Его единственный выбор

      Ран скидывает с плеч пальто, рассеянно думая, что потом разберется, как его теперь сушить. За окном дождь стеной, он успел промокнуть даже за те несколько метров, пока шёл от машины до дома. С прядей волос, ещё недавно аккуратно уложенных, капает вода. Старший Хайтани бросает телефон на полку в прихожей и проходит в квартиру. На большом диване возле панорамного окна разбросаны вещи, небольшой столик завален упаковками от таблеток. Возле них стоит почти пустая бутылка виски.       – Риндо! – Ран вздыхает, глядя на все это, и зовет брата. Квартира отвечает ему тишиной. – Рин, ну ты же прекрасно меня слышишь!       Снова молчание. Старший Хайтани закатывает глаза, наклоняется, берет бутылку в руки и делает глоток. Янтарная жидкость приятно обжигает горло и Ран вспоминает, что он замерз. Он ставит виски обратно и идёт на кухню, прихватив с дивана футболку – свою или брата, не знает, да и какая разница. Старший Хайтани прижимает её к волосам, чтобы не капать дождевой водой по всему полу, и второй рукой начинает расстегивать пуговицы на белой рубашке.       Он появляется на кухне и видит брата, который сидит возле барной стойки, смотрит в сторону окна и болтает в воздухе ногой.       – Опять в наушниках своих сидишь, – ворчит Ран и проходит к кофемашине. – Я тебя звал, вообще-то.       – Я знаю, – отвечает младший, не разворачиваясь. – Слышал.       – А молчал почему?       Риндо пожимает плечами, прокручивается на стуле так, чтобы полностью развернуться к брату и улыбается уголками губ. Он выглядит сейчас так по-домашнему, так уютно в своем тонком вязаном свитере, который слегка растянут в плечах и свободно висит на младшем, что Рану становится тепло только от одного взгляда на брата.       – Сделаешь мне кофе, ладно? Я в душ.       Риндо кивает. Старший Хайтани хочет подойти ближе и обнять его, уткнуться носом в светло-фиолетовые волосы, но решает, что лучше сначала переодеться. Он все еще стоит в костюме, с волос капает вода, а ещё в квартире прохладно и он поеживается.       – Есть я не буду, – уже уходя, кричит он. – Только кофе!       За шумом включённой воды слышно какой-то звук – может, Риндо ему ответил, может, просто с кухни, но Ран не понимает. Тропический душ – штука потрясающая, особенно сейчас, когда ему не хочется надолго задерживаться в ванной, но смыть с себя запах офиса и согреться надо. Капли скользят по коже, расслабляя, как хороший массаж. Старший Хайтани заставляет себя закрыть глаза и глубоко вдохнуть. Когда он возвращается на кухню, ожидая там увидеть на столе чашку с ароматным кофе, Ран останавливается в дверях и разочарованно стонет.       – Ну малыш, я же просил, – Риндо как сидел, так и сидит, правда, теперь ногу на ногу закинул. У него в руках ничего нет, он перебирает манжеты кофты, меланхолично натягивая резинку и отпуская её.       – Ты не сказал, какой именно хочешь, – перекладывает ответственность младший и смотрит взглядом "и ты мне ничего не сделаешь".       – Да любой, – Ран открывает шкафчики и достаёт две чашки.       – Я не хочу кофе.       Ран замирает на секунду, и потом медленно возвращает одну из чашек на место. Он не смотрит на брата, пока кофемашина работает, и этот шипящий звук – единственное, что нарушает тишину в пространстве. Прежде чем опуститься на стул напротив Риндо, старший Хайтани все-таки собирается сделать то, что хотел, когда вернулся домой – обнять его. Но пока Ран делает пару шагов, чтобы поставить кофе, и приблизиться, Риндо как будто специально встает и уходит в зал. Там он устраивается в кресле, поджав под себя левую ногу и смотрит на раскинувшийся под ними Токио.       Ран раздраженно сжимает чашку в пальцах, обжигается, но молчит. Он следует за младшим, места на кресле рядом нет, и ему приходится довольствоваться диваном.       – Дома прохладно, – непринужденно говорит он, решив не заострять внимание на поведении брата.       – Разве? – спокойно отзывается Риндо, не глядя в сторону старшего. – По-моему нормально.       – Может, после душа так, – хмыкает Ран и тянется за пачкой сигарет.       Риндо молчит, только глубже вдыхает запах дыма, когда брат закуривает и расслабленно откидывается назад.       – Давай фильм посмотрим, – предлагает Ран, наклонив голову в сторону Риндо и продолжает, – любой, какой ты захочешь.       – Давай, – легко соглашается тот, но только в голосе ни капли заинтересованности.       Ран и это игнорирует. На экране мелькают люди, лица, цвета, но старший Хайтани не следит за сюжетом. Даже когда смотрит, не понимает, о чем вообще наскоро выбранный фильм. Он неторопливо тянет остывающий кофе и украдкой смотрит на брата, который сидит, положив острый подбородок на согнутые колени. Риндо изредка усмехается фразам главных героев, и эта рассеянная, лёгкая усмешка так нравится Рану, что он хочет её коснуться. Старший Хайтани двигается ближе, на край дивана, чтобы можно было дотянуться до брата. Он только-только собирается поднять руку, как Риндо, словно не замечая этого, потягивается, очаровательно жмурясь, и наваливается на левый подлокотник, отстраняясь от брата. Рану приходится подавить в себе желание схватить Риндо за локоть и дернуть к себе, но он сдерживается, возвращая внимание к фильму, который ему абсолютно неинтересен.       Кофе заканчивается, оставляя горький осадок на дне кружки, за окном часть огней гаснет. Уже поздняя ночь, а завтра – получается, уже сегодня, снова ранний подъём, работа, постоянный шум вокруг от разговоров, а может, и от выстрелов. Рану отчаянно хочется продлить момент этой тишины и уюта, когда они только вдвоём, только друг с другом, пусть даже Риндо и молчит весь вечер. Главное, что он рядом.       Но время идет, давно погасший экран мигает, напоминая о необходимости его выключить. Ран нажимает на кнопку и дисплей гаснет. Он поднимается, смотрит на брата, который сидит, не меняя положения.       – Пойдем спать, малыш?       Риндо тихо вздыхает.       – Зачем ты это делаешь?       Внутри с едва различимым треском что-то ломается, царапает внутренности, как будто осколки стекла в коже – больно, но достать не можешь – слишком много, слишком мелкие.       – Делаю что, Риндо?       – Все это, – младший неопределенно взмахивает рукой. – Разговариваешь со мной, пытаешься меня трогать, ведешь себя, как будто ничего не случилось.       Рану с каждым новом словом все больше кажется, что слова младшего как верёвка на шее, что медленно сдавливает, лишая возможности вдохнуть. Риндо поворачивается к нему, и старший Хайтани видит в любимых глазах огненную вспышку.       – Потому что я...       – Меня же нет, Ран, – Риндо говорит это тихо, но для брата его голос громче любого крика.       Старший Хайтани молчит, и закрывая лицо руками, тяжело опускается на диван. Он запускает в волосы пальцы, что начинают мелко дрожать. Риндо смотрит на него с сожалением, обходит столик, на котором разбросаны упаковки от таблеток. Две их них – так и не открытые.       – Почему ты бросил их пить?       – Потому что хотя бы так могу тебя видеть, – глухо отвечает Ран, не поднимая голову. Он молчит несколько минут, а потом фиолетовые глаза снова встречаются с аметистовыми. Старший Хайтани цепляется за каждую деталь – как прядь длинных волос зацепилась за сережку, и сейчас её кончик щекочет шею Риндо, как он разжимает пальцы, роняя таблетки на стол, как блики приглушенного света ложатся на длинные ресницы. Ран хочет запомнить это, вбить в подсознание, в кожу под веками, чтобы видеть такого Риндо – а вместо этого каждый чертов день перед глазами другое.       Огонь, дым, что поднимается в небо ночного города и скрежет горящего металла – все, что осталось от машины – его машины! на которой младший брат ехал домой.       Ноющая боль тогда засела в старшем Хайтани намертво, так же, как запах дыма, который он чувствовал теперь постоянно, и не мог ни стереть, ни смыть. Взрыв задел часть магазинов недалеко от дороги и перевернул стоящую рядом машину. Огонь потушить удалось не сразу, а когда получилось, Ран понял, что ему некого даже хоронить.       Он и Санзу тогда буквально утопили в крови этаж офиса, где находилась вся охрана здания – старшему Хайтани было некогда выяснять, кто именно пропустил момент, когда невысокая фигура в чёрном костюме, так удачно не засветившая своё лицо, зафиксировала под его темно-фиолетовой ламборгини взрывчатку. Это приводило в отчаяние ещё сильнее – на ней ездил обычно только Ран, но в тот вечер Риндо захотелось покататься на машине брата.       – А я на чем домой поеду? – старший Хайтани скидывает со стола в ящик большую стопку бумаг и с грохотом его закрывает.       – На моей, – отзывается Риндо и тянет руку за ключами. – Тебе жалко, что ли? Ты её месяц как купил, а я еще ни разу не заценил. И вообще, меня раздражает наш график последнее время – всегда в офис вместе катались, а теперь по отдельности, как идиоты.       – Это временно, малыш, – но в целом, Ран его недовольство разделяет. – Сам же понимаешь, с этой сделкой ни минуты свободной ни у кого.       Младший подкидывает ключи в воздух и ловит другой рукой.       – Я заеду в ресторан, куплю нам поесть. Не хочу готовить, а ты пока тут разберешься, приедешь уже уставший.       – Договорились, – он отрывается от бумаг и смотрит, как Риндо подмигивает и исчезает за дверью.       Исчезает, и Ран теперь видит его только так – когда бросает пить таблетки, которые Санзу достал для него, чтобы старший Хайтани мог оставаться адекватным. Второй номер Бонтен не мог позволить организации потерять обоих Хайтани, тем более во время того, как они с ног сбивались, чтобы отыскать тех, кто смог провернуть все прямо у них в здании. В итоге предателей нашли, но Ран, медленно срезая с них кожу кусок за куском, слышал не чужие дикие крики, а лишь холодный голос в голове, который повторял одно и то же – брата тебе это не вернет.       И теперь маленькие круглые таблетки – старший Хайтани даже не знал, что именно это было за вещество, стали единственным, что заставляло Рана вообще понимать, где он, и что вокруг происходит. Все, чего он хотел – это сброситься с крыши, застрелиться, но почему-то не мог. Что-то останавливало каждый раз, когда он сидел в пустой квартире и заряжал пистолет, твердо решив, что это конец. А потом в круговороте событий и разборок, на которые Харучие таскал его с собой теперь чуть ли не каждый день, во-первых, чтобы Хайтани был на виду, а во-вторых, потому что по жестокости с Раном теперь равнялся только сам Хару, он забыл выпить таблетки.       Тогда старший Хайтани впервые в жизни подумал, что сошёл с ума. Вид младшего брата, что мягко улыбнулся ему, выходя из спальни, заставил Рана измученно съехать по стене на пол. Потом он понял, что Риндо здесь нет – но это стало зависимостью сильнее, чем любой наркотик, единственным, что заставляло Хайтани продолжать дышать. Он приходил домой и звал его, зная, что младший не ответит, но обязательно будет ждать либо в зале, либо на кухне. Ран разговаривал с ним так, как будто это обычный их вечер, смотрел, отпечатывая на фиолетовой радужке любое движение, жест, взгляд.       – Ран, – тихий голос брата вернул его в ужасную реальность, где он теперь жил. Один. – Ран... Отпусти меня, пожалуйста.       – Нет! – крик эхом разносится по пустой квартире.       – Так надо, понимаешь? – Риндо подходит ближе, но не касается. Он никогда Рана не трогает и ему не даёт приближаться. – Ты должен жить дальше.       – Зачем? – голос начинает дрожать. – Малыш, объясни мне, зачем?!       Младший молчит в ответ, потому что он не знает. Ран и сам не понимает, почему он все еще дышит и почему сердце не остановилось там, возле догорающей машины. Так было бы проще, легче и закончилось бы разом для них обоих.       Звонок телефона заставляет вздрогнуть. Ран не хочет на него отвечать, но когда кто-то набирает его номер снова и снова, и раздражающая мелодия начинает больно стучать по вискам, приходится подняться на ноги. Младший идет за ним в прихожую – ни тени, ни шума шагов. Ничего.       – Что хотел?       – Будь в офисе через час, – голос Санзу его не удивляет. – Меня выбесил этот мудак, который угрожал нам вчера на переговорах. Коко инфу нарыл, где он будет. Не один, конечно, но так даже веселее. Так что собирайся, Хайтани.       – Ты время видел?       – И что?       – Я час назад домой приехал, ты, твою мать, дашь мне отдохнуть или нет?! – Рану плевать на усталость, он не хочет бросать брата, что стоит в дверях, наклонив голову.       – Хайтани, – второй номер Бонтен, кажется, начинает что-то подозревать. – Скажи мне честно, ты таблетки, которые я тебе давал, когда пил последний раз?       – Я нормальный, – зло бросает Ран в ответ. Он смотрит на время, пока Харучие говорит, и понимает, что с того момента, как он появился дома, прошло почти шесть часов.       – Слабо верится.       – Меня не ебет, веришь ты мне или нет. Жди, приеду.       Санзу первым сбрасывает звонок. Старший Хайтани опускает телефон и смотрит на брата. Если бы это было реальностью... Ему так хочется подойти, обнять младшего, почувствовать родной запах, остаться с ним и никогда больше не отпускать, но это невозможно.       – Риндо, – он делает шаг вперед, хоть и знает, что это бесполезно. – Я люблю тебя.       – Я тебя тоже, – его улыбка почти как настоящая, на щеках появляются ямочки, когда младший улыбается ему, а потом резко растворяется в воздухе. Ран смотрит в пустой коридор и холодными пальцами тянется за пистолетом. Он выходит из квартиры, хлопая дверью – времени мало, чтобы не опоздать, нужно выезжать сейчас.       Уже в машине старший Хайтани закидывает в рот таблетки – сразу три, чтобы сознание было ясным и приближается к офису, откуда они с Санзу выйдут, чтобы в очередной раз чье-то утро в этой жизни стало последним. Он знает, что нужен Майки, от него многое зависит и именно поэтому Харучие так старается теперь держать его при себе – сделай Ран что-то с собой, Бонтен потеряет обоих Хайтани, и это оставит след на влиянии и репутации группировки. После смерти Риндо многие банды создавали им проблемы, решив, что раз кому-то удалось пошатнуть верхушку Бонтен, то получится и у них. Ран подведет их и возможно, всех поставит под удар, но…       Он всегда будет выбирать Риндо. А его здесь больше нет.       Старший Хайтани бросает машину у офиса, и поднимается к Санзу. Тот кивает ему, привычно сжимая в руках катану и коротко объясняет, куда именно они едут и сколько там будет человек.       Ран кидает быстрый взгляд на пистолет и губ касается слабая улыбка. Самоубийство – это не про него.       Но смерть от чужих рук никто же не отменял, верно?