Интригующие письма и запретные связи

Жажда скандальных откровений витала в душном воздухе личных покоев Жуковского. Пушкин, не в силах усидеть на месте, начал лихорадочно перебирать стопку имеющихся писем, пока не извлек еще один лист. — О! А это что у нас тут? — воскликнул он, и его глаза загорелись азартом охотника, нашедшего дичь. — Бонапарт в гневе! Это же чистое золото! Бенкендорф, все еще находящийся под впечатлением от предыдущего письма, насторожился. — Пушкин, дайте сюда. — Ни за что, мой дорогой граф! Это надо прочитать с чувством, с толком, с расстановкой! — Пушкин отскочил к камину и, победно взглянув на обоих, начал читать с присущим ему театральным пафосом.

***

Письмо Наполеона. 1809 год. «...Твое лицемерие поражает, Алекс. Ты пишешь мне о возвышенных чувствах, а твои подчиненные тем временем творят, что хотят. Ты знаешь, о ком я? О том твоем красавчике-кавалеристе, что входит в твою свиту. С наглыми глазами и высокомерно задранным подбородком, что вечно вертится вокруг тебя, как оса. Он, я слышал, уже успел прославиться в Вене как неотразимый соблазнитель. И вот до меня дошли слухи, что этот щеголь, этот... Бенкендорф, пока ты изображал из себя моего друга в Тильзите, под шумок увез из-под моего носа одну мою парижскую... знакомую. Да не просто увез, а жениться на ней пообещал! Оба исчезли, как в воду канули. Я, конечно, нашёл ей замену, но принцип, Алекс, принцип! Мне нужна была эта женщина! Держи своих цепных псов на привязи, или я пришлю тебе счет за моральный ущерб, и он будет выплачен не золотом, а кровью этого франта...»

***

Пушкин не успел дочитать до конца. Бенкендорф, слушавший с нарастающим ужасом, вскочил с места. Его лицо, обычно бледное, залилось густым румянцем. — Это ложь! Пасквиль! — зарычал он и бросился на Пушкина, пытаясь вырвать письмо. — Ага! Попался, Казанова! — взвизгнул Пушкин с восторгом и, ловко увернувшись, пустился бегать вокруг стола. — Не догоните! Теперь я знаю больше о вашем тёмном прошлом! — Пушкин, немедленно прекрати! — Жуковский вскочил, хватаясь за сердце. Но было поздно. Бенкендорф, ослепленный яростью и стыдом, настиг поэта у дивана. Он схватил его за плечи, оба, не удержав равновесия, с грохотом повалились на пол. Граф оказался сверху, его руки все еще сжимали пушкинские плечи, их лица были в паре сантиметров друг от друга. Дыхание перехватило у обоих. Пушкин замер. Его насмешливый смех застрял в горле. Он смотрел в гневные, но полные смущенные глаза графа, чувствовал на себе его вес и жар, и его рука, поднятая в жесте защиты, сама легла ему на грудь. Сквозь тонкую ткань рубашки он почувствовал бешеный, учащенный стук его сердца. В этот момент Жуковский, собрав остатки самообладания, подошел и ловко выхватил письмо из ослабевшей руки Пушкина. — Довольно! — сказал он властно и, отойдя в сторону, дочитал письмо до конца, бормоча себе под нос. Затем он поднял взгляд на Бенкендорфа, все еще распластанного на Пушкине. — Так вот оно что, — тихо произнес Василий Андреевич. — Вы, Александр Христофорович, в молодости были тем еще... дамским угодником. И, судя по ярости Бонапарта, весьма успешным. Женщины вам не отказывали. Интересно, куда же вы дели ту самую... парижскую знакомую? Пушкин, лежа под графом, нашел в себе силы для новой шпильки. Ревность, острая и неожиданная, сама натолкнула его на дерзость. — Да, граф, не тяните! Где вы прячете несчастную француженку? В своем имении? Или, может, в одной из квартир Третьего отделения? Или... — он приподнял бровь, — вы ее, как мы — засунули в «Историю государства Российского»? Бенкендорф с силой оттолкнулся от поэта и встал на ноги, отряхиваясь с видом оскорбленного достоинства. Но его уши горели. — Чушь собачья! — проворчал он. — Эта... особа благополучно вернулась в Париж через полгода, разочаровавшись в русских мужчинах. И хватит об этом. Не смотрите на меня так, Пушкин, будто я вам изменял. Александр Сергеевич медленно поднялся с пола, поправил сбившиюся одежда и лукаво улыбнулся. — Кто знает, кто знает, граф... Может, в другой жизни я бы и составил ей конкуренцию. Ваше сердцебиение, когда вы на мне лежали... было весьма красноречивым. Бенкендорф, не найдя что ответить, фыркнул и отвернулся, подходя к буфету, чтобы налить себе вина. Рука у него слегка дрожала. Пушкин, поймав на себе задумчивый и немного испуганный взгляд Жуковского, лишь развел руками, как бы говоря: «Он теперь тоже в нашей компании грешников».

***

Спустя несколько дней. Утро было тихим и ясным. Солнечные лучи робко пробивались сквозь шторы, золотя пылинки, танцующие в воздухе. Василий Жуковский проснулся с ощущением, будто пережил долгую и изматывающую болезнь. В голове стоял густой туман, виски пульсировали, а в ногах чувствовалась приятная, хоть и утомительная, тяжесть. Он с трудом припомнил вчерашний вечер: Бенкендорф, Пушкин, письма... Но детали упорно ускользали, как сквозь сито. Он умылся ледяной водой, с наслаждением чувствуя, как она смывает остатки хмеля и тревог. Затем надел свой лучший белоснежный летний костюм — жест, подсознательно призванный вернуть ощущение чистоты и порядка. Сидя за небольшим столиком, он медленно потягивал горячий кофе, и первый глоток показался ему лучшим лекарством. Мир на какое-то время снова обрел четкие и простые очертания. Тишину нарушил стук в дверь. Негромкий, но настойчивый. Жуковский вздохнул, отставил чашку и открыл дверь. На пороге, теперь уже в парадном мундире, с лицом, выражавшим смесь усталости и решимости, стоял граф Бенкендорф. — Василий Андреевич, — начал он, без лишних церемоний проходя внутрь. — Я решил поговорить наедине с наиболее... адекватным участником всего этого фарса. Если, конечно, это слово здесь вообще применимо. — Дорогой граф, может вы уже ко мне переедете? — Это было бы сложно объяснить. Жуковский молча указал ему на кресло, с предчувствием беды наблюдая, как граф устраивается поудобнее, будто собирается провести военный совет. — Ваш друг, — Бенкендорф произнес это слово с такой кислотой, что Жуковский невольно поморщился, — явился ко мне сегодня на рассвете. Вломился в кабинет, пока я просматривал утренние донесения. И знаете, с чего он начал? Жуковский лишь покачал головой, с ужасом ожидая развязки. — Он заявил, что, учитывая мою «вовлеченность в наш общий деликатный проект», я просто обязан пойти ему навстречу, и потребовал ослабить цензуру над его новыми произведениями. Назвал это «взаимовыгодным сотрудничеством между искусством и властью». — Бенкендорф говорил ровным голосом, но его пальцы с такой силой впились в подлокотники кресла, что костяшки побелели. — Я, признаюсь, позеленел. Позеленел от бессильной ярости. Он шантажирует меня! Шантажирует письмами, которые могут уничтожить нас всех! Василий Андреевич сгорбился, снова почувствовав всю тяжесть происходящего на яву кошмара. Идиллическое утро закончилось, не успев начаться. — Я понимаю, — тихо сказал он. — Нет, вы не до конца понимаете! — Бенкендорф резко встал и начал мерять шагами комнату. — Пока эти письма существуют, мы все — заложники. Вы, я, и этот безумец Пушкин. Он уже начал ими размахивать. Что будет дальше? Он потребует себе пост министра? Или попросит в жены великую княжну? Нет, это должно прекратиться. Сегодня же. Он остановился напротив Жуковского, его взгляд был твердым и неоспоримым. — Письма необходимо уничтожить. Сжечь. Прямо сейчас, пока они не сожгли нас. Жуковский смотрел на него, и в его душе боролись два чувства: облегчение от возможности раз и навсегда покончить с этим грузом и горькая жалость историка и поэта, который не может смириться с уничтожением такого уникального свидетельства. — Возможно... вы правы, — с трудом выговорил он. — Но как мы это сделаем? Александр Сергеевич никогда... — Александр Сергеевич ничего не узнает, — холодно парировал Бенкендорф. — Мы возьмем их и сожжем. Тайно. Скажите, где они. Жуковский молчал, его взгляд блуждал по комнате. Он чувствовал себя предателем — и по отношению к Пушкину, и по отношению к истории. — Василий Андреевич, — голос Бенкендорфа вдруг смягчился, в нем прозвучала несвойственная ему нота усталости. — Я не хочу этим заниматься, но я должен. Ради безопасности государства. Ради... нашей общей безопасности. Это «нашей» прозвучало странно интимно в устах железного графа. Жуковский вздохнул, поднялся и подошел к книжной полке. Его рука дрогнула, но он все же потянулся к потайному отсеку в шкафу. И тут раздался стук в дверь. Легкий, барабанящий, полный беззаботной энергии, не оставляющий сомнений в личности гостя. — Василий! Открывай, солнце моё! Я с гостинцами! И с идеей для новой поэмы, от которой у Бенкендорфа точно волосы волосы дыбом! — послышался голос Пушкина. Бенкендорф и Жуковский замерли, переглянувшись. В их взгляде читался один и тот же немой вопрос. Граф, не сводя с Василия Андреевича ледяного взгляда, подошел к двери и резко ее распахнул. На пороге стоял Пушкин с бумажным кульком в одной руке и свертком рукописей в другой. Увидев Бенкендорфа, он лишь игриво поднял бровь. — Ах, граф! Какая встреча! Пришли помочь Василию с уборкой? Или, может, продолжить наши изыскания? — Пушкин, — голос Бенкендорфа был тихим и опасным. — Я только что просил Василия Андреевича о сохранении нашего общего спокойствия. Александр Сергеевич вошел, беззаботно размахивая кульком. — О, спокойствие — это про меня! Я тут подумал, что наши с вами отношения, граф, слишком натянуты, а потому предлагаю заключить пакт. Я забываю о некоторых ваших... юношеских подвигах, описанных в определенных письмах, — он многозначительно подмигнул, — а вы перестаёте придираться к каждой моей строчке. По-моему, честно. Бенкендорф, казалось, стал еще выше. — Вы предлагаете мне сделку, используя украденные государственные документы? — Не украденные, а найденные! — поправил Пушкин. — И не документы, а исторические артефакты. И да, предлагаю. Иначе, — он сделал паузу, и его улыбка стала хищной, — мне придется искать более благодарную аудиторию для их обсуждения. Думаю, в свете нашлось бы много желающих послушать. В воздухе повисло напряженное молчание. Жуковский с ужасом наблюдал, как два этих человека ведут торг, ставкой в котором была их общая судьба. И тогда Бенкендорф неожиданно... рассмеялся. Это был короткий, сухой, безрадостный звук. — Хорошо, Пушкин. По рукам. Пушкин сиял. — Вот и славно! — Но при одном условии, — продолжил Бенкендорф, и его голос вновь стал стальным. — Письма передаются мне. На хранение. В архив Третьего отделения. Пушкин аж подпрыгнул. — Что? Ни за что! Вы их уничтожите! — Нет, — Бенкендорф покачал головой, и в его глазах вспыхнул странный огонек. — Я не стану их уничтожать. Но я помещу их в такое место, куда не сможете добраться ни вы, ни кто-либо другой. Они будут под замком. Моим замком. Это мое последнее слово. Соглашайтесь или... попробуйте осуществить свою угрозу. Он смотрел на Пушкина с вызовом. Жуковский, ошеломленный, понимал, что это гениальный ход. Бенкендорф не уничтожал доказательства, он брал их под свой абсолютный контроль. Он обезоруживал Пушкина, лишая его главного козыря, но при этом сохранял письма, возможно, из того же тайного любопытства, что мучило их всех. Пушкин смотрел на графа с нескрываемым восхищением. Уголки его губ поползли вверх. — Черт возьми, вы... Вы оказывается куда хитрее, чем я думал. — Он вздохнул с трагедией в голосе. — Ладно. Пусть будет по-вашему. Но я хочу иметь право... раз в год... приходить и смотреть на них. Как паломник к святыне. Бенкендорф фыркнул. — Мы посмотрим. Итак, Жуковский, — он повернулся к Василию, — письма, если вам не трудно. Жуковский, чувствуя головокружение от этой безумной сделки, молча протянул графу папку с письмами. Бенкендорф взял её, прижал к груди, как величайшую ценность и величайшую угрозу, и, не прощаясь, вышел из комнаты. Пушкин проводил его взглядом, затем обернулся к Жуковскому с сияющими глазами. — Ну, Василий, видишь? Теперь у нас есть свой личный архив государственной тайны и его хранитель, который, я почти уверен, в эту же ночь сядет их перечитывать. Жизнь прекрасна! Жуковский не ответил. Он снова подошел к окну и посмотрел на утренний Петербург. Буря, казалось, утихла, но он понимал, что теперь их судьбы навсегда связаны с этими письмами и с человеком, в чьих руках они теперь находились. И это «спокойствие» было куда более зыбким и странным, чем любой нелепый открытый скандал.