???

— Ты здесь, — голос Кадзухи, тихий и мягкий, коснулся тишины прихожей, а на губах его играла сдержанная улыбка, скрывающая волнение. — Проходи. Скарамучча переступил порог, и дверь бесшумно сомкнулась за его спиной. С привычной аккуратностью он снял обувь, и поставил её в обувницу. С разрешения хозяина он удалился в ванну, чтобы помыть руки. Вернувшись, он замер в проеме гостиной. Кадзуха сидел за письменным столом, погруженный в мерцание экрана ноутбука, его пальцы порхали по клавишам, отстукивая. Услышав шаги, он оторвался от работы и его взгляд, задумчивый, глубокий, встретился со взглядом гостя. Тот неловко стоял у входа в гостиную, не зная, куда себя деть. Кадзуха мягко улыбнулся ему и легким, приглашающим жестом указал на глубокий диван, обитый тёмной кожей. Скарамучча, покорный этому безмолвному распоряжению, молча последовал приглашению. В доме преподавателя царили простор, тишина и уют. Интерьер был выдержан в тёмно-коричневых тонах, и вкупе с мягким, теплым светом настольных ламп и торшеров, создавал спокойную атмосферу. Казалось, сам воздух здесь был пропитан вкусом и спокойной уверенностью хозяина, ценившего не вещи, а атмосферу — спокойную, располагающую к откровению. Однако, присутствие его студента делало это спокойствие более чувственным, а тёплый свет комнат не уютным, а наполненным каким-то приятным напряжением, от которого учащалось дыхание. — Не знал, что преподаватели столько зарабатывают, — сорвалась первая пришедшая в голову Скарамуччи мысль от волнения, и он тут же пожалел о собственной бестактности. Кадзуха лишь тихо рассмеялся — мягко, по-доброму, без тени упрека. — У меня есть и иные источники дохода, куда более… частные. Скарамучча, смущённый первым неловким вопросом, не стал искушать судьбу дальнейшими расспросами, хотя любопытство грызло его изнутри тихой, настойчивой дрожью. Кадзуха меж тем поторопился закончить печатать и, мягко щелкнув крышкой ноутбука, поднялся. Он растворился в арке, ведущей на кухню, вскоре оттуда донесся звон кружек и успокаивающее шуршание рассыпчатого чайного листа. Пока за стеклянными стенками чайника закручивался рубиновый водоворот фруктового чая, он вернулся в гостиную. Он опустился на тот же диван, где сидел его гость. Его взгляд, открытый и неспешный, мягко задержался на лице Скарамуччи, находя его глаза. — Поговорим? — произнес Кадзуха, и его голос прозвучал не как вопрос, а как тихое, долгожданное предложение. Сцена получилась очень эмоциональной и напряжённой. Вот вариант, стилизованный под дорогой роман, с сохранением всей драмы и нюансов: Брюнет кивнул, ощутив, как сердце в груди замерло. Внутри него кристаллизовалось одно-единственное, мучительное ожидание: сейчас прозвучит вежливая, неумолимая речь о невозможности, о границах, которые нельзя переступать. Он мысленно уже видел, как эти изящные губы, только что так тепло улыбавшиеся ему, сформулируют мягкий, но окончательный приговор. — Ты же понимаешь, что я старше тебя? Гораздо старше, — проговорил Кадзуха, намеренно выделяя слово. Скарамучча молча кивнул, хотя холодная волна страха перед неизвестностью, перед отказом, скрутила его живот в тугой, болезненный узел. — Скарамучча, мне тридцать шесть, —Он тяжело вздохнул, — У меня уже был брак. И есть дети. Я... Этого было достаточно. Словно ошпаренный, Скарамучча резко поднялся с дивана, его движения были порывисты и неловки. Он не мог этого вынести. Не мог стоять здесь и наблюдать, как его хрупкий мир, выстроенный разбивается вдребезги об суровую реальность. Ему нужно было бежать, куда угодно, только бы не слышать окончательного «нет». Но прежде чем он успел сделать шаг, его мягко, но твердо обхватили за запястье. Прикосновение было не цепким, а скорее умоляющим — теплое кольцо пальцев, останавливающее бегство. — Останься. Послушай меня до конца, — мягкий голос Кадзухи прозвучал прямо у него за спиной. Горячие слёзы уже застилали взгляд Скарамуччи, катясь по щекам вопреки всем его усилиям. Он отчаянно старался не смотреть в лицо мужчине. Кадзуха, заметив эту немую борьбу, не стал произносить больше слов. Он просто осторожно, но уверенно притянул дрожащего парня к себе, усадив его на свои колени, и заключил в объятия, как что-то хрупкое и бесконечно ценное. Он гладил его по спине неторопливыми, успокаивающими кругами. И Скарамучча сдался. Напряжение, сковывавшее его, дрогнуло, рассыпалось. Он обмяк, прислонившись к теплой шее Кадзухи, и позволил чувствам вырваться наружу. Тихие, сдержанные рыдания сотрясали его тело, а Кадзуха лишь крепче прижимал его к себе, безмолвно принимая эту боль, эту бурю, в тихом убежище своих объятий. Внезапная мысль пронзила его сознание: он так же держал свою дочь-подростка, когда та, свернувшись калачиком, рыдала в его плечо из-за мальчишки, разбившего ей сердце. Тот же ритм утешительных поглаживаний по спине, то же безмолвное принятие чужой боли. И от этого внезапного сравнения у него похолодело внутри. Прямо сейчас на его коленях, прижавшись к его груди, тоже плакал чей-то ребёнок. Он был всего на несколько лет старше его собственной дочери. Тошнотворная волна подкатила к горлу. Он держал в руках что-то хрупкое, почти детское, а сам чувствовал всю грузность своих тридцати шести лет, своего прошлого, своих обязательств. И не было никого, кто мог бы сейчас взять его на руки, прижать к себе, погладить по голове и шепотом подсказать, как поступить. Одиночество накрыло его с новой, леденящей силой. Он был один. Один со своими чувствами, сомнениями, ответственностью, и этой внезапной, всепоглощающей беспомощностью. «О чем я только думал?» — корил он себя. Картинки всплывали в памяти, одна за другой: затянувшиеся беседы после пар, где граница «преподаватель-студент» начинали таять. Вопросы, выходившие за рамки учебных. Долгие взгляды, которые он ловил на себе и… не спешил отводить свой. Он, шаг за шагом, позволил этой тонкой нити натянуться. Разрешил Скарамучче приблизиться. Впустил его не только в свой дом, но и в свои мысли и сердце. И теперь расплачивался за эту слабость. Расплачивался смятением в душе и весом другого человека на своих коленях — весом, который вдруг стал невыносимо тяжел. Сегодня была последняя капля. Когда аудитория опустела, и последние шаги затихли в коридоре, Скарамучча подошел — якобы с вопросами по только что прочитанной лекции. Потом просто обнял. Кадзуха замер, не зная, куда деть руки, и лишь ждал, когда эти объятия ослабнут. Но вместо того, чтобы отступить, Скарамучча потянулся к его лицу за поцелуем. Отстраниться было проще простого. Сделать шаг назад, выскользнуть из этой внезапной близости, вернуть все в рамки субординации. Он привык владеть собой. Но глаза... Именно глаза остановили его. В этих широко распахнутых, глубоких глазах светилась такая щенячья, беззащитная преданность, такая наивная и абсолютная надежда, что Кадзуха почувствовал, как все его внутренние барьеры рассыпаются в прах. Подавить собственное смятение, наступить на горло своим чувствам — это он еще мог бы заставить себя сделать. Но погасить этот свет? Намеренно, одним движением или словом, разбить это хрупкое, вынесенное ему на ладонях сердце?.. Тёплые губы студента накрыли его собственные. Разум шептал, что так и надо поступить. Отвергнуть. Избегать. Перетерпеть боль, которая будет сейчас, но спасет их обоих от куда большей боли потом. Он понимал это. Но одного понимания оказалось недостаточно. — Профессор, я люблю вас, — прошептал Скарамучча прямо в губы, затем углубил поцелуй. И когда губы Скарамуччи, неуверенные и в то же время настойчивые, снова прикоснулись к его губам, Кадзуха не оттолкнул их. Он просто закрыл глаза. «В аудиторию могут зайти в любую минуту.» — пронеслось у Каэдэхары в голосе. И он ответил на поцелуй. Это было не движение, а капитуляция. Мгновенная, безоговорочная. Его губы отозвались на нажим, размягчились, позволили быть глубже, ближе. Скарамучча дышал уже часто и прерывисто, и где-то на задворках сознания Кадзухи промелькнула мысль: «Добром это не кончится». Но она утонула в гуле крови в висках. Юноша оторвался от его губ, оставив их обожженными, и тут же приник к шее. К тому самому, предательски нежному месту под мочкой уха, где пульс бился, как у загнанного зверя. Теплые губы, горячее выдохи — и Кадзуха затаил дыхание, весь превратившись в слух и осязание. «Твою мать…» — пронеслось в голове. Он должен был оттолкнуть его сейчас же. Но руки, эти предательские руки, будто налились свинцом и отяжелели. Запястья не слушались. Он знал эту свою слабость. Уши, шея… И Скарамучча. Он был его слабым местом целиком, от темных взлохмаченных волос до кончиков пальцев, впившихся сейчас в его плечи. «Я его остановлю. Я его обязательно остановлю… Прямо сейчас» — повторял он себе мантру, но «прямо сейчас» упрямо не наступало. Напротив. Шея продолжала гореть под прикосновениями, дыхание срывалось с каждым новым поцелуем, а мысли превращались в бессвязный, мутный поток. Легкий, но уверенный толчок заставил его сделать шаг назад, и он почувствовал под коленями жесткую кожу своего рабочего кресла. Руки Скарамуччи нажали на плечи — настойчиво, но без грубости, — усаживая его. И Кадзуха послушно опустился, будто все его воли хватило только на то, чтобы согнуть колени. Стоило этому юноше лишь подышать ему в ухо, обдав мочку горячей влагой, оставить пару легких, будто случайных поцелуев на обнаженной шее — и профессор Кадзуха превращался в податливую глину. Это было одновременно унизительно и пьяняще. Весь его авторитет, вся сдержанность таяли, как иней на солнце, под простым дыханием студента. Руки подростка скользнули ниже. Сначала неуверенно, затем с дрожью решимости, они нашли ширинку брюк и ладонью, горячей даже через ткань, обвели уже отчетливый, твердый бугорок. Внизу живота у Кадзухи сильно, почти болезненно потянуло, и по спине пробежала судорога сладострастия, смешанного с ужасом. «Блять…» Он сдался. Окончательно. Закинул голову на спинку кресла и прикрыл глаза ладонью, словно пытаясь спрятаться от самого себя. «Мне уже похуй, что меня могут уволить» — Мысль пронеслась ясной и четкой, отсекая последние сомнения. Абсурдность, порочность, немыслимая рискованность ситуации — все это слилось в один сплошной, белый шум, на фоне которого бился лишь его собственный пульс. Он бы никогда не поверил, что способен на такое. Что в его упорядоченной, выверенной жизни может случиться это — в его же рабочем кабинете. Перед ним, с тихим шорохом джинсовой ткани о пол, опустился на колени Скарамучча. Его ладони легли на бедра Кадзухи, утверждая, закрепляя его в кресле, и от этого простого жеста владения по коже вновь пробежали мурашки. Кадзуха больше не пытался отговаривать. Не пытался вспомнить о долге, возрасте, последствиях. Потому что он и сам давно, тайно, глубоко в душе, мечтал о бронете. Чаша терпения перелилась через край. Он устал. Устал притворяться «правильным взрослым», несущим на своих плечах груз ответственности за других и из действия. Ему отчаянно, до боли в груди, захотелось сбросить эту маску. Хоть на мгновение. Быть не профессором не старшим, а просто Кадзухой. Из-под трепещущих ресниц его теплый взгляд, лишенный теперь всякой профессорской сдержанности, жадно скользил по лицу Скарамуччи. Он впитывал каждую деталь, будто пытался запечатлеть этот миг навсегда: бледность кожи, контрастирующую с темными волосами, длинные, тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щеки, и главное — эти глубокие, бездонные зрачки, в которых сейчас отражался он сам, такой потерянный и такой желанный. В этой бездне он был готов утонуть. Сейчас. Здесь. Пойти до самого дна. Кадзуха терпеливо ждал, пока волна рыданий, сотрясавших хрупкое тело на его коленях, не утихнет, сменившись лишь тихой, прерывистой икотой. В тишине комнаты, нарушаемой только тихим дыханием и вздохами его мысли вернулись к простому, бытовому: «Чай, должно быть, уже заварился. Перестоится, станет горьким». Абсурдная зацепка за нормальность в центре эмоционального шторма. — Профессор, — голос Скарамуччи был приглушенным, прижатым к ткани его рубашки, но в нем звучала хрупкая, почти исступленная надежда. — Неужели вы совсем, прямо совсем ничего ко мне не испытываете? Кадзуха устало, глубоко вздохнул, как будто этот выдох тянул из него последние силы. Он осторожно, мягко взял ладонь Скарамуччи, поднял ее к губам и поцеловал его костяшки — не страстно, а с невыразимой нежностью и какой-то бесконечной грустью. Поцелуй был легким, как дуновение, и от этого — бесконечно пронзительным. — Испытываю. От этого одного слова, тихого и безоговорочного, сердце Скарамуччи пропустило удар. Весь мир на мгновение замер и перезапустился, наполнившись новым, ослепительным светом. — Но этого мало, — голос Кадзухи снова оборвался, в нем появилась хрипотца. — Я... Он не успел договорить. Скарамучча, словно боясь, что вот сейчас хрупкое стекло этого признания разобьется о камень здравого смысла, накрыл его губы своими. Это был не просто поцелуй. Это было молчаливое отрицание всех его «но». Скара знал, что тот пытался сказать. «Обязательства. Разница в возрасте. Он — студент, Кадзуха — преподаватель. Будущее одного и прошлое другого.» — Знакомый, удушающий хор доводов рассудка. Плевать. Ему было плевать на все это. Здесь и сейчас, в этой гостиной, пропитанной его любимого, существовало только это невыносимое, жгучее желание. Оно пульсировало в висках, стучало в крови, сводило кончики пальцев острой, сладкой дрожью. Он хотел этого мужчину — не профессора, не ответственного взрослого, а именно его, Кадзуху, — хотел до исступления. Хотел, чтобы тот взял его, овладел им, стер наконец все границы и запреты. В этот миг ему казалось, что без этого жизнь теряет всякий смысл, превращаясь в блеклое, бесплотное существование.