Raven

Тэхён осторожно укладывает на серость могильной плиты букет белых лилий и медленно разгибается. Чувствует, как по волосам стекает вода, и ежится от холода. Видимо, небо решило поплакать над его покойной матерью, раз он сам не сподобился, но совесть уже давно молчит по этому поводу. Он не помнит эту женщину – та умерла, когда он был совсем-совсем маленьким. А все, что всплывает в памяти: мягкость улыбки, нежность рук, запах… – скорее всего, лишь шутки его детского воображения, явно не что-то большее. Но он все равно навещает ее по возможности, потому что как ни крути, а без нее его бы здесь не было. Она умерла внезапно и быстро – оторвался тромб. Отец узнал, быстро послал за ним своих людей и перевез к себе в семейное поместье. У него на тот момент уже была законная жена, другие – тоже законные – дети. Пришлось учить чужой язык и чужую культуру, а после ощущать год от года, что все его усилия стать своим не помогают прийти к желаемой цели. Он другой для них, напоминание об измене и предательстве, клеймо. Он – живое воплощение отцовской вины. Попытки соответствовать статусу семьи в годы юности сменились бунтарством, и Тэхён, поступив в университет, забрал из него документы уже на втором году обучения и сбежал из дому. Перебивался написанием песен и выступлениями на заменах музыкантов в разных оркестрах, а затем все же поймал удачу за хвост – его заметили, прикормили, дали поле для творчества. Он поднялся с колен не за один год и не за два. Он упорно работал, ночевал в студии звукозаписи, недоедал, доводил себя до истощения, но работу доводил до идеала. Сделал так, чтобы с ним хотели сотрудничать и в Европе, и в Америке, потому много путешествовал. А затем как-то весной в Новом Орлеане судьба привела его в клуб, из которого он чудом затем вышел живым. На коже Тэхён в ту ночь унес отпечатки чужих рук и поцелуев, а в памяти сохранил властный голос и звон пулеметных очередей, чтобы те затем снились ему в кошмарах и сводили с ума. И тогда он подумал: стоит замедлиться. Найти свое место. Потому что без него он так и будет скитаться по ночам от одних рук в другие, ища то ли чьей-то любви, то ли собственной смерти. Кроме работы у него ничего нет, значит он обретет: отыщет правильного человека, построит с ним жизнь, докажет отцу, в конце концов, что достоин того, что живёт и дышит с ним одним воздухом. Он отыщет смысл своему существованию и перестанет быть белой вороной. Он докажет, что имеет такое же право на счастье, какое имеют абсолютно все. Дождь катится по лицу и скапливается в уголках глаз, будто слезы. Тэхён хмурится, запрокидывает голову к небу и стоит так какое-то время. Он не хочет разговаривать с матерью ни вслух, ни мыслями, потому что сказать ей нечего. Если она за ним всё-таки наблюдает, то ей и так все известно. Тэхён в таком случае только надеется, что на время, когда у него случается секс, она прикрывает глаза. Снова хочется закурить, но теперь сигареты имеют за собой ассоциацию, и от этого становится только тревожней. Да и пачка в кармане, кажется, успела намокнуть. Тэхён сейчас флегматичен, специально выгоняет эмоции прочь, мокнет и замерзает на кладбище под осенним дождем. Кому что хочет доказать? Допускает мысль о том, что самому себе. А что именно? Наверное, что все ещё продолжает следовать верным путем. …Но, возможно, есть кто-то ещё. К примеру, тот, кто настойчиво и уже довольно долго сверлит пристальным взглядом затылок. Расчётливо предпочитает не приближаться к добыче, чтобы снова ее не спугнуть. Просто ждёт, заставляет к себе привыкнуть, чтобы жертва потеряла бдительность. Тэхён не оборачивается. Ему не нужно подтверждений своим ощущениям… да и он заметил ещё при входе на кладбище, как по шоссе неторопливо катился знакомый авто. Чего от него хотят? Ради племянницы проверяют на вшивость, или Юджин права насчёт чужих предпочтений? Уши будто здесь и сейчас слышат голос, льющийся в них: “дом и постель.” Чонгук не допускает до них незнакомцев. Но ведь… в ту ночь в Орлеане… как так вышло, что почти допустил? Внезапность хрупкой догадки настолько сбивает, что Тэхён оборачивается даже прежде чем осознает свое действие. Глаза шарят по кладбищу. Сердце внутри скрипит от досады. Его всё-таки решили оставить.

***

Он наблюдает, как Чугён пытается вытереть испачканные в соусе губы, пока жуёт, и не может сдержать нежной улыбки. Еда в ресторанчике в самом сердце Мёндона, который они выбрали наугад, истинно по-корейски острая, и от количества жгучего перца у обоих слезятся глаза и жжет рот. Чугён перехватывает его взгляд и смеётся. – Ты совсем насквозь мокрый, с ума сошел уходить без зонта? Тэхён отмахивается, не переставая улыбаться. Рядом с невестой он впервые за эти несколько дней наконец чувствует себя расслабленно и почти безмятежно. Она будто возвращает ему ощущение дома и дарит безопасность. Пока их двое, они живут в их маленьком мирке, где кроме них нет совершенно никого. Жаль только, что выйти наружу придется. Выйти и снова попасть под все тот же дождь. В который Тэхён этим утром добровольно шагнул без зонта. – Вернусь домой – наберу себе ванну. – Ммм, – Чугён одобряюще кивает и снова пытается побыстрее пережевать порцию киммари, – За мной скоро приедет Юджин, нужно выбрать платье для нашей помолвки. Я поеду с ней, а ты возьми мою машину. – Юджин мне очень нравится. Чугён отвлеклась от еды и сомкнула вместе палочки. – Она лучшая, – согласилась, медленно растягивая губы в улыбке. – Наверное, здорово, когда вы столько лет близко дружили, а теперь стали в каком-то роде сестрами. Говорят, что семью не выбирают, но вам двоим это как будто бы удалось, – Тэхён улыбнулся своим же рассуждениям, пока был занят тем, что выбирал что бы съесть следующим. Но отвлекся, когда молчание рядом с ним затянулось, и поднял взгляд. – Чугён? – Ах? – она вздрогнула и поспешно улыбнулась ему. – Прости меня, Тэ… кажется, я так засмотрелась на тебя, что все прослушала. Всё-таки ты промок очень сильно, теперь переживаю, что ты заболеешь. Может, стоит уже поехать домой? – Что ты, глупости. Нам же только принесли еду. И здесь жарко, так что мне не холодно, а мокрый свитер я как-нибудь переживу. – Как скажешь, – она вздохнула, прежде чем снова взяться за палочки. – Но если твоя простуда сорвёт нам помолвку, сам будешь извиняться перед мамой. – Она от меня без ума. – Она от всех без ума, пока ее планы идут своим чередом. Но попробуй как-нибудь что-то испортить и познаешь всю прелесть ее характера. – Так это ты в нее пошла? – Наглец. В кого же ещё. В Тэхёна полетела смятая салфетка, и он попытался поймать ее, но не хватило ловкости. Тогда вместо этого он накрыл ладонь Чугён своей и нежно сжал. – Мне с тобой чертовски сильно повезло. И с твоим характером, и с тем, что ты мой лучший друг, и с тем, что я люблю тебя. – И мне с тобой, Тэхён. – Ее глаза вдруг заблестели, и она поспешно моргнула. – Спасибо, что в это время ты рядом. Для меня это очень ценно. Не знаю, как бы я без тебя здесь справилась… Тэхён через улыбку слегка нахмурился, не совсем ее понимая. – То есть – как? Милая, ты же дома, рядом вся твоя семья. Это я здесь – тот, кого бы без тебя съели с потрохами. Чугён в ответ рассмеялась и мягко отстранила свою руку, кивнув. – Что правда то правда. Цени меня до конца своих дней. – Ещё как придется. – Тэхён поднял банку с пивом, салютуя ей. – Как там у нас с тобой скоро должно быть? В богатстве и бедности, в болезни и здравии… – И пока любовница не разлучит, – Чугён рассмеялась, легкомысленно пожимая плечами, – или любовник. Тэхён с трудом выдавил из себя улыбку в ответ.

***

В особняк он вернулся после обеда. Сразу по приезде переоделся в сухое. Минуту раздумывал над тем, чтобы и правда полежать в горячей воде, но представил, как останется в тишине, наедине с мыслями, которые точно утянут в болото, и отбросил эту идею. Нет, ему нельзя быть в тишине. Ему нужен шум, нужен звук, нужна музыка. Только в ней Тэхён на протяжении всей своей жизни находил спасение, ещё с тех самых пор когда в доме отца впервые коснулся закрытой крышки рояля. Затем к нему в руки попадали разные инструменты, но клавишные сердцу полюбились больше всего. В особняке Чонов рояль тоже, конечно же, был, разместившись в круглой гостиной на третьем этаже, куда семья, кажется, захаживала весьма редко. Сейчас это было к лучшему – Тэхён давно отвык от зрителей, предпочтя быть творцом для других, а не исполнителем. Процесс создания музыки в последнее время не шел. Он вечно ходил повсюду с тетрадью, надеясь ухватить идею за хвост, но этого не случалось. Но может, сейчас… Он привычным движением опустился за инструмент, открыл ряд блестящих клавиш, пробежался по ним, не допуская пока ни единого звука. Полнейший контроль. Признак мастерства человека – отсутствие лишних движений, выверенность и лёгкость в каждом его штрихе. Тэхён уже давно не допускал в своем творчестве лишнего, он попросту разучился. Его порывы всегда теперь стремительны и точны. Отточены годами практики. Первая нота прорезает тишину. Сердце замирает, чтобы не войти с ней в резонанс. Тэхён чувствует вибрацию натянутых струн и заставляет себя дышать глубже. Он прикрывает глаза, настраиваясь. Вместо музыки ему слышится шепот дождя. Он ныряет в траву с глухим звуком, затем ударяет по камням уже более звонко. Попадает на кожу, тихо тревожит контур губ. Сейчас Тэхён этого не ощущает, но помнит сегодняшнее утро отчётливо. Сквозь дождь – шорох асфальта, размеренная поступь по тротуарной плитке, она представляется как что-то низкое, короткое, забирающееся внутрь, когда пальцы настойчиво ударяют по До. Не резко, но уверенно, затем сходя на нет, чтобы усыпить бдительность. Когда устанавливается тишина – она такая громкая для слуха, что прошивает собою вдоль позвоночника. В этой тишине почему-то к его дыханию вдруг примешивается другое. И Тэхён, ворочаясь в своем воображении, настырно пытается узнать в том нежные высокие ноты Чугён, но инструмент не обманешь, не заставишь звучать по-неправильному. Пальцы не останавливаются, подталкивая его к пропасти. В музыке два дыхания окончательно сливаются и звучат в унисон оглушительно, откровенно и разрушительно. Плечи напряжены, спина – идеально прямая, Тэхён как будто одновременно распят и на мушке. Не вырывается, ждёт, что дальше с ним сделают. Убьют?... А может… Его обнажают. Одежда скользит нежно вниз, открывая уязвимую кожу. Большой кот прячет когти, полосует не ими – глазами, как делал это уже не один раз. Отдает приказ Тэхену не двигаться, велит сдаться и больше не бежать. Не бежать прочь, а бежать к нему. Потому что есть то, что они не закончили. Что является Тэхену во снах, в одиночестве, в мыслях и наяву. Не душит… на самом деле – заставляет задыхаться. Его рвет на части от собственного противоречия. Он умоляет себя остановиться на месте, замереть, остаться рядом с Чугён, остаться ее. Но все в нем, кроме отчаявшегося рассудка, стремится сбежать. Вернуться. В ту ночь, когда его страстно желали и когда он желал. Как никогда. Он хочет его. Думает не о невесте, не о помолвке, ни о чем другом кроме него. Чтобы его как тогда прижимали к стене, чтобы его вели и поджигали, ласкали губами и языком, отдавая короткие приказы шепотом на ухо. Почувствовать на себе его взгляд, но ответить на этот раз. Позволить приблизиться и не убегать, а самому коснуться. Провести по торсу ладонями, притянуть к себе, ногтями впиться в спину. Он захлопывает крышку рояля, резко обрывая игру, и жмурится. Господи. Зачесывает волосы назад, потому что от игры они все чудовищно растрепались. Пот катится по его вискам. Сколько прошло времени? Тэхён оглядывается по сторонам в поисках часов и жадно глотает воздух. По ощущениям – только что он закончил бежать марафон, сердце стучит где-то в пятках. Не найдя часы, он смотрит в окно, и резко выдыхает – оттуда за ним наблюдает вечерняя темнота. Кажется, он проиграл здесь несколько часов подряд, так закопался в фантазиях, что не заметил. А те не отпускают. Мысли прорвались и теперь грозят расколоть ему голову. Порывают вскочить и куда-то бежать. Ему нельзя больше здесь оставаться. Ни у рояля, ни в доме… Тэхён не понимает, куда направляется. Либо не хочет быть с собой до конца честным. Но знает точно: кожа под одеждой полыхает, и все кости тела выкручивает от желания – утолить жажду. Рассыпаться и собраться заново, став настоящим собой. Поддаться своим желаниям, неправильным, низким, недостойным, но он правда больше не может это терпеть. Груз надежд давит, все сильней отдаляя Тэхена от его “я”. Он запутался окончательно, не понимает, чего хочет больше: выиграть у своей судьбы или же ей проиграть. Но тело этим вечером само выбирает за него второе. Он снова шагает под дождь, и скрывается в салоне вызванного наспех такси. Снова забыл взять зонт… кажется, кошелек с документами – тоже. На заднем сидении авто он откидывается затылком на подголовник и жмурится. Дышать хочется глубоко, но при каждом вдохе воздух в лёгких встает, и ком напряжения подолгу не даёт ему выйти. После резко оборвавшейся музыки в ушах теперь белый шум… или Тэхён нарочно вызывает его, чтобы не позволять себе много думать. Он даже не представляет себе, куда именно едет. Капли барабанят по стеклам, за ними темнота вечера идёт бликами от фар проезжающих рядом машин. Дождь превращается в ливень. Тэхён несется прямо в ураган. Там, в его сердце, где ослепительно сверкают молнии и гремит гром, Тэхена ждут давно и терпеливо. Добыча редко бывает умной настолько, чтоб избежать своей участи. Тэхён никогда не был хищником, даже если в какие-то моменты хотел им казаться, потому что так было положено. Белое воронье оперение не спрятать. Оно всегда будет видно окружающим, бросаться в глаза, обнажать правду: Тэхён никогда, с самого рождения, не был правильным. По-нормальному у него ничего не бывает, даже если сильно захочется. Он слишком слаб для этого. Слаб и сдается перед своими истинными желаниями, что все эти дни натягивали хлипкие цепи самоконтроля и вот – прорвались. Огни ночного Сеула среди ночи и дождя предстают размытыми пёстрыми пятнами. Жизнь кипит и шумит, приглашает отдаться какофонии новых навязчивых звуков. А Тэхён слышит только свое дыхание и стук собственного сердца, которое качает кровь совсем слабо, будто опасается быть услышанным кем-то другим, рассекретить себя и все свое потаённое. Потому что одно дело – сознаться в правде себе самому, и совершенно другое – кому-то. Совершенно другое – принести себя человеку и кинуть под ноги… или кинуться в руки, чтобы те подхватили и сделали все, что им будет угодно. Он бредет на набережную, которая в это время пустует. Становится у реки, упираясь руками в каменное заграждение, и невидящим взглядом обращается на идущую рябью воду. Он знает, что с дороги его хорошо видно. Он знает, что его и в этот раз не оставили без наблюдения. Когда это случается – внутри полыхает, и во рту появляется сухость. Чувство опасности затапливает тело чем-то густым, вязким… и затем, накаляясь, оборачивается в вожделение. Оно подчиняет Тэхена, делая совершенно безвольным перед собой… перед ним снова. Он не слышит, как хищник сокращает расстояние, звенящее натянутой тетивой между ними. Но когда медленно оборачивается – Чонгук стоит на расстоянии шага. Карий взгляд в этот раз черный, без забавы, без насмешки, все ещё осторожен и наполнен уверенностью. Изучает Тэхена, как будто пытаясь при этом проникнуть под кожу: как он дышит, как крепко сжимает пальцы, пряча их в кулаки, как медленно распахивает посиневшие губы, и те дрожат. Чонгук произносит без напора, коротко, но твердо: – Пойдем в машину. Тэхён идёт. Позволяет открыть для себя переднюю дверь, куда его сажают, не заботясь о дорогом сидении, а когда автомобиль трогается, чувствует под собой включенную печку, но все равно продолжает стучать зубами – то ли от холода, добравшегося до костей, то ли от адреналина, наконец-то проникшего в кровь. Не может сдержаться, после минуты, проведенной в дороге под мерный звук двигателя, смотрит. На его взгляд ответить не спешат – позволяют исподтишка наблюдать сколько хочется, и Тэхён рассматривает мужчину воровато, жадно, комкая в руках край своей насквозь промокшей рубашки. Он не спрашивает, куда они едут. Узнает высотки Каннама, понимает только одно – в особняк они оба сегодня, скорее всего, не вернутся. Этой ночью не будет ни особняка, ни родни, ни Чугён… Тэхён уже перешагнул черту. Оказался на оборотной стороне Луны, где другие законы. Где – другой. Салон авто сменяет парковка, затем сразу после – кабина лифта, где три из четырех стен зеркальные. Входя туда вслед за Чонгуком, Тэхён не ожидает, что так внезапно встретится со своим отражением, потому замирает. Глаза – два огромных озера, и в них он видит столько всего, что пытался надежно упрятать внутри… Значит, со стороны все так очевидно? Как он разрушен и как отчаянно готов в скором времени пасть. Он поражен и в этот момент начинает паниковать из-за трезвящей реальности. Что же он делает… А затем – мысли вдруг обрываются. Его лицо ловят ладонями, пальцы настойчиво кладут на скулы и сжимают, чтобы зафиксировать. Запрещают смотреть в глаза своему отражению, заставляют смотреть в другие. Красивые. Спокойные, в которых нет ни насмешки, ни отвращения. Там темный омут желания, там обещание – его примут и о нем позаботятся. Позволить упасть – не то же самое что позволить разбиться. Тэхён должен это уяснить и на всю ночь запомнить. Тэхён в чужих руках расслабляется, притихает и гаснет. Принимает заботу, что ему начинают давать пока что по крохам, чтобы снова напором не спугнуть глупого мышонка. Лифт тем временем распахивает двери и впускает их в мирный сумрак квартиры. – Идем. Снова уверенно и лаконично – видимо, отличительная черта этого мужчины. И снова Тэхён послушно за ним следует, только в этот раз – его руку держат в своей руке, помогая идти в темноте. Кажется, свет никто из них сегодня не собирается включать… это к лучшему. Тэхён здесь не для того, чтобы смотреть и видеть, а чтобы чувствовать и желать. Его дыхание между ними кажется громким и выдающим всего его с потрохами. Но Тэхёну уже все равно – Чонгук успел хорошо рассмотреть все, должно быть, ещё две ночи назад, на крыльце, где они встретились. Он читал его каждую встречу и дошел, кажется, до строчки со словом “Конец” на последней странице. Нашел между строк все, что ему было нужно, раскрыл слабую интригу и теперь имеет в руках все тайны. И самого Тэхена в придачу. Вот такого, как сейчас – неуклюжего, который барахтается во всполошенных мыслях и больно жалится своими желаниями. Не уверенного, где он и зачем, но точно знающего – с кем. Тянется к свету в сгустившейся темени, хоть и понимает, что скорее всего от касаний сгорит. Он этого, если честно, хочет сейчас сильнее всего. В угловой спальне две смежных стены занимают панорамные окна, и к одной из них вплотную придвинуто изголовье широкой двуспальной кровати, устланной черным постельным бельем. В комнате пахнет ненавязчивой свежестью хлопка, а ноги утопают в мягком ворсе ковра. Ощущение высоты завораживает и кружит голову, кончики пальцев начинает покалывать. Чонгук снимает пиджак и отбрасывает в сторону на кушетку, а затем подходит к Тэхену вплотную, касается обеими руками тяжёлых намокших кудряшек, после скользит пальцами по шее и линии плеч. Тэхён податливо подставляется под касания, в темноте легко потерять равновесие, и он рад довериться в эти руки, которые начинают его раздевать, ловко расправляясь с пуговицами. Тэхён не уверен, что своими холодными пальцами он сможет сейчас что-то сделать с чужой рубашкой, потому решает заняться другим предметом гардероба мужчины и нащупывает пряжку чужого ремня, после невзначай скользнув вниз по ширинке. Чонгук вдруг останавливается. Чуть отстраняется от него, чтобы в потемках отыскать подернутые поволокой глаза. – Уверен, что этого хочешь? – в голосе нет ни колебаний, ни неуверенности. Чонгук уточняет, чтобы больше сегодня к этому вопросу они не возвращались, не тратили на него время и не разводили ненужные сопли. Без драмы и без мыльной оперы, по-взрослому. Своими действиями мужчина говорит ему, что сам он желает его. Теперь же хочет узнать, взаимно ли это желание. Тэхён переводит дыхание, распахивает рот, но голос трусливо подводит. Тогда вместо него он решает использовать что-то другое. Поднимает одну свою руку, указательным пальцем осторожно касается чужих губ, обводя контур нижней. Вторую все ещё держит внизу, чуть плотнее прижимая к молнии брюк, незначительно, но сокращает и так малое расстояние между их телами. Палец соскальзывает вниз, под подбородок, его место занимают дрожащие холодные губы, что спешат согреться первым в эту ночь поцелуем. Кто-то из них выдыхает, поцелуй становится крепче, и Тэхён, расслабившись, уже с большей уверенностью расправляется с пряжкой чужого ремня, после вжикая молнией. Его скулы направляют руками, притягивая ближе лицо, проникают в податливый рот языком и выдыхают туда горячее дыхание. Ещё. Тэхён жмурится и мелко дрожит. Рубашка, которую с него пытаются стянуть, липнет к коже. А после оголенную спину царапает холод, он весь покрывается мурашками, судорожно выпуская воздух. Чонгук подталкивает его к кровати, а когда они до нее добираются – поворачивает к себе спиной и, уложив ладони на бока, притирает их друг к другу вплотную. Его подбородок ложится Тэхену на плечо, губы вскользь целуют выступающую там косточку, а затем скользят теплом к шее, собирая мурашки целой толпой. Останавливается и замирает под челюстью, отчего Тэхён, притаившийся в его руках, шумно сглатывает и машинально выгибается. Чувствует чужую твердость своими ягодицами, и томительной судорогой сжимается внутри. Он слышит, как размеренно дышит Чонгук, бездумно подстраиваясь, чтобы делать то же самое с ним в унисон. Прикрывает глаза, и в кромешной темноте кусает губы от остроты ощущений, что пытают его оголённые нервы: руки мужчины приходят в движение, медленно одна из них, гладя, прокладывает путь вверх от пупка к груди и затем к основанию шеи, а вторая – накрывает пах и пальцами сжимает чувствительную выпуклость. Первый стон срывается с губ, Тэхён хватается за чужую руку у своего горла и вопреки здравому рассудку заставляет Чонгука сжать пальцы сильнее, едва ли не полностью перекрывая себе кислород. Его всего выгибает от прострелившего тело желания, и сердце начинает теснить горящие в панике лёгкие. Чонгук держит его крепко, не собирается жалеть, рукой забирается под слои ткани и касается возбуждённой горячей плоти холодными пальцами. От контраста температур становится больно, от мягкости и тягучести касаний в мозг ударяет сумасшедшее удовольствие, и затем по всему сознанию звоном разносится контузия. Обхватив в кольцо, рука мужчины настойчиво и плотно пару раз проводит по члену, заставляя тот затвердеть окончательно, дарит недолгое и недостаточное удовольствие и отступает, с шеи тоже пропадает давление. Тэхена раздевают полностью. После – Чонгук раздевается сам, все еще оставаясь позади невидимый взгляду. Тэхён стоит терпеливо. Голый и возбуждённый, мелко дрожит среди ночной прохлады. Руки безвольно висят у него по швам, он прислушивается к тому, как за спиной шелестит ткань, падая на пол, и от предвкушения следующих касаний не знает куда себя деть. Внешне – он статуя, а внутри – ураган, что постепенно закручивается, формируя огненный вихрь. Тело пульсирует болью, кожа горит. Он ощущает себя пустым, желает, чтобы его наконец-то разложили на этих простынях и заставили обо всем абсолютно забыть. Он хочет потерять контроль, доверить его в чужие руки и рассыпаться, отдавшись. Ощутить тяжесть чужого тела, его силу и твердость, подчиниться напору и признать, что сегодня он – тот, кто слабее. Это неправильно, развратно и грязно, но он до слез, скопившихся в уголках глаз, хочет в эту ночь быть тем, кого берут – долго, вязко, глубоко и не единожды. Заставляя прогибаться, подставляться и просить ещё. Тэхён хочет, чтобы те самые карие глаза – хищные, властные – за ним наблюдали, не отводили своего внимания. Хочет, чтобы им нравилось то, что они видят перед… под собой. Чтобы хотели смотреть только на него, видели все самое сокровенное и скрытое от остальных. Вновь его касаются совсем невесомо – подушечкой пальца, словно мазком кисти, вверх по плавной линии поясницы. А после ловят в объятия снова. Кожа к коже, тесно, горячо. Ладонь находит ягодицу и ощутимо сжимает, заставляя затаить дыхание, и, опаляя горячим воздухом, шепчут на ухо: – Ты не девственник там? – Нет. – Но с мужчинами не был давно. – Да. – Хорошо. Играясь, Чонгук прикусывает мочку его уха и затем, не выпуская из рук, подталкивает вперёд, побуждая забраться на кровать. Его держат ладонью внизу живота, пока он по центру постели встаёт на колени и опирается на руки, согнутые в локтях, помогают принять нужную позу и не позволяют при этом потерять контакт жадным до касаний телам. Откровенно толкаются бедрами так, что влажной головкой скользят промеж ягодиц. Тэхён дрожит, послушно раскрываясь под ним. Чонгук, возвышаясь позади тенью, окидывает взглядом изящную спину и затем зарывается рукой в темные мягкие волосы, чуть оттягивая их у корней, чем заставляет Тэхена прогнуться ещё сильней. Вторая рука скользит по бедру, смакуя упругость гладкой кожи, обводит выступ косточки и округлый изгиб ягодицы и наконец останавливается на расселине. Подушечка большого пальца ложится на самый центр сфинктера и чуть надавливает. Тэхён распахивает губы в немом поражении и слегка подаётся бедрами назад, чтобы касание стало плотнее. Его понимают и слушают. Давят, насухую проникая внутрь и заставляя мычать. Оттягивают края входа, и Тэхён от этого извивается, комкая простынь в руках. Поцелуи рассыпаются лепестками по его заострившимся лопаткам. Внутри чувствительное место содрогается от все острее ощущаемой пустоты. Хочется избавиться от нее побыстрее… – Пожалуйста, – шепчет он, в очередной раз прогибаясь от лёгких касаний к себе. – Перестань издеваться. Просто… возьми. Очередной поцелуй сменяется ощущением зубов на загривке. – Обратись ко мне по имени, если что-то просишь, мышонок. Тэхён жмурится, выпуская наконец бедные простыни из рук. – Чонгук… – срывается с губ, и он стонет, потому что затем в него сразу же входят двумя наспех смазанными пальцами. Тэхён замирает на грани боли и удовольствия. Чонгук крепко держит за бедра, не давая отвести в сторону таз и избежать тем самым очередного вторжения внутрь. Погружается пальцами глубоко, до костяшек, растягивает горячую тугость и давит на стенки. Он накрывает Тэхена собой, грудью касается спины и целует в шею. Пальцы терзают без остановки, без осторожности, резко и с напором, так, что от остроты ощущений Тэхён чувствует подступающее сумасшествие и… нетерпение. Ему недостаточно, хочется больше, сильнее, глубже в себя так, чтобы кончить. Хныча сквозь сжатые зубы, он подаётся назад и сам насаживается, чувствует, что растягивается на пальцах сильнее, потому что их количество в нем прибавляется. Смазка пачкает чувствительную кожу вокруг входа, густой каплей стекает по шву к мошонке и холодит, заставляя Тэхена сжиматься. И он снова шепчет, теперь без какой-либо цели, потому что просто понравилось: – Чонгук, – в высоту за окном, которая распростерлась перед глазами, – Чонгук… – С шёпота срывается на стон, потому что пальцам удалось нащупать простату, и дрожит, закатывая глаза под потяжелевшими веками. Он ощущает, как в следующий раз мышцы неуютно сжимаются вокруг пустоты, и шире расставляет бедра на смятой постели. Чувствует, как собственный подрагивающий член, болезненно возбуждённый, стоит так крепко, что скоро прижмется к животу. – Надеюсь, ты не против, что помимо всего прочего я заглянул ещё и в твою медицинскую карту, – раздалось сверху с каплей веселья. – Если что, после можешь ознакомиться с моей. Чонгук размазывает по его входу новую порцию смазки, не отказывает себе в искушении – снова коротко толкается двумя внутрь, срывая с губ Тэхена вздох. И затем наконец-то приставляет к расслабленному кольцу мышц головку члена, медленно и плавно толкаясь. Он держит Тэхена руками за ягодицы, раскрывая их шире, и когда Тэхён слегка поворачивается, чтобы видеть мужчину, то понимает: Чонгук смотрит на то, как медленно его член заполняет чужое тело. На лице у него голод и удовольствие, ему нравится наблюдать за процессом того, как под ним покорно прогибаются. И когда их взгляды вдруг встречаются, Чонгук ведёт бедрами резко, входя на оставшуюся длину с напором одним движением. Тэхён жмурится от неожиданности и замирает. Бедра от напряжения охвачены судорогой, он рефлекторно пытается сжаться, но не может – чужой член давит собой на стенки глубоко внутри, и Тэхён чувствует каждый его сантиметр. Его касаются с обоих боков, гладят нежно кожу на животе, добираясь до груди и возвращаясь вниз, чтобы огладить ещё следом и бедра. Дышат с низким звуком у затылка, затем целуя вспотевшую кожу. – Порядок? – Тэхён трясет головой. – Мне стоит быть мягче? – Теперь качает отрицательно и слышит звук одобрения позади себя, больше ни слова. Чонгук распрямляется, сжимает пальцами с двух сторон, находя тазовые косточки, и делает первое движение, от которого перед глазами Тэхена загораются вспышки. Он начинает с быстрых, но коротких движений, тесно притирается сзади, не отпускает от себя и мучает не покидающим ощущением заполненности. Пресыщает этим и томит, заставляет Тэхена извиваться под собой, пытаясь соскочить, и на очередной такой попытке оглушает комнату ярким хлестким шлепком. Тэхён вскрикивает от неожиданности, а после ещё раз – потому что снова в него толкнулись уже с большей амплитудой, так, что тело дрогнуло под напором, и сохранить устойчивость на коленях теперь оказалось тяжело. Чонгук навис сверху, его предплечья обхватили поперек живота, сдавив там так сильно, что внутри совсем не осталось места. Движения стали быстрее, размашистее, он выходил едва не полностью и затем подавался обратно, заполняя собой, а у Тэхена на моменте очередного толчка весь воздух выбивался из груди. Поясница горела, ноги разъезжались в разные стороны, встретившись с чужой силой. Он почти лег грудью на матрас, пальцы сгибались и скребли по постельному с двух сторон от головы. Одну из них мягко обхватили, поймав, сплели пальцы и потащили вниз, к члену. Чонгук обхватил возбуждение Тэхена, так долго остающееся без должного внимания, их сплетенными руками, сжал, в быстром темпе провел несколько раз по длине, и Тэхён не выдержал, пачкая им двоим пальцы в сопровождении своего громкого протяжного стона. Другой ладонью, сжавшейся в кулак, он импульсивно ударил об матрас, сокращаясь внутри от долгого болезненного оргазма и после чувствуя, как от него отстранились. Но вскоре Чонгук коснулся его снова. Под тихий судорожный вдох Тэхена мужчина провел пальцами по его дрожащей от пережитых эмоций спине, а после повторил этот же путь, уже используя губы. Но те пошли дальше пальцев: согрели собой поясницу и следующим – нежную кожу у начала расселины. Тэхён слабо закопошился. – Чонгук?.. – Я спросил, стоит ли быть с тобой мягче, – напомнили ему, прерываясь на секунду, чтобы прикусить кожу на ягодице, и заставляя вздрогнуть, – ты ответил, что нет. – Но я… – Я ещё с тобой не закончил. Когда следующим прикосновением оказался мазок языка по сжавшемуся колечку, Тэхён захлебнулся в эмоциях. Он выгнулся, стараясь уползти от стимуляции, но все его сопротивления были слишком слабыми для рук все ещё голодного мужчины. Пришлось подчиниться, спрятать лицо с мокрыми щеками в сложенных руках и подавлять судороги удовольствия, которого было уже слишком много, чтобы не чувствовать сладкой боли. Чонгук будто целовал его там, терзая губами и трахая языком, жестоко пользовался тем, что сразу после их секса мышцы ещё были податливыми. Проник двумя пальцами и, согнув фаланги внутри, раскрыл Тэхена для себя сильнее, так, что тот, не выдержав, заскулил. Колени, больше не имея никакой поддержки, разъехались окончательно, роняя тело животом на влажные простыни. Чонгук, вытащив пальцы, подался к нему, опустился и всем телом приник, осторожно распределяя свой вес. Подсунул руку под Тэхена, коснувшись члена, который от стимуляции вновь начал твердеть, и надавил затем на низ живота, слегка приподнимая чужой таз. Тэхёна хватило на тихий хриплый стон, когда он ощутил, что в него входят снова. Но вопреки тому, каким был измотанным, подставился Чонгуку, без слов предлагая себя. Его с благодарностью поцеловали в основание шеи и затем жарко толкнулись, без промедлений начав наращивать темп. На этот раз мужчина брал его с силой, бедра звонко встречались с влажными ягодицами и вжимали до скрипа пружин в упругий матрас. Тело не слушалось, мышцы едва держались от соблазна отказать, а сердце выбивалось из своих последних сил. Но возбуждение не давало отключиться, оно жадно толкало продолжить, гналось за маячащим на горизонте очередным удовольствием. Вкусив плод, познав его сладость раз, Тэхён хотел ещё. То, что творил с ним этот мужчина, сводило с ума и меняло до неузнаваемости. Белые перья покрывались рябью, чернея. Его покинули, но всего на секунду – чтобы совершенно не сопротивляющегося перевернуть на спину, а затем нависли сверху и опять вошли глубоко в тело, закинув ногу себе на бедро. Теперь Тэхён мог видеть того, кому так отчаянно отдавался этой, казалось, нескончаемой ночью. Выдыхая от каждого толчка, он поднял дрожащую руку, скользнул ей по чужому плечу к шее, зарылся пальцами в волосы, зачесывая те от лица. Чонгук склонился ближе к нему, проследив, как Тэхён нетерпеливо лижет языком свои губы. Заглянул в глаза на секунду и следом утянул их обоих в поцелуй. Толкнулся сильнее, ещё и ещё раз – последний. И замер, с задушенным в себе стоном кончая внутрь. Тэхён зажмурился, задохнулся, ощущая на себе и в себе всю силу чужого удовольствия, теснее обхватил Чонгука бедрами, ухватился за спину руками и затрясся от собственного оргазма, который получил, на этот раз даже не прикоснувшись к себе. Его тело под Чонгуком обмякло, расслабилось и замерло. Губы ощутили касание чужих пальцев, взгляд встретился с другим взглядом, в котором сгустилось сытое спокойствие. Тэхён тихо вздохнул и прикрыл веки. Всего лишь за секунду он провалился в глубокий сон.