Интригующие письма и запретные связи

Кабинет императора Николая I был погружен в привычную атмосферу строгого порядка. Сам государь, сидя за массивным столом, просматривал вечерние отчеты. Когда доложили о Бенкендорфе, он лишь кивнул головой, не отрываясь от бумаг. — Входите, граф. Я как раз ждал сводки по... — он поднял глаза и увидел Пушкина. Его брови поползли вверх. — Пушкин? Неожиданно. — Ваше Величество, — начал Пушкин, сделав шаг вперед. Его голос звучал непривычно твердо. — Мы пришли поговорить о письмах. Николай отложил перо. На его лице появилось легкое недоумение. — О каких письмах? Граф, вы что-то принесли на цензуру? Кажется, для этого существуют другие инстанции. В этот момент Бенкендорф, двигаясь с почти несвойственной ему плавностью, легким движением оттеснил Пушкина за свою спину, вставая между ним и императором как живой щит. — Ваше Величество, — голос графа был ровным и почтительным, но в нем слышалась сталь. — Александр Сергеевич имеет в виду те самые письма, авторство которых по недоразумению было приписано Василию Андреевичу Жуковскому. Николай медленно откинулся в кресле. Его взгляд стал тяжелым и пронзительным. — Значит, это не его письма? — Он перевел взгляд с Бенкендорфа на Пушкина и обратно. — Интересно. Чьи же? — В кабинете повисла пауза. — Ваши, граф? — спросил он с ледяной вежливостью. Пушкин, не выдержав, рванулся вперед. —Нет, мо... Бенкендорф, не оборачиваясь, резко отставил локоть назад, предательски точно попав поэту в солнечное сплетение. Пушкин ахнул и на мгновение присмирел. — Ваше Величество, — Бенкендорф сохранял невозмутимость, хотя его руки за спиной, сжались в кулаки. — Эти письма были адресованы покойному государю Александру Павловичу. Они... личного характера. От одного из его... тайных возлюбленных. Мы с Александром Сергеевичем и Василием Андреевичем случайно обнаружили их в дворцовой библиотеке, разбирая старые архивы. Николай слушал, не двигаясь. Его лицо было непроницаемой маской, но по едва заметному сужению зраков Пушкин понял — он заинтригован. — Случайно обнаружили, — повторил он без интонации. — И что же вы сделали с этой... случайной находкой? Вернули в архив? Доложили? Или... — он сделал паузу, и его губы искривились в холодной усмешке, — решили изучить? Чтобы обогатить свои познания в области интимной жизни членов царской фамилии? Бенкендорф стоял по стойке смирно, глядя в пространство над головой императора. — Мы осознали всю деликатность находки, Ваше Величество и... сочли необходимым ознакомиться с содержанием, чтобы оценить возможные последствия, если бы эти бумаги попали в чужие руки. — Оценить последствия? — Николай фыркнул. Он встал и начал медленно прохаживаться перед ними. — Вы читали личную переписку моего брата. Читали письма, адресованные ему как человеку, а не как императору, и позволяете себе говорить мне об «оценке последствий»? Последствия, граф, для вас могли бы оказаться весьма плачевными. Пушкин, все еще пытаясь отдышаться, пробормотал: — И Василий Андреевич ни при чем... Он лишь... — Молчите, Пушкин, — голос Николая прозвучал как удар хлыста. — Вы и так наговорили лишнего. — Он остановился напротив Бенкендорфа. — Итак, граф. Вы ознакомились. И что же вы там обнаружили? Строчки, полные пламенной страсти? Признания, достойные пера самого Александра Сергеевича? Бенкендорф сделал глубокий вдох. Он понимал, что играет с огнем. — Письма... действительно носили чрезвычайно личный характер, Ваше Величество, и были написаны... рукой, хорошо известной в истории. Николай замер. Весь его вид выражал крайнюю степень напряженного внимания. Он смотрел на Бенкендорфа, пытаясь прочесть на его каменном лице то, что тот не договаривал. — И где теперь эти... исторические документы? Снова в книге для цесаревича? — спросил он наконец. — Они находятся в надежном месте, государь. Под моим личным контролем. Никто, кроме нас троих... то есть, нас двоих и Жуковского... о них не знает. Николай долго смотрел на них, его взгляд скользил с неподвижного лица Бенкендорфа на бледное, взволнованное лицо Пушкина. Гнев в его глазах постепенно сменился сложной, тяжелой думой. Он снова сел за стол. — Хорошо, — произнес он тихо. — Я понял. Вы поступили безрассудно. Глупо. Но, возможно... не бесчестно. Оставьте эти письма у себя, граф. И постарайтесь, чтобы о них больше никто и никогда не услышал. Что же до Василия Андреевича... — он вздохнул, и в его голосе впервые прозвучала усталость, — я, кажется, начал понимать его... неловкость. Теперь она обрела для меня новый смысл. Вы свободны. Бенкендорф резко кивнул, взял под локоть опешившего Пушкина и почти вытолкал его из кабинета. Дверь закрылась. Они стояли в пустом коридоре, оба тяжело дыша, как после сражения. Пушкин вытер лоб тыльной стороной ладони. —Черт возьми... Я думал, он нас сейчас... — Молчи, — прервал его Бенкендорф, но в его голосе не было гнева, лишь глубокая, всепоглощающая усталость. — Просто... молчи. И никому ни слова. Никогда. Он повернулся и пошел прочь, его прямая спина казалась не такой уж и несгибаемой. Пушкин смотрел ему вслед, понимая, что только что стал свидетелем чего-то невероятного. Железный граф Бенкендорф только что солгал императору. Ради него. Ради Жуковского. Ради той самой истины, что висела между ними тяжелым, опасным и невысказанным грузом.

***

Николай I шел по коридорам Зимнего дворца с непривычной легкостью в походке. Камень ревности, давивший на сердце все эти недели, наконец-то сдвинулся. Да, он был шокирован признанием Бенкендорфа и Пушкина, возмущен их самоуправством, но чертов ироничный ум уже оценил ситуацию: Жуковский был чист. Невиновен. Не принадлежал его брату. Эта мысль заставляла его губы растягиваться в едва заметной, но искренней улыбке. Он отбросил мысли о бумагах и решительно направился в покои Василия Андреевича. Жуковский как раз приступил к своему скромному ужину, когда дверь распахнулась без стука. На пороге стоял император. Вилка выскользнула из пальцев Василия и с звоном упала на тарелку. Он встал, чувствуя, как привычная тяжелая волна страха и раздражения накатывает на него. «Опять, — с тоской подумал он. — Опять он будет говорить о страсти, о верности, о том, чего не было...» — Василий Андреевич, — голос Николая звучал тепло, почти радостно, что было пугающе необычно. — Не вставайте. Прошу, продолжайте вашу трапезу. Жуковский медленно сел, не сводя с императора настороженного взгляда. Тот подошел и сел напротив, отодвинув в сторону стопку книг. — Я только что беседовал с нашими общими друзьями, — начал Николай, и его глаза весело блестели. — Пушкиным и Бенкендорфом. Они... прояснили мне кое-какие обстоятельства касательно тех самых писем. Жуковский побледнел. «Вот оно. Пришла расплата». Он сглотнул, готовясь к унизительным оправданиям. — И я должен попросить у вас прощения, — неожиданно сказал Николай, и его искренность была оглушительной. — Я был ослеплен. Я строил догадки, которые не имели под собой почвы и причинил вам излишнее беспокойство. Василий Андреевич смотрел на него, не веря своим ушам. Он видел в глазах императора не ревность и не властность, а... надежду? Какую-то новую, мягкую уязвимость. — Ваше Величество... — растерянно начал он. — Я... я не знаю, что сказать. — Говорите, что думаете, — Николай наклонился поближе, его голос стал тише, интимнее. И Василий, потрясенный неожиданным поворотом событий, решил быть откровенным. — Это было невыносимо тяжело, — вырвалось у него с искренним вздохом облегчения. — Хранить эту тайну. Знать о такой... такой запретной связи. Осознавать всю ее историческую тяжесть и опасность. Николай кивал, его улыбка становилась все шире. Он услышал именно то, что хотел: «тяжело хранить эту тайну», «запретная связь». — Понимаю, — мягко сказал император. — Это бремя было бы тяжело для любого. — Особенно учитывая, о ком шла речь! — продолжал Жуковский, все больше отдаваясь на волю эмоций. — Два императора... Две противоборствующие силы Европы... Связанные такой... порочной страстью. Мы с Александром Сергеевичем и Александром Христофоровичем и не знали, что делать, когда нашли эти письма. Улыбка на лице Николая замерла. «Два императора?» Его мозг, привыкший к точности, на секунду запнулся. — Простите, Василий Андреевич, о каких... двух императорах вы говорите? Жуковский уставился на него, его лицо дрогнуло, и ледяная ползучая догадка начала сковывать его изнутри. —Об Александре Павловиче и... — он замолчал, увидев, как лицо государя медленно меняется, уступая место бледности и нарастающему гневу. — И о ком еще? — голос Николая стал тихим и очень опасным. Простое, честное лицо Жуковского выдавало полное непонимание ситуации. Николай же сказал, что всё знает, Пушкин и Бенкендорф во всем признались! —О... о Наполеоне, Ваше Величество. Речь же идет о письмах Бонапарта к покойному государю. В комнате повисла оглушительная тишина. Николай медленно поднялся. Его кулаки сжались. Он смотрел на Жуковского не с ревностью или обидой, а с холодной, всепоглощающей яростью человека, которого обвели вокруг пальца и которому только что открыли истину, сравнимую по силе с разорвавшейся бомбой. — Наполеон... — это слово вырвалось у него не криком, а каким-то глухим, гортанным звуком. Он отступил на шаг, проводя рукой по лицу. — Так вот какие это были письма. Вот что это за рука «хорошо известная в истории», о которой толковал Бенкендорф. Он чертыхнулся, резко и грубо, что было совершенно несвойственно его всегда безупречным манерам. — Вы... вы читали ИХ? — его голос дрогнул от невероятного напряжения. — Вы, Бенкендорф и этот... этот вертихвост Пушкин, вы держали в руках и читали то, о чем не должен знать НИКТО? И вы... вы сохранили их у себя?! Жуковский сидел, превратившись в живое олицетворение всепоглощающего ужаса. Он все понял. Они не рассказали Николаю всей правды. Они... сказали лишь то, что посчитали нужным, а он, своим простодушием, все разрушил. Николай смотрел на него горящим взглядом, в котором смешались ярость, презрение и горькое разочарование. — Мне... нужно подумать, — сквозь зубы прошипел он. — Одному. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задрожали стекла в серванте. Жуковский остался сидеть за столом, перед своим остывшим ужином. Он был совершенно потерян и понимал, что только что собственными руками вырыл для них всех глубокую яму, и на этот раз под удар попадал не только он, но и Пушкин с Бенкендорфом. Воздух в комнате стал невыносимо тяжелым.