аксессуарах! Дверь медленно отворилась. На пороге стоял Бенкендорф. Он был бледен, но собран. Его взгляд сразу же упал на шарф, небрежно брошенный Пушкиным на спинку стула. — Я... за своим, — сухо произнес он, не двигаясь с места. Его глаза, как у опытного сыщика, скользнули по комнате: остановились на стопке писем на столе, на графине с наливкой, на растерянном лице Жуковского и на его правой руке, судорожно сжимавшей какой-то бумажный комок. — А, шарф! — воскликнул Пушкин, подхватывая его и размахивая им, как знаменем. — Вот он! Пропитан ароматом нашей дружбы и... вишневой наливки. Забирайте, он ваш. Хотя, — он сделал паузу, кокетливо прищурившись, — он так хорошо смотрелся на мне... Бенкендорф проигнорировал его флирт. Он шагнул к Жуковскому. — Что у вас в руке, Василий Андреевич? Очередное письмо? — спросил он тихо, но так, что по спине Жуковского пробежали мурашки. — Вы выглядите так, будто держите за хвост гремучую змею. — Нет! — выдохнул Жуковский, пытаясь сунуть комок в карман. — в это раз это точно черновик моей неудачной баллады! — Неудачной? — Пушкин подскочил к ним. — Василий, да как ты смеешь! Это же твой шедевр! «К моему... э-э-э... тирану»! Покажи графу! Он ценитель! — Пушкин, замолчи! — Бенкендорф и Жуковский взревели одновременно, но было поздно. Пушкин, с ловкостью фокусника, выхватил злополучный комок из ослабевшей руки Жуковского и с торжествующим видом развернул его перед лицом графа. — Взгляните, Александр Христофорович! На анатомию власти! На поэзию в чистом виде! Наступила мертвая тишина. Бенкендорф смотрел на рисунок. Сначала с непониманием, потом с растущим ужасом. Он узнал профиль. Оба профиля. Его глаза вышли из орбит. Он прочел несколько строк текста... и ахнул, словно получил удар в солнечное сплетение. Он отшатнулся, его рука инстинктивно потянулась к эфесу шпаги, которой при нем не было. — Это... пасквиль! Кошмарный пасквиль! Если раньше это были письма, при чтении которых главную роль играло их воображение, то теперь доказательство запретное связи маячило у них прямо перед носом. — Пасквиль? — возмутился Пушкин. — Это самое настоящее любовное послание, Ваше Сиятельство! Гораздо более искреннее, чем все эти дипломатические ноты, которые вы читаете! Посмотрите, с какой страстью нарисована линия спины! Какая нежность в жесте! Бенкендорф вырвал листок из рук Пушкина. Его пальцы дрожали. — Молчать! Вы оба... вы оба безумцы! Хранить такое... Это ведь... если станет известно... — Он не мог подобрать слов. Последствия были слишком чудовищны. Скандал, который мог подорвать сами основы самодержавия. Тень на вечную память покойного императора. Насмешка над историей. Он смотрел на Жуковского, и в его глазах читался немой вопрос: «И вы это видели? Вы это читали?» Жуковский, под действием шока, вина и всеобщего абсурда, вдруг обрел какую-то отчаянную смелость. Он выпрямился. — Да, Александр Христофорович, — тихо сказал он. — Я это видел. Мы оба видели. И теперь вы тоже. Поздравляю. Вы стали хранителем самой опасной тайны империи, а возможно и всей Европы. Что вы намерены делать теперь? Арестовать нас? Или... присоединиться к нашему литературному кружку? Бенкендорф застыл. Он метался между яростью, долгом и шокирующим, порочным любопытством, которое заставляло его снова и снова бросать взгляд на рисунок. Мысль о том, что где-то есть еще такие же письма, возможно более откровенные, была одновременно ужасающей и магически притягательной. — Что я намерен делать? — он с силой скомкал рисунок, но не выбросил, а зажал в кулаке. — Я намерен... я намерен подумать, а вы... — его взгляд перевелся с Жуковского на Пушкина, — вы не сделаете ни шагу из этой комнаты. И не издадите ни звука. Если эта мерзость станет известна... вам не поможет ни Бог, ни царь. С этими словами он, не глядя ни на кого, схватил со стула свой шарф, сжал в другой руке злополучный рисунок и, пошатываясь, вышел из комнаты, оставив за собой запах лаванды, вишневой наливки и витающий в воздухе запах грандиозного скандала. Пушкин присвистнул. — Ну, Василий, поздравляю. Теперь у начальника Третьего отделения в личной коллекции есть порнографический набросок работы Бонапарта. Как ты думаешь, он его в рамочку оформит или в служебный сейф спрячет? Жуковский не ответил. Он медленно опустился на стул, спрятал лицо в ладонях и тихо, безнадежно простонал: — Мы все умрем.