Raven

Чонгук не возвращается. Ни вечером, ни ночью, ни на следующий день. Тэхён успевает выспаться, затем – даже остыть. Чугён успевает выздороветь, просит вернуться обратно в спальню, и Тэхён конечно же возвращается. В конце концов, почему нет? Дни недели тянутся своим чередом, приближая выходные, на которые назначена помолвка. Торжество обещает быть роскошным: сотня приглашений разослана, приемный зал и главная гостиная утопают в декоре, на улице сооружают отапливаемый шатер, меню давно согласовано. Тэхён убеждает себя, что все вернулось на круги своя, встало на верную колею и, раз так, пусть катится, больше не сворачивая. …затем очередной ночью он ворочается, тщетно пытаясь заснуть, и ближе к двум-трем утра сдается, выходя курить все так же на заднее крыльцо. Одной сигаретой никогда не обходится. Медлит. …ждёт? Но к нему не приходят. В доме тишина, темнота, все спят. Как будто никого больше здесь не ожидают. Как будто некому ещё сюда возвращаться. Пустует только место в гараже. И небольшой зазор в кое-чьём глупом запутавшемся сердце. В гольф так и не удается сыграть ни в один из дней, дождь на всю неделю затягивает небо серыми тучами, и стылая мгла так и норовит покусать за щеки. В доме наконец-то разводят камины, прогоняя из комнат холод, а по вечерам перед ужином принимаются подавать горячий шоколад с апельсиновой цедрой. Тэхён медленно, но согревается. Клубок непоняток как будто становится свободнее и по чуть-чуть распутывается, что становится легче дышать. Он старается как можно больше времени проводить с Чугён. Та ещё чувствует себя слегка неважно, но из комнаты выходит, и тогда они вместе подолгу сидят в гостиной. Тэхён читает ей вслух или играет на рояле, тихо напевая придуманные песенные строчки, иногда они соревнуются в карты, иногда смотрят по нетфликсу дурацкие корейские дорамы. Иногда она незаметно засыпает у него на плече, и тогда он убавляет звук на телевизоре, осторожно берет ее за руку, переплетая пальцы, и сидит в молчании, глубоко погруженный в мысли. Он дышит запахом ее духов, слышит тихое мягкое дыхание, разглядывает, как блестит на тонком безымянном пальце кольцо, которое сам он ей и подарил, когда просил выйти за него. Спрашивает себя один раз, второй, третий… спрашивает у себя одно и то же и получает от себя один и тот же ответ: он любит Чугён. Она для него – очень многое. Он ни за что на свете не хотел бы однажды лишиться ее, потому что без будет больно, пусто и одиноко. Она не просто женщина в его жизни, она ещё и его лучший друг, единственная, кто всегда понимает без лишних слов. Чугён красива, умна и подходит ему по статусу. Она смеётся над его шутками и заставляет его смеяться над ее. Они могут оба напиться наедине друг с другом, могут объесться фаст-фудом посреди ночи, могут обсуждать своих общих знакомых, как две порядочные крысы, пока не заболят языки. Тэхёну нравится проводить с ней время, ходить на шоппинг, на прогулки, в кино. Нравится обнимать ее, переписываться, когда они не находятся рядом. Тэхёну с Чугён всегда очень, очень уютно. Однако у него дрожь по телу и трепещущее сердце. У него потребность ухватиться за что-нибудь пальцами, выкурить одна за одной все свои сигареты. У него невозможность спать без и видения фантомных ухмылок, что идут неизменно вместе с приподнятой бровью. У него невидимые печати лежат повсюду: на скулах, на шее, по линиям плеч и ключиц, на каждом выпирающем позвонке, на искусанных губах… У него помешательство. На другом человеке. Тэхён под ним и от него разбивается. Он за все время решился на то, чтобы произнести имя этого человека, лишь раз – в ту их первую ночь, когда, казалось, того желала сама его падшая душа. Чонгук. Теперь в мыслях эти шесть букв закручивают чувства в ураган. Заставляют остолбенеть. Влечение, толкнувшее пойти на поводу у желаний, по итогу разрослось до масштабов мировой катастрофы. Отравило собой нейронные связи, отвечающие за любой здравый смысл, и превратило Тэхёна в безумца. Он чуял опасность и дрожал от страха, но все равно шел к их источнику, тыкался ему в ладони, словно слепой котенок, настырно выпрашивал ласку. Он знает почему так… он знает. Причина в том, что эту ласку ему, не скупясь, отдавали. Ладони не делали больно, не подтверждали трусливых страхов и обманчиво принимали. Чонгук ни разу не сделал больно. Он следовал за Тэхёном либо сам ждал, когда к нему придут, был совершенно ненавязчив, но когда нужно, становился отзывчивым, заботливым, знающим что делать. Оберегал, когда возникала необходимость, поддерживал, кода чувствовал чужую нужду. Непонятный. Непонятно почему был готов столько дать, раз считал Тэхена обычной шлюхой. Непонятно почему попросил сделать выбор, когда тот был совершенно очевиден: допуск всего лишь в его постель против допуска в семью. Какой же абсурд!.. Чонгук действительно считает, что в этом случае Тэхён может посчитать перспективу раздвигать перед ним ноги ещё какое-то время – лучшей идеей? Или это все просто жестокая шутка? Насмешка над его положением, над тем, какой он изменщик и ублюдок? Чонгук таким образом хотел его проучить, ткнув носом в правду? Но ведь в этом случае он тоже поступил как тот ещё мудак, разве нет? Или трахать жениха своей племянницы в целях разоблачения гнусной натуры – это у корейской элиты в порядке вещей? Тэхён как-то сомневается. Постель или семья? Мальчик для секса или любимый и любящий муж? Ответ очевиден, считает Тэхён. …а затем, дождавшись, пока Чугён уснет в их общей постели, он запирается в ванной и кусает губы, чтобы быть тихим, пока доводит себя до края одними лишь пальцами, представляя чужие на месте своих. Ответ очевиден. Он разумен и прост. И плевать, что с таковым наотрез оказываются не согласны дурацкое тело и жалкое сердце. Горячая вода в душе сменяется холодной. Тэхён сидит под ней, опираясь на кафель голыми спиной и задницей, стучит зубами и размышляет о том, как же жаль, что не сообразил захватить сигареты в ванную комнату. Промерзает таким образом до самых костей, затем выключает душ, одевается, не вытираясь, и в спальне валится на свою половину кровати. Чугён тихо сопит рядом, он не моргая пялится в ее черный затылок. Краем мысли отмечает, что за всю проведенную в особняке неделю у них ни разу не было близости, они даже целовались-то от силы пару раз и то как-то совсем целомудренно… Ничего, завтра у них помолвка. Они проведут день торжества в кругу семьи, повеселятся как следует, выпьют и устроят себе затем в этой самой кровати жаркое продолжение. Именно так и должен закончиться их праздник, верно? Завтра будет принадлежать лишь им двоим, сделает их счастливыми. Тэхён будет счастлив, потому что сделал правильный выбор. Будет счастлив, потому что с ним рядом правильный человек… и неважно, что правильный – не всегда значит необходимый.

***

За годы творческого затворничества Тэхён, кажется, отвык от всей этой роскошной помпезности. Особняк в самого утра гудел и суетился, будто пчелиный улей, в затем в одну минуту затих, насторожился в ожидании… и стоило первым гостям переступить порог, жизнь внутри заиграла вновь. Чугён в нежно-золотом платье сияла, как ангел. И на счастье Тэхена, всегда была с ним рядом, чтобы никто его не подумал сцапать, делая жертвой своих разговоров. Народу на территории особняка собралось немерено: будущих супругов приехали поздравить и дальние родственники, и друзья семьи, и деловые партнёры. К счастью, журналистам на праздник вход был строго запрещен, что дарило Тэхёну толику спокойствия, но расслабляться он все равно не думал, постоянно ощущая на себе посторонние взгляды. Он знал, что на него смотрят с нескрываемым интересом, слышал, как шепчутся, как девушки смущённо хихикают, скрывая лица ладонями. Он всегда был красив и умел этим пользоваться, потому лёгкая улыбка не покидала его губ, а плечи все время были уверенно разведены. Он позволил себе чуть вольностей: снял пиджак, оставшись в шелковой блузе, в вырезе которой блестела цепь из изумрудов и белого золота. В пальцах одной руки он изящно держал высокий фужер с шампанским, другой рукой неизменно сжимал талию невесты. Они с Чугён медленно курсировали по приемному залу внутри особняка, затем после обеда вышли в сад, пока там не успело стемнеть, и даже потанцевали там на потеху гостям. Тэхён сбился со счета, сколько раз им этим днём успели восхищенно сказать, какая же они красивая пара. Как стало вечереть, в теплом шатре на заднем дворе мягким золотым светом зажглись лампы, и бо́льшая часть гостей переместилась туда. Чугён отвлеклась на разговор с Юджин и ее мужем, и Тэхён в этом отыскал для себя прекрасную возможность отойти покурить. Решив, что вместо того, чтобы вести с кем-то светские беседы в курилке, лучше будет пару минут провести в одиночестве, он с хорошо освещенной площадки свернул в сторону живого лабиринта, который начинался как раз у границы заднего двора и замысловатыми зигзагами из высокого кустарника вел к фонтану. Зелёный коротко стриженный газон здесь уже был закидан палыми листьями клена, в глубине лабиринта раздавалось тихое журчание воды, сплетающееся этим вечером с банкетной музыкой. Сигаретный дым плавно и медленно уплывал в постепенно сгущающиеся сумерки, пока солнце на западе неуверенно прорезало оранжевым стальные облака. Кажется, скоро вновь быть дождю, хорошо бы успеть закончить праздник… Из ненавязчивых размышлений его вдруг грубо выдернуло, тело от неожиданности одеревенело, и дыхание сперло в испуге – кто-то обхватил его кисть с сигаретой и потянул в сторону. Тэхён судорожно выдохнул, оборачиваясь и различая в тусклом свете знакомое лицо. Чонгук, встретив взгляд на себе, неторопливо затянулся с его руки, а после так же неторопливо выпустил дым сквозь расслабленные губы. – Успел соскучиться по мне? Тэхён нахмурился. Отстранив свою руку от чужого лица, он шагнул назад. Ветви кустарника уткнулись в спину. – Много чести. Мужчина остался не удивлен ответу, лишь малость склонил голову к плечу, осмотрел Тэхена с головы до ног, кивнул каким-то своим мыслям, изогнув бровь. – Сегодня ты красив особенно. – Всем своим шлюхам так говоришь? – Не драматизируй. Мы с тобой оба знаем, что тебе это не свойственно. – Что не свойственно? – Тэхён, сам не понимая чего такой нервный, быстро и глубоко затянулся посреди своих же слов. Он был все ещё взвинчен от неожиданности, сердце никак не могло успокоиться, куда-то бешено неслось. – Ты правда считал, что я буду в восторге от сказанного тобой в машине? Ты предоставил мне выбор между моей невестой и твоей постелью! Неужели так понравилось меня трахать? – Не делай вид, что эта связь приносит удовольствие лишь мне одному. – Чонгук прищурился, шагнул на него, тем самым вновь сокращая расстояние и загоняя в угол. Рука мужчины сомкнулась вокруг запястья, сигарета выпала из онемевших пальцев. – Нас всегда было двое, Тэхён, и мы оба те ещё подонки. И заметь: ни разу я не принуждал тебя, ни разу не был инициатором. Вся наша близость построена в первую очередь на твоём собственном желании и на твоих первых шагах ко мне. Если бы я их не видел, если бы не слышал, как ты меня просишь – между нами бы ничего не было. Но все случилось и не единожды. И если раньше я был готов отступить, отпустить тебя куда бы и с кем бы ты ни захотел уйти, то сейчас уже поздно, мышонок. – Вторая рука мужчины поднялась вверх по груди, тронула цепочку, надавила в углубление между ключицами, прошлась с давлением по кадыку, а затем обхватила горло. Тэхёна притянули к себе, к губам, завладели растерянным взглядом. – Я хочу тебя себе, чтобы ты и дальше был моим, хочу владеть тобой, хочу тебя в своей постели, в квартире, везде. Не хочу тебя отпускать, не хочу ни с кем делить, не хочу прятать. Хочу обладать. И я буду. Потому что я хочу, и ты сам – тоже хочешь. У Тэхёна закружилась голова – то ли от потока слов, то ли от поцелуя, что немедленно за ними последовал. Чонгук целовал его страстно, голодно, с тоской, которой были пропитаны дни их разлуки. Руки отпустили запястье и горло, принялись шарить по телу, быстро выправив рубашку из брюк и от прикосновения холодных пальцев к распаленной коже заставив дрожать. Тэхёна выгнуло, он задохнулся, вскинув руки, сам не понял, как крепко обхватил ими мужчину за плечи, а после – запустил их в чужие волосы, чтобы углубить поцелуй. Он жмурился, яростно дышал, льнул к тому, кого желал ненавидеть, но не получалось. Чувствовал он то же, что прежде, только острее в сто крат: желание быть с Чонгуком, ощущать его губы на своих, его прикосновения на теле, его внутри себя. Он снова горел и не мог остановить свое пламя, пока у чужих ног не рассыпется в пепел. Весь минувший день будто за жалкий миг забылся им, все стало неважно, все померкло, остались лишь они двое. Их дыхания, их руки, кожа к коже, шумные звуки поцелуев, шорох мешающей одежды. Вжикнула ширинка, Чонгук забрался ему в брюки, до боли сжал кожу на оголившихся ягодицах, и Тэхён в поцелуе укусил его за нижнюю губу, чтобы не застонать. Глаза распахнулись, вокруг сгущался туман, музыка продолжала разноситься позади, пытаясь напомнить о реальности неподалеку. Но до нее уже не было дела – Тэхена вновь поцеловали. Руки ненадолго отстранились, раздался шелест, и когда ягодиц коснулись вновь, одну из них оттянули в сторону, и пальцы, покрытые скользкой смазкой, прошлись по расселине, надавили, не встретив сопротивления, осторожно погрузились внутрь. Чонгук усмехнулся, мягко толкаясь глубже в податливое кольцо и ловя на себе жалобный помутившийся взгляд. – Представлял меня, когда сам делал это с собой? Ответить не дал, целуя с напором, запуская язык в рот и трахая им в унисон с пальцами. У Тэхёна затряслись колени, он попытался зацепиться за пиджак, что был надет на мужчине, но вдруг все закончилось, его от себя отстранили и, не дав опомниться, развернули спиной. Подтолкнули чуть в сторону, где среди зелёных насаждений выглядывало каменное ограждение, и заставили упереть в него руки, чтобы было удобней стоять. Жар дыхания лег на загривок, а сразу после Тэхен ощутил там, под волосами, сильный укус, от которого точно останется след. Раньше Чонгук не оставлял на нем меток. Тело от этого осознания накрыло сладкой и томительной волной, член больно упёрся в пояс не до конца сдвинутого белья. Осенний холод пробрался под блузу, в бесплодных попытках остудить прильнул к шее и груди, но Тэхён его совершенно не чувствовал. Ощущения свелись лишь к невидимым отпечаткам жарких ладоней, что хозяйничали внизу, доводя до сумасшествия. Чонгук спустил с него брюки до середины расставленных бедер, заставляя ткань натянуться и сдавить кожу. Надавил одной ладонью на поясницу, второй обхватил за талию и затем тут же толкнулся, заставляя крепко зажмуриться. Он прильнул сзади, яростно дыша на ухо, целуя куда придется, сжимая в своих руках, полностью насадил на себя. – И чей ты теперь, Тэхён? – спросил твердо, требовательно, почти рыча. Чонгук схватил одну его руку, после прижав ту раскрытой ладонью к низу живота, накрыл своей, сделал толчок, снова оказавшись глубоко. Тэхён ладонью ощутил давление изнутри, всхлипнул, содрогнулся, сжал мужчину в себе, и тот зашипел ему на ухо, несмотря на давление, стал совершать толчки, проталкиваясь в его горячую узость, делая им обоим больно и одновременно хорошо. Он взял быстрый, почти грубый темп, касался требовательно, вторгался без пощады, доводил до заполошного дыхания и неразборчивого скулежа, пока Тэхён пытался удержаться на ногах и сохранить тишину. Ему хотелось упасть на колени, хотелось набрать воздуха в сдавленные лёгкие и завыть, забыться в чужих руках, кричать до хрипа, потому что тело не могло вынести того удовольствия, которым его опаляли, стоило их бедрам вновь встретиться. Толчок за толчком он проваливался в темное беспамятство. А затем его потянули за волосы, запутав пальцы в темных кудрях. На миг замедлившись, яростно выдохнули на ухо жаркое: – Смотри. И после сразу нарастили темп, а Тэхён захлебнулся, поспешно накрыл себе рукой рот, впился зубами в ребро ладони, в панике распахивая глаза. Сквозь заросли лабиринта он увидел Чугён, вышедшую за пределы шатра вместе с отцом. Вдвоем они мирно о чем-то беседовали, не подозревая, что происходит в паре десятков метров от них, затерянное в сумрачном вечере. На их лицах танцевали золотистые всполохи огней, в руках были зажаты бокалы. Адреналин ударил в кровь, тело выгнулось, из глаз брызнули слезы, и он сам не понял, почему так внезапно достиг оргазма, но забился в таком сильном экстазе, что на миг даже перестал ощущать себя стоящим на своих ногах. Чонгук остановился. Давая отдышаться, прильнул к Тэхену с спины, уложил тому подбородок на напряженное плечо. Он все ещё был внутри, горячий, большой, излишней стимуляцией изводил измученное тело. Ужас смешался с животной страстью, по холодным вискам заструился пот. – Такая идиллия, – протянул Чонгук, – о ней ты мечтал все это время? Хотел быть среди этих людей? Частью этой семьи? С этой женщиной? С ней мечтал впредь проводить свои ночи? Тогда почему сбегал из спальни каждую из них? Тэхён почувствовал, как влага, не переставая, расчерчивает обе его щеки. Руки мужчины тем временем притянули к себе, обняли крепко, почти нежно. Губы поцеловали яремную вену. Чонгук снова задвигался в нем, но на этот раз тягуче, без злости, без резкости. Тэхён задержал дыхание, позволяя делать с собой что угодно, совершенно без сил. И пусть его брали, пусть мучали, но здесь и сейчас мысли о том, что он для Чонгука всего лишь тело, почему-то ушли. Сильные руки, тяжёлое дыхание, рвущееся из чужой груди, мягкие губы, обжигающие затылок, говорили о другом: не о пользовании – о нужде. О той, которая отравляла и самого Тэхена. О той, что подчиняла без какого-либо труда. Сдавшиеся ей, они становились на время счастливыми. В друг друге у них раскрылась взаимная потребность. Было ли это здоро́во..? Чонгук вышел за секунду до, пачкая спермой ягодицы. Упёршись лбом между острых лопаток, затих. И лишь после нескольких минут, когда их тела успели остыть, Тэхён услышал у себя за спиной его голос: – Я не собирался считать тебя своей шлюхой. И выбор был не в статусах. А в том, с кем ты хочешь быть, только и всего. – Но ты говорил… – Говорил, что не подпускаю людей близко, не узнав их перед этим. А ты – подобрался вплотную: проник в семью, в постель, я позволил тебе видеть себя не только обнаженным, но ещё и беззащитным во сне. Чего ещё ты хочешь?.. Реши и скажи. Я подожду ещё. Тэхён замер, не ожидая такого. Так и не нашелся, что ответить, пока его приводили в порядок, затем застегивали на нем одежду, даже пока поправляли растрепавшиеся волосы. Его не целовали напоследок, просто ушли. А Тэхёну, если честно, хотелось. Ему хотелось многого. И теперь это было ещё страшнее, чем прежде.

***

Как только дверь в спальню за ними закрылась, Чугён громко вздохнула и повалилась спиной на кровать, раскидывая руки в разные стороны. Тэхён, мягко улыбнувшись, осторожно сел с ней рядом, провел ладонью по одной из рук и переплел с девушкой пальцы. – Насыщенный день, – сказал он. – Сумасшедший. – Но все, кажется, остались довольны. – Мама знает толк в празднованиях. Чугён улыбнулась, чуть крепче перехватила его руку и потянула на себя. Тэхён не сопротивлялся, осторожно опустился рядом, нависая над невестой, коснулся губами ее улыбающихся губ, сначала совсем легко, затем крепче, ловя пальцами ее аккуратный подбородок и углубляя поцелуй. На ее языке был вкус вина, тело под Тэхёном казалось совсем маленьким, хрупким и слабым, он едва его чувствовал. Раньше ему это нравилось… Он упрямо нахмурился, попытался избавиться от желания сравнивать. Руки Чугён забрались за шиворот его блузы, ногти заскреблись по коже, она притянула его ближе, расслабилась под ним, привычно подпустила к себе. Не прошло и минуты, как Тэхён задрал длинный подол ее платья, провел по оголившейся коже бедра, чтобы закинуть ее ногу себе на пояс, мягко толкнулся пахом… и ничего. Внутри не вспыхнуло и искры. Его тело молчало, даже сердце стучало ровно, медленно, никак не откликаясь на то, что раньше приводило в трепет. Чужая кожа была теплой и мягкой, Чугён хотелось обнять… на этом желания заканчивались. Тэхён рвано вздохнул. Стараясь не поддаваться разочарованию в самом себе, он медленно отстранился, чтобы взглянуть на лицо девушки. Та чуть пошевелилась, распахнула глаза, сонно взглянула в ответ. – Давай не сегодня? – пробормотала она вдруг, поджав затем губы. – Кажется, я сейчас через секунду засну. Так устала… – Кажется, я тоже, – согласился Тэхён и неловко поднялся с нее, тут же принимаясь стаскивать праздничную одежду. Чугён повторила за ним, расстегивая молнию на платье. Она тихо хмыкнула себе под нос: – Вот мы старперы, – чем вызвала у Тэхёна улыбку. А затем ушла в ванную. Этой ночью Тэхён не решился выйти курить. Он все так же не мог заснуть, но оставался в постели, крепко обнимая свою невесту. И думал. Думал долго, тяжело, с каждой мыслью все сильнее запутывался. С каждой – все острее чувствовал вину. Чугён спала в его руках, держась за его запястье так доверчиво… а он ее доверие скомкал и выбросил в мусор. Предал его и не единожды. И не мог дать обещание, что больше не предаст. Она не заслужила такого. Но Тэхён не мог ее бросить, не мог отказаться от нее и потерять. Пусть даже он перестал желать ее как мужчина, он продолжал хотеть, чтобы она была рядом. Как человек, что дорог его сердцу, как часть его глупой души. Что уж говорить о том, чтобы сделать ей больно… а ведь правда об измене со стопроцентной вероятностью разобьёт ее сердце. Тэхён согласен считаться ублюдком – с его прегрешениями он такой и есть – но он не хочет ощущать ее боль, видеть ту в ее глазах и понимать, что та ее разрушает. Значит выход – молчать и остаться? Попытаться продолжить то, что начал, довести этот фарс до конца? Вплоть до сегодняшнего вечера Тэхён был уверен, что справится, если пойдет по этому сценарию. А затем он снова оказался у Чонгука в руках, и те не поскупились на правду, искупали в той с головой, вернее утопили, как новорожденного котенка. Тэхён-то и всплыл только потому что ему это позволили. Отпустили, дав время. Снова ушли, пока он сам не захочет и не придет обратно. Дали обещание ждать, будто Тэхён какой-то особенный. Какие же глупости… Он – придурок, каких поискать. Мечется от одной к другому, разводит сырость по углам. Печется о своих чувствах, хочет усидеть сразу на двух стульях, как будто в истории хоть раз были случаи, когда это заканчивалось чем-то адекватным. На рассвете воспалённое недосыпом сознание даже подкинуло шальную идею: пойти и сознаться во всем господину Чону. Он мужчина слова, так что сдержит свое обещание и убьет его. Финал достойный: виновный получит по заслугам, Чугён найдет кого-то получше, а Чонгук… Тэхён надеется, что тот погрустит по его кончине хотя бы день или два… будет мило, если протянет месяц. Но потом он заставил себя стать серьезным. В восьмом часу утра поднялся, принял душ и, закрывшись в гардеробной, тихо принялся собираться. Пока он здесь, ничего не получится. Ему нужно время, нужны пространство и тишина. Возможно, разобраться в себе выйдет, если не отвлекаться на то, что вокруг, перестать держать лицо, закопаться в мысли поглубже. В особняке Чонов ему такое не светит. Пора сменить обстановку, вернуться в родную среду. Он сообщает Чугён об отъезде, как только та просыпается. Объясняет ей, сонно хлопающей глазами, что сроки по его работе урезали, и он должен вернуться в Париж, чтобы встретиться с заказчиками и передать созданные им материалы. Извиняется, обещает, что это не займет времени больше чем пара недель. Она, вроде как, даже не расстраивается. Закусывает губу поначалу, а затем расслабляется, кивает, дарит ему улыбку. Говорит, что гордится им и после обеда даже провожает в аэропорт, где перед паспортным контролем на международные рейсы долго и очень крепко обнимает. На прощание говорит, что любит его, целуя в щеку. Тэхён весь полет думает о том, что он точно ее не заслуживает.

***

В Париже холодно. До такой степени, что приходится носить махровые носки – все лишь бы не закрывать балконные двери. Тэхён, заперевшись в своей квартире, много курит, почти ничего не ест, забывается в музыке. После пары дней (а может, по прошествии недели – он, если честно, совсем потерялся) признается самому себе – в работе закопался с головой, потому что трусливо не хочет думать о том, о чем надо бы. Цель возвращения (побега) ведь была как раз таки в этом – попытаться уйти в самоанализ, сделать выводы насчёт будущего, которое в перспективе затронет не только его одного, в сразу троих. Затронет семью, в которую он был допущен и так нагло везде наследил. Он скучает. По Чугён, когда щелкает кнопками пульта в поиске сносной программы или когда по утрам стоит у раковины, в одиночестве чистя зубы. Но больше всего… больше всего тоска накрывает, когда руки тянутся к сигаретам или когда ночные тени скользят по постели. Когда он набирает себе ванну, когда однажды натыкается на спортивный канал, а там транслируют гольф. Тэхён скучает. До дрожащих рук, до щекотки на губах, до ногтей, что впиваются в кожу. Он зарывается с головой в одеяло, устраиваясь на полу в гнезде из диванных подушек. Его больше никто не обнимает. Он заваривает себе десятую чашку горького кофе и морщится, когда он его обжигает. Его больше никто не целует. Он промокает до нитки, решив однажды прогуляться до набережной и позабыв зонт. Опять. Но на этот раз никто больше за ним не следует. Никто не зовёт сесть в машину, никто не увозит домой, чтобы затем долго и страстно вжимать в черные простыни, доводя не единожды до грани. Он дома, но это не возвращает спокойствия, на которое были все надежды. Мысли не проясняются, он только путается в них ещё больше. Душится. Не хочет отпускать, жадничает и не решается разорвать ни одну из связей. Балансирует на границе отвращения и жалости к себе, с обречённостью ждёт, когда потеряет равновесие и уже куда-нибудь упадет. Он не верит в дерьмо про судьбу и предсказания, но отчаивается до такой степени, что на полном серьёзе просит у Вселенной какой-нибудь знак: как ему поступить? Если выбор есть, то какой будет верным? И есть ли у него вообще шанс после всего, что натворил, завершить эту историю безболезненно? Не для себя, так хотя бы для других. Что делать с Чугён, если он уже не любит ее так, как она того заслуживает? Что делать с Чонгуком, если единственное желание Тэхена – это разрушить все мосты и прыгнуть в этот омут с головой? Ему страшно причинить боль, а ещё страшно боль получить, если получится так, что он, доверившись чувствам, допустит ошибку… И таким образом он приходит к выводу: выбор на самом деле стоит не между двумя людьми, что ему дороги. Выбор в том, чтобы пожертвовать чьим-то счастьем: либо чужим, либо своим. Он и Чугён – вот кто находится по разные чаши весов. Кто-то из них будет несчастен. Чонгук же… о нем Тэхён не решается думать. Ругает себя за слабоволие, даже за жестокость к нему, но затыкает голос рассудка каждый раз, стоит допустить мысли о чужих к себе чувствах. Но все же мурашки охватывают все тело, когда в мыслях всплывает чужой темный взгляд или когда память отзывается отголоском уверенных касаний. Так не смотрят, не касаются тех, кто ничего не значит. И слов, что были сказаны Тэхёну, не говорят. Не обещают ждать, не принимают обратно в объятия раз за разом. Не дают столько прав на ошибку и вторых шансов. Разве шлюхам предоставляется выбор? Дорвавшись до размышлений, Тэхён становится совсем беззащитным. Стены квартиры давят, и он вылетает из нее в такой спешке, что даже забывает сигареты. Шляется по городским улицам до самого вечера, пока тяга покурить не доводит до ручки. Нужда заставляет ноги заплетаться, когда он, игнорируя лифт, поднимается к себе по лестнице. У него зудит кожа на шее и немеют руки, почему-то хочется плакать. Как же он измотан, как же устал… хочется курить, хочется… снова почувствовать касание к губам. Обнаружить себя в тепле, когда тело обнимают чужие руки, опереться доверчиво о чужую грудь, прикрыть усталые веки, наконец-то крепко заснуть. Тэхёну хочется обратно. К Чонгуку. Вот он – выбор, которого так сильно желает и которого больше всего боится. Потому что он все разрушит. Достаточно ли Тэхён для него безрассудный?.. Он добирается до своей лестничной клетки, тяжко вздыхая. Шаркает подошвами ботинок, пока идёт к двери в квартиру, а, вставив в скважину ключ, замирает. От затылка вниз разливается холод. Дверь не заперта. Он тихо ее открывает и также тихо проходит в прихожую, затем – по коридору. Останавливается в гостиной, оглядывается кругом. В потёмках никого постороннего не замечает, но вставшие дыбом волоски на загривке говорят, что расслабляться рано. А затем сквозь приоткрытую дверь на балконе проникает ветер. Тот на себе доносит до Тэхена запах хорошо знакомого парфюма. В горле пересыхает, ноги примерзают к полу. Он слышит, как позади едва слышно скрипят половицы. И задыхается, когда мужской голос хрипло приказывает: – Раздевайся.