Святая земля

— Сюда бы песенку какую-нить, веселую! — Не, что-то с эффектом зловещей долины — Не-не-не! Во! Нет, стоп, как там было? Ну в общем, рок мистический! — Мистический рок? — Да! — Это еще че за хуйня такая?       Под ногами тысячи ярдов поля: вперед-назад и в стороны. Грязно-желтые и ржаво-оранжевые оттенки неизвестных и, явно не съедобных колосьев, простирались на долгие километры во все возможные дали. Далеко-далеко виднелась тройная полоска елового леса: густого, черного, вдаль тускнеющего, зловещего. За всем этим грустным пейзажем возвышалась радиоастрономическая обсерватория — словно лишняя деталь в природной, грустной и мистической картине.       Обсерватория анархичная и устрашающе гигантская, будто выпавшая из космоса деталька корабля неизвестной ракеты очередных пришельцов — он бы сейчас даже им не удивился. Брутализм преследовал их в этом заскучавшем и застывшем мире, следовал попятам, негласно о себе напоминая в каждом странном, будто попавшим случайно на глаза, здании. Припорошенные туманом дороги создавали гнетущее ощущение, дереализация преследовала его наравне с тем же брутализмом, пыталась окунуть в омут психической разрухи, но он смело ей противостоял. По крайней мере, пытался. — М-да, и на-кой черт нам сдалась эта штука? Звезды считать? — Задание дурень! Надо дойти сперва до Святой земли! — Это все что нам нужно? Дойти до тудово не сдохнув с голодухи? — Ну животину подстрелим — А ты где ее нашел?       Они перекрикивались, знакомые голоса наслаивались друг на друга и создавали неприятную какафонию звуков, а она, в свою очередь, давила на мозг и вдавливала вовнутрь черепной коробки все извилины. Мигрень вновь напомнила о своём существовании резкой пульсацией из-за всего этого хаоса. — Ну там лес же! — И что, что лес? Нормальных животных уже как год нет, только ночные псы, ежи-падальщики и коты.       Их четверо, четверо отправленных в обсерваторию. Зачем и почему — это знал их «командир», но он не говорил, только отмахивался и отшучивался. Ничего нового, все как обычно — загадками и домыслами приходилось кормить все свои вопросы, чтобы не сходить с сума окончательно. — В этой деревне даже пожрать нечего — А тебе только пожрать и надо — Перестаньте уже ругаться.       Поле, бесконечно уходившее вдаль на уровне глаз и имеющее свой незамысловатый, но резкий конец свысока. Туман прополз в квартиры на первых этажах: густой как лес, он серой пенкой покрывал городишко, топил его в своем лабиринте без стен, входов и выходов. Безлюдно, живности тоже не водилось в этих отрешенных от, даже в свои лучшие годы, цивилизации. — Ацуши, закрой дверь уже и Рюноске, пошли, разложимся и пожрём.       Он моргает пару раз, отрывая взгляд от пугающе затихших колосьев. Ветра тоже не было, ничего не колыхало верхушки далеких елок, не метало мусор и пакеты по дороге. Затишье всегда вызывало в голове неприятное какое-то чувство, словно предшествие перед чем-то необратимым, пугающим и опасным.       Дазай ворчит, раскладывает на полу все их грустное добро. Четыре автомата, два пистолета, пять охотничьих ножей, несколько гранат, один бедный фугас, — потрепанный дорогой и временем, — несколько фальшфейеров. Патронов было гораздо больше, магазины почти полностью забиты, но в случае опасности, даже такого количества в запасе им тупо не хватит чтобы отстреляться.       Еды тоже почти не осталось: около десяти банок тушенки, каких-то посредственных мясных и овощных консерв и морские водоросли, которые приходилось жевать чтобы обмануть мозги на несколько голодных дней вперед. Скудненько, еда кончалась быстро, бутылок с водой становилось меньше еще быстрее. Свезло им с проснувшимися мозгами Ацуши, который захватил с собой маленький чугунный чайничек — получалось хоть воду кипятить из рек, в особо голодные дни.       Да, тяжело. Тяжелее этого было только то, что состав этой команды негласно ненавидел друг друга и притереться, не смотря на пройденный путь, между собой никак не мог. У Рюноске были свои личные претензии к Ацуши и его бесил крикливый Чуя. Дазай тоже не баловал снисходительностью, все время подкалывал, мерзко и гадко, очень низко.       На город опускались сумерки и ночной мороз. Все населенные пункты были давным-давно обесточены, газ не подавался, потому что экономился, а воду перекрыли. Электричество, правда, пытались получать в многолюдных районах и штабах через солнечные панели, но определяли его на редкую компьютерную и радио технику. — Ссать хочу — Так иди, тут туалет есть — Ага, не рабочий — А какая разница? Сюда уже врят ли люди вернутся — Вонять будет.       Они ругались между собой, даже Накаджима вставлял свои пять копеек в каждое слово и предложение. Раздражало, но нельзя было отрицать, что произошедшее в мире не изменило их самих. Пришлось и ему мириться с закидонами вынужденных напарников, пришлось свыкаться с негласным присутствием всех их в неопределенной близости к себе. Лучше тихо раздражаться, молча беситься, чем остаться одному в этом пугающем настоящем. — Кто караулит? — А что тут караулить? — Да. Просто придвинем комод в прихожей к двери, на всякий случай, и все — Ну ладно.       Так и сделали: сдвинули комод к двери как смогли, пару кресел поставили туда же. Махнули на всю эту распродажу мебели рукой. Лучше так — перестраховаться, но выспаться.       Мир изменился быстро. Не споткнулся о цивилизацию на кривой дороге, не притормозил о технический и биологический прогресс. Тому, что произошло, не было дела до человеческих достижений. Он никогда не думал, если честно, о чем-то подобном. Всегда считал что апокалипсис, в любом своем проявлении — это выдумка далекого от них Американского Голливуда.       Прокручивая в ладонях банку тушенки, он тяжело и протяжно вздыхал: скудная еда не насыщала, тупо забивала желудок. Н-да, не ожидал такого поворота судьбы, не предпологал, что она так поиздевается над ним.       Дазай с Чуей уже спать легли, растянувшись на полу в гостинной и укрывшись на двоих одной плащ-палаткой, перед этим, конечно, изрядно потрепав друг другу и остальным нервы. Эта парочка бесила с каждым днем только сильнее, из-за них у него и появилась мигрень, он уверен.       Агнец смотрит на него слезящимися, белыми, без зрачков глазами. Вглядывается в его душу. Душу. И в голове слащаво гогочет: «Отдай ее. Дай ее.». Ну конечно, а кому же еще? Длинное и огромное существо, пригибающееся на манер кошачьих, к земле, от него далеко. Но близко. Оно близко, не смотря ни на что.       С Агнцем лоб в лоб он еще не встречался, старался избегать это костлявое существо, которое было более пяти метров высотой. Оно источало пугающий коктейль эмоций в глубине души, который не давал трезво рассуждать и нормально мыслить. Оно всегда все видит, даже если ты сам еще не заметил белую, неестественно белую кожу, по своей текстуре напоминающую крокодилью.       Акутагава с треском костяшек сжал руками найденную в ящике на кухне вилку, из-за непрошенного воспоминания. Крокодилья кожа… Он тогда в биноколь смотрел, разглядывал Агнца, а он разглядывал его. С противным скрипом половиц у порожка, тихо, крадучись, в кухню вошел Ацуши. Он держал свечу в руках и воск медленно стекал по его пальцам, быстро застывал на коже, но он даже де кривился. — Чего тебе? — Рюноске отвернулся от перемазанного в грязи и дорожной пыли лица. Волосы у Джинко отросли, он их резинкой подвязывал, подстричься времени не было; руки все в коростах и содранных мазолях, взгляд потупленный. Грязный, вонючий и бесячий Ацуши — именно так хотелось описывать его мысленно, но сам Акутагава, от него ничем не отличался. — Поговори со мной.       Напряжение усилилось в конечностях и он уставился в почерневшую гладь стола. Отодвинулся осторожно и медленно, чтобы случайно не коснуться подошедшего. Накаджима стоял над ним, не садился, не двигался, только потрескавшиеся губы шевелились складывая звуки в слова и предложения. Точно как Агнец. Такой же пугающе замеревший. — Иди с зеркалом пообщайся — Поговори со мной. — Это еще зачем?       Произошедшее изменило их не только внешне. Не только черты лица, взгляд, волосы, руки, одежда. Нет. Не только то, что можно разглядеть глазами, но и то, что чувствовалось на ином уровне. Изменился и характер, поведение, реакции. Дазай стал совсем взвинченным, выводил Чую каждый час, каждую секунду, без возможности и с возможностью, доводил до настоящей горячки и лихорадки. Чуя стал еще крикливее, истеричнее, злее. Ацуши стал… — О чем ты хочешь поговорить? — О чем угодно, расскажи что-нибудь — Ты и так все знаешь, давай ты расскажешь? — Нет, поговори со мной — Я вот сейчас с тобой разговариваю…       Нет, то, что происходило с Накаджимой, описанию не поддавалось, но ощущалось и чувствовалось переферией сознания. Словно все нормально, но сбоку глянешь — все не так. Акутагава искренне боялся оставаться с ним наедине вечерами. Белобрысый говорил странные вещи, просил о странных вещах и смотрел… Безотрывно и не моргая, распрямляя плечи. Зрачки его сужались даже в темноте и полумраке и не шевелился никогда. Он пугал, пугал как-то необычно, угнетающе. — Хорошо, про мою сестру, подойдет? — Да.       Рассказ вышел долгим, атмосфера стояла на кухне напряженная, зловеще скакали тени из-за огоньков от свечей и Рюноске адски устал. Он хотел спать, вымотавшийся долгой дорогой и цепким ужасом перед бывшим спарринг партнером. В такие моменты он ему уступал, потому что просто не знал, какие действия нужно предпринять — Ацуши не отлипал, не отставал, допытывал одним и тем же из раза в раз. Проще было просто что-то ему рассказывать, чем разгребать последствия отказа, хоть он никогда и не проверял — не хотелось.       По утру, Рюноске и никогда не спрашивал у белобрысого о ночных и вечерних происшествиях, был не готов получить ответ, особенно честный. Лучше оставлять все как есть, пока это не переходит никаких физических границ. — Джинко, я устал, пошли спать — Поговори со мной — Пойдем в комнату, я поговорю с тобой там.       Акутагава устало завалился на пол возле Дазая и прижался к его широкой спине щекой. Лишь бы проснулся и отвадил Накаджиму, но бывший наставник не просыпался, даже не дергался.       Кровати в квартире не было, да и спать на ней никто бы не рискнул, всегда раскладывались на полу, кутаясь в плащ-палатки или в спальных мешках — чтобы слышать звуки, чувствовать вибрации от пола, быстрее реагировать. Ацуши над ним все еще стоял недвижимой скалой, не ложился рядом, даже не пытался присесть. Смотрел стеклянным тупым взглядом, выжигал все внутренности своим спокойным и ни разу не дрогнувшим голосом: — Поговори со мной.       Шумно выдохнув, Рюноске зажмурился щипая Осаму за бок. Молился всем возможным богам чтобы не заплакать стыдливо из-за усталости, безысходности, этой ситуации и ужаса перед таким Накаджимой. И наконец, он почувствовав шевеление, глубоко вдохнул быстро прикрывая глаза и отдаваясь в посредственный и чуткий сон. Теперь это все головная боль их «командира», пусть разгребает это странное поведение. — Ацуши? — Дазай?       Утром они собрались быстро: под оры Накахары, летящую во все стороны немногочисленную посуду с кухни, под истерику заперевшегося в ванной. Рюноске устал, Ацуши тоже выглядел потерянным из-за утренней сцены и сонным. Дазай издевательски зажал Чуе патроны и консервы с бобами, которые они нашли в одной из квартир, а рыжий, вместо того чтобы просто спокойно проигнорировать наглость — взорвался окончательно.       Честно признаваясь самому себе, Акутагава с досадой понимал, что ему очень не хватало кого-то морально устойчивого, свыкшегося с их удручающим положением. Психика шаталась на глазах: падали бетонные домики в голове, рвались нервы, как рвуться высоковольтные провода в непогоду. Еще немного и он тоже сойдет с сума. Еще чуть-чуть и он больше не сможет сохранять свое спокойствие, выточенное и выкроенное из грязного тряпья из-за новых условий проживания. Ему пришлось запихать себе же в жопу свой тип темперамента, пришлось из холерика, буквально за два дня, превращаться в жалкое подобие солдата.       Городишко они еще раз обошли — пустой, без признаков жизни. Ни котов, ни ночных собак, зато редкие, еще не испортившиеся консервы и крупы с собой смогли прихватить из различных разрушенных и бедных квартир. В худом и гнилом магазинчике нашли и распихали по рюкзакам пару бутылок, еще не испортившейся воды и сухие коробки со спичками. — Поссать все сходили? — Тебя забыл спросить когда мне нужно в туалет бегать — Мы тебя ждать не будем — И не надо       Они шли спокойно: ни быстро, ни медленно — обычно, размеренно. Акутагава инстинктивно старался держаться у Дазая под боком — высокая трава и колосья его пугали. Лабиринта в поле не было, им не нужно было плутать, надо идти только вперед, но без нормального обзора и видимости, мурашки бежали стайками от самых ног и пушили еще короткие волосы на загривке.       В нем просыпался самый обычный, всем из них знакомый животный страх перед этими полями — ненавидел всею душою каждый взросший колос. И как бы ячмень, пшеница и прочие крупы их не вскармливали на протяжении многих веков — он бы предпочел питаться чем-нибудь иным, лишь бы высечь все эти многокилометровые поля и оставить короткую, зеленую траву. — Ты че, ссышься? Ты-ж бывший отличник полицейской академии, шевелись давай.       Толчок в спину слишком сильный, от чего его пошатнуло и он чуть не свалился на мягкую и холодную землю. Благо успел выпрямиться. Теперь, идя спереди, сердце тихонько поддрагивало на каждом осторожном шагу.       Колосья-колосья-колосья. Их тысяча, грязно-желтых, местами казалось, что ржавых. Звуки здесь словно приглушенные, до мозга доходящие какими-то обрывками и ощущались не настоящими. Все молчали. Акутагава пытался оборачиваться, чтобы убедиться, что его не бросили, что все идут за ним, но обратно повер6уться было еще тяжелее — вдруг увидит перед глазами то, чего они недоглядели в бинокль.       Тихо-тихо шуршали колосья, медленно-медленно прогибалась под ногами земля. Хотелось поддаться детской чувственности и броситься сломя голову вперед, кинуться, зажмурив глаза и быстрее-быстрее выскочить из поля к лесу: к короткой болотистой траве, к деревьям, на которые можно в случае опасности залезть. Шаг, шаг, еще шаг. Он шел все так же, не торопясь.       Год назад у него получалось заваливать плечистого Ацуши на матрац в тренировочном зале. Всего-то год назад, не стесняясь, бил белобрысого бесячего мальчишку до гематом на смешанных парах физры. А сейчас он старался не растерять самообладание, старался не поддаться панике и липкому подсознательному ужасу перед полями. Он был лучшим на своем курсе и на своей специальности. В меру жестокий, агрессивный, но прекрасно справляющийся с учебой. Юный и зеленый, подающий самые большие надежды — почти полицейский.       Ацуши же учился на кинолога, от туда и кличка повелась: «джинко», с собаками потому что ладил лучше, чем с людьми, да и сам он, то еще зверье — точно оборотень. Но все это уже никакого значения не имело. Все тесты на стрессоустойчивость казались туалетной бумагой, все те «испытания» на полигонах ощущались игрой, а советы психиатров и психологов в этих новых условиях больше не работали.       Сзади щелкнул затвор автомата. Спереди, все еще высокая трава и колосья. Сбоку тоже ничего не видать. Почему кто-то снял автомат с предохранителя? Почему кто-то напрягся? Из-за чего ему ничего не сказали? Что случилось? — Эй…       В ответ звенящая тишина. Никто не отвечал, никто не звал, никто больше не издавал звуков, даже шарканье шагов испарилось.       Рюноске обернулся на своих «товарищей» замечая хмурое лицо Чуи позади себя. Ну понятно, все у себя в голове роются, думают и надумывают. Черт с ними, с идиотами, особенно с Накахарой — он стал самой настоящей взвинченной истеричкой, что с него взять. Обернувшись к полю, он заметил среди колосьев голову собаки: закатанные глаза, виднелись только круглые белки с красными прожилками; зубы проросли сквозь кожу и торчали в разные стороны; огромная, острая и черная морда.       Его дернуло. Заверещав, подпрыгивая, словно это могло его как-то спасти, сразу отскочил в сторону так далеко, как мог, путаясь ногами в сраных колосьях. Ладонями сжал волосы, только не пытаясь вырывать их, наверное. Дыхание сбилось и он по-детски зажмурился, чтобы ничего не видеть. — Ты чего? — Дазай посмотрел спокойно, выразительно глянул туда: куда-то вперед, где торчала голова. Там все еще колосья, никакой собаки не было — Ты уже совсем кукухой поехал? — Поехал — Рюноске сморгнул, вглядывался и хотел было позорно опустить голову и попроситься в середину шеренги, как «капитан» его подтолкнул вперед — Вот и едь дальше, только вперед и без оров, мне Чуи хватает.       Бесконечное поле. Бесконечный пугающий мир. Время в подобные моменты движется медленно и с особой осторожностью, словно нужный выход отдаляется по мере приближения. Стрелка внутренних часов делает круг назад, и ты пытаешься всю эту схему обхитрить, но ничего никогда не получается. Когда разглядываешь Агнцев, виднеющихся среди полей и деревьев покачивающимися столбами, ощущаешь такую же дисторсию.       Обхитрить поле у них все же получилось. Завидев наконец зеленую короткую траву, Акутагава перевел дыхание расслабляя плечи и переступая с ноги на ногу. Тишина вынырнула из колосьев за ними, затерялась средь высоких и широких елей, она давила на мозг сильнее любого крика. Вернуть бы тот общий гул большого города, но увы, он канул в лету, замуровался в недвигающейся стрелке настенных часов. Рюноске нахмурился вглядываясь через чащу — такая же бесконечная как и поле. Вечная. — На все воля Господа.       Голос Осаму звучал в этой тишине особенно громко. Хрипловатый, стекающий на слове «Господа» в бас. Акутагава не среагировал, не понял, к чему было это сказано, а потому, медленно двинулся вперед. На их кривой самодельной карте были координаты и слабо прорисованная красным карандашом линия, куда им конкретно продвигаться. Рюноске ее повертел перед лицом и вздохнул — так и не понял куда идти. Одно дело с пятого этажа, через биноколь Накахары смотреть, а другое, находиться внизу, прямо здесь. — Идем? — Идем.       Лес-мох-трава-торчашие корни. Так вот, незамысловато, по кругу, только успевай двигать зрачками в белках. Картинка долго не менялась, а ближе к опускающимся сумеркам пророс среди елей бетонный дом. Самый простой кирпичик с прорезями-окнами, в четыре этажа. Он даже сливался с окружающим пейзажем каким-то серым пятном и плавно перетекал в болотный лес и траву. — Можем тут ночь переждать — Можем — А караульный нужен? — Нужен — На четверых поделим ночь.       Рюноске молчал, недоверчиво вглядывался в окна-дыры. По всей шкуре бегали мошкорой мурашки, они поднимались до самой глотки рвотным позывом и опускались в бьющееся сердце и дрожащие пальцы ног.       Крыльцо раздолбано, куски бетона валялись тут и там, а по стеклам разошлись трещины. Вот загвоздка — здание не было поросшим мхом, деревьями или травой, как любое нормальное заброшенное строение. Дверь была закрыта, выглядела целой, без гнили. Нет. Все тут говорило о том, что здесь было что-то не так.       Пока Акутагава дергал ручку двери, Ацуши снял с плеча винтовку и дернул затвор предохранителя. Дерево не поддалось жалким попыткам себя раскрыть, жалобно пропели петли и древесина, только и всего. — Тут видимо кто-то живет — Давай выбьем дверь — Может окно? — Зачем нам туда вообще лезть?       Разговоры пусты и беспочвены, довольно часто казалось, что они нужны только для того, чтобы поддерживать уровень хоть какой-то громкости в затихшем вокруг них мире, но по факту, и без слов вполне ясно кто и что хочет предпринять.       Мир… Слово «мир» какое-то слишком поверхостное и является ли оно правильным в своем значении? Точно ли это «мир»? Может, вернее сказать, что затих весь Земной шар? Или сама земля под ногами? Окружающий их со всех сторон лес? Но чтобы то-нибыло, широкоплечие Ацуши и Чуя выбить дверь все-таки смогли.       Сила без мозгов творит чудеса, но может, ему повезет, и Накаджима выдохнеться прежде, чем подойдет вечером со странной просьбой. «Поговори со мной» — эхом разносилось по черепной коробке и застывало там же, среди парочки базовых желаний: пожрать да поспать, вот и весь незамысловатый набор для выживания.       Первый этаж оборудован под какой-то странный офис. Вокруг банки-склянки, папки, чертежи на стенах, инструменты на школьных партах. На втором этаже спальные комнаты под манер казарм, раставленые металлические ржавые койки с закинутыми на них просевшими матрацами. Третий этаж под склад, там и что-то похожее на кухню было. На четвертом пусто, только в паре первых комнат разобранные и валяющиеся по полу, автоматы и несколько винтовок. В деревянных ящиках нашлись патроны и гранаты. — Может свалим? Тут явно много человек живет — Они скорее всего с эвакуацией свалили — Пыли нет. Радиоприемников я тоже тут не видел.       В голове отстукивали часы, стрелка мысленного циферблата проворачивалась особенно медленно. По-звериному, каждый из них, несговариваясь притаился, настороженно оглядываясь. Животное в человеке видно сразу, Акутагава давно отследил эту незамысловатую и ребристую черту человеческой натуры. Инстикты проще всего было отслеживать по Чуе и Ацуши, которые придавались этому «дикому» куда чаще, чем сам Рюноске или Дазай. Может, именно поэтому эта крикливая и разговорчивая парочка выживала — в критический или опасный момент они умели по-долгу держаться незамеченными, словно твари в своей засаде меж кустов, в своих камуфляжных вещицах.       Так вот, о том, как же отследить звериные повадки в человеке. К примеру, если сейчас заострять внимание на Накаджиме, то он весь подобрался и выпрямился, расправил плечи, вздернул немного голову; жадно вдыхает воздух вокруг себя, но очень тихо, даже грудная клетка не ходит ходуном от вдоха; зрачки суженные и взгляд у него не блуждающий, нет, он четко контролирует каждое движение вокруг себя. Встряхивает головой, как встряхивают ей собаки, значит, прислушивается.       Он ходит по четвертому этажу, разглядывает магазины и банки с гильзами. Чувствует, как расслаблены собственные плечи и спина, даже не пытается взять оружие в руки — зачем? Ацуши и так на взводе, он сейчас заметит любое странное движение со стороны единственной лестницы. На данный момент, Чуя с Накаджимой — самая настоящая опасность, Дазай от них даже отодвигается, чтобы в случае чего не схлопотать.       Ничего не происходило. По ощущениям прошел почти час их бесцельного времяпрепровождения. Медленно тикали часы в голове, все так же спокойно и непоколебимо крутилась секундная и минутная стрелки назад. В здании ведь, тоже никого не было, ни одной живой души, но вот вещи пыльными не казались.       Они разместились в дальней комнате четвертого этажа у пожарной лестницы. Сдвинули к двери валявшиеся разобранные кровати, чтобы при открытии услышать грохот металла. Рюноске быстрее всех сожрал выделенные на него консервы, слушая какие-то тихие и, впервые, вполне-себе спокойные обсуждения дальнейших действий. Дазай иногда подшучивал, но Чуя почему-то перестал на это реагировать. Странно.       Усталость накатила волной еще когда они дом увидели, а сейчас, и того скрыла его за своей плотной портьерой. К сожалению, как бы спать ему не хотелось, сон всегда выходил нервным и напоминал скорее коматозную дрему, поэтому он слышал все обсуждения: как Дазай с Чуей, поочереди выходят на балкон отлить с него и чувствовал спиной тепло бедра сидящего рядом Ацуши. Удивительно, что он позволил себе иногда отдыхать в окружении этих людей, вверяя им свой сон и свою жалкую жизнь. Иначе и быть не могло, они в дороге почти две недели и за это время он больше не мог не спать сутками. Пришлось уступить себе в такой небольшой слабости. Убаюканный тихими перешептываниями и чужим теплом, он наконец смог уснуть. Без снов, с одной лишь черной мглой, но вышло расслабиться. — Акутагава — М? — Ты спишь? — Мг       Он неопределенно мычал, но открывать глаза было свыше его возможностей, он слишком умаялся. Голос звучал откуда-то из-за спины, где-то сверху, поэтому, чтобы заткнуть разговарившего, Рюноске перевернулся к нему лицом и не открывая глаз, ткнулся в районе чужого бедра носом. Разговоры на этом прекратились, получилось доспать последние пару часов, в наглую выкраденные у того, кто его сменял по караулке.       Утром он чувствовал себя неважно. Кружилась голова, бетонные серые стены без обоев навевали апатичную безысходность от сложившейся ситуации. По полу гулял сквозняк. Дазай с Чуей молчали, ели консервы, они его чавканьем и разбудили. Ацуши прочищал автомат, уже в тысячный раз наверное, за эти две недели. У Рюноске появился насморк, ломило тело и слипались глаза. Чертовски сильно хотелось по-детски закатить истерику, спуститься на второй этаж и завернуться в тонкую простыню на, может быть, не самой удобной, но настоящей кровати. К сожалению он не мог, он не ребенок, а потому, хлюпая носом, мог только дергающимися руками накинуть на себя плащ-палатку для жалкого поддержания тепла.       На улице молочной дымкой расползался утренний туман. Роса с травы вымачивала штанины, а свежесть улицы хоть немного позволяла дышать. Но это не спасало, совершенно нет. В лесу атмосфера апатичности и безысходности переходила на иной уровень, более мистический, более не живой и нерациональный. Хотя, какая разница? — Сейчас он был в состоянии только передвигать ногами, чтобы не запутаться в корнях деревьев и не упасть на влажную землю.       Его трясло, с каждым шагом только сильнее. Ветра все так же не было, стояла тишина: ни чириканья, ни курлыканья, ни карканья. Только приглушенный звук шагов. Его вываливо из реальности, почти физически вытряхивало в какое-то своеобразное полуобморочное состояние. Язык во рту не ворочался, иногда получалось кончик прикусить зубами, но на этом попытки заговорить и попросить привал заканчивались. Страх и нагнетающее беспокойство отошли на второй план, ему сейчас не до эмоций и чувств, он постоянно замедлялся из-за покачивания собственного тела и подступающей рвоты — ходьба походила на своеобразное укачивание. — Дазай, давай привал — Нет — Рюноске сейчас сдохнет на ходу — Мы вас ждать не будем — Я тоже отдохнуть хочу — Тогда я пойду дальше один — Пиздуй       Они шли дальше, долго шли. Каждый шаг становился тяжелее, он отставал от общей группы все сильнее, появлялось значительное расстояние между ними. Иногда, Дазай мог подойти и что-то воркуя над самой головой, подталкивал вперед, заставляя перебирать ногами быстрее. Ничего, и не такое терпели. Им все же нельзя останавливаться и давать фору времени, которое протекает медленно лишь в голове, а по факту, несется бешенным галопом через этот лес.       Один, два, три, четыре. Пять? Вроде дальше пять, черт, он сбился, надо заново. Один… Рюноске оступается, спотыкается о корягу и успевает ухватиться ладонью за дерево, чтобы не шмякнуться лицом в грязь у болота. Все органы внутри сделали тройной кульбит и его вырвало той утренней тушенкой, не до конца переваренной. Он не слышал никого вокруг, даже не думал о том, что его «товарищи» уже давным давно ушли, оставив позади себя. В голове вообще ничего не было, звенящая пустота, сопровождаемая рвотой с кровью и желчью. Когда его отпустило, то он осел на корточки, спуская руку по коре дерева. М-да, теперь нужно как-то догонять эту троицу. Ушли они наверное далеко, еще и карту Дазай забрал на пол-пути, нужно будет разбирать дорогу самостоятельно. — Ты как? — Ацуши его напугал до чертиков, Рюноске даже одернуло к стволу — А? Да — Что да? Ты как?       Неопределенно проведя ладонью волну перед лицом, Акутагава так обозначил то, что и сам до конца не понимает как он. Оказалось, что пока он блевал, они уже поставили две плащ палатки и распределили спальные мешки. Спасибо, что не бросили, но вслух он ничего не сказал, почти сразу, не без помощи тупого Накаджимы, завалился в спальный мешок.       Всю ночь его пролихорадило, он то пытался сбросить с себя всю одежду, то жался к кому-то рядом в поисках тепла. Утром что-то происходило, но он слабо понимал что конкретно. Кто-то кричал и рычал, кажется, Дазай, но он не слушал. К нему никто не приходил.       Ближе к вечеру, попридя хоть немного в себя, он смог высунуть голову из плащ-палатки — никого уже не было. Спальный мешок Ацуши пропал, пропала и плащ-палатка Осаму. Никаких признаков, что кто-то здесь был кроме него одного, не было. Может бросили? А он в бреду поставил себе палатку? Она же на нем была все это время.       Рюноске с досадой глубоко вобрал в легкие свежего утреннего воздуха, прижимаясь горячим лбом к своим коленям. Тяжело. Надо вставать, собираться и идти дальше, пока он тут копыта не отбросил. Нужно еще чего-нибудь выпить, таблеток каких, может завалялась в рюкзаке аптечка или, из трав сварганить себе пургу, но пока он сидел, копил силы для броска.       К своеобразному счастью, такое уже случалось, так что на скорую руку приготовить себе отварчика из лесных трав, было вполне реально. Главное раздуплиться и найти их, а еще развести костер, чтобы подкипятить воду во фляге и с горем пополам сделать все в этой самой, потрепаной временем, фляжечке.       Думать о том, что его бросили здесь в одиночестве с лихорадкой, не хотелось. Времени на это тоже не оставалось, если он не хочет сдохнуть и сойти с сума, то придаваться эмоциональной панике нельзя. Все будет нормально. Так уже бывало — Дазай его бросал всегда, везде и при любых обстоятельствах.       Тишина прерываемая тихими и хриплыми вздохами, шуршанием плащ-палатки, молнии рюкзака, создавала ощущение вакуума. Исхудалые спички были найдены в кармане фельдхозев. Хоть что-то радует. Отравчик он себе сварить все же смог, но уже ночью, правда, когда духота и жара спала. Он вечно выпадал из реальности на пару-тройку минут, постоянно приваливался к дереву, стараясь глубоко дышать и не падать в обморок, в кромешной тьме искал эти сраные травушки.       Рюкзак слабо, но давил на плечи весом содержимого, во фляге недопитая бодяга, которую он сам себе пообещал допить по дороге и запить ей же найденные таблетки. Шел не торопясь, посматривая на стволы деревьев в глухой надежде, что ему оставили хоть парочку меток, но кора не радовала ножевыми ранениями. Приходилось ориентироваться на память, а она подводила его еще сильнее. Когда он под вечер совсем заплутал, то из-за какого-то странного инстинкта, полез на облезлую ель, на самую ее верхушку. Пару раз чуть не сорвался вниз, из-за закружившегося перед глазами горизонта. Он смог, все же, устроится на ответлении двух мощных ветвей и стал вглядываться вперед: виднелась обсерватория, а еще в паре километров начиналось поле.       Опять поле. Акутагава шумно сглотнул крутя головой и стараясь увидеть дым от костра, но к сожалению, ничего не замечал. Хотя, не могли же они настолько далеко уйти или, может ему просто не видно зданий. Прикинув мысленно, сколько еще предстоит плестись до обсерватории, решил остаться на дереве. Вообще, у него была парочка фаеров в рюкзаке — прихватил в том здании, где они ночевали. Так что, в целом, он мог запустить хотябы один, но не факт что дым увидят среди деревьев. А еще меньше шанс, что его подождут или пустят ответный фаер. Нулевая вероятность и того, что они придут за ним сами.       Рюноске устало покачал головой. Лучше не тратить драгоценный дым на такую ерунду. Вообще надо здесь как-нибудь так устроится, чтобы получилось вздремнуть. Долго он крутился, все пытался усесться и наконец смог задремать. Всю ночь просыпался напряженный бесконечной тишиной и безветренностью, а под утро, невыспавшийся и с разыгравшейся горячкой, пока спускался, умудрился навернуться. Теперь он плелся прихрамывая и болезненно свистя через зубы. Шаг стал еще медленнее, осторожнее.       Ничего вокруг, никого вокруг, стрелка мысленных часов, казалось, вообще больше не крутилась, но если приглядеться, то видно как она не смело сдвигается по кругу. К полудню он просто свалился на землю, не в силах больше идти. Нога распухла и берцы ее сдавливали неимоверно болезненно из-за плотной шнуровки. Дышать становилось тяжелее, лоб разгореченный и голова чугунная. Собрав остатки всех сил, он отпил немного из фляги, морщась от горького вкуса и кислого послевкусия. Отвратительно, но она и вправду помогает. Провалился он в беспокойную дрему, прям на земле, не в силах лечь хотябы на рюкзак.       Очнулся ближе в вечеру, об этом говорила подупавшая температура воздуха. Он шел дальше. Бесконечно плелся, вечно переваливаясь и стараясь не наступать на разболевшуюся ногу. Выпил уже три бутылки воды, а лес не кончался. Пришлось даже болото обходить, чтобы в нем не встрять и случайно не свалиться в обморок. Две ночовки на деревьях, постоянная попытка отварить, найденых кое-как, трав. Аппетита не было, хоть на чем-то можно было сказать организму спасибо, только лучше от этого не становилось, вода-то кончалась. Днем духота поднималась просто адская, вечером и ночью становилось в три раза холоднее. И наконец-то, он хоть куда-то вышел. Последняя полоска леса перед торчащей обломками обсерватории. Но до первых елей надо еще дойти через поле. Кукурузное. Какого черта?       Акутагава беспомощно оглядывался, пытался найти какие-нибудь пристройки или здания, может быть, он не заметил тут заброшенную ферму? — Но ничего не было. Было только кукурузное, высоченное поле. Он не мог туда пойти. Слабо крутились шестеренки, маячевшее ощущение опасности только нарастало. Он не мог. И делая пару шагов назад, истерически вздыхает.       Так он и просидел до самого вечера, боясь сомкнуть глаза, не двигаясь, просто не зная, что ему делать. Был только один шанс — захудалый фаер. Повезет, если его увидят, а то он скоро тут сдохнет без лекарств и худо-бедной медицинской помощи. Пару спичек были сломаны, две другие не хотели никак поджигаться, фитиль на фаере тоже не зажигался. Кое-как разобравшись со всей этой чудо-техникой, Рюноске наконец смог ненадолго выдохнуть. Лишь бы увидел хоть кто-нибудь дым, он не хотел здесь умирать.       Ночью трусливо залез на дерево, уснуть не мог, даже не смотря на то, что температура у него поднялась и иногда тело непроизвольно норовило окунуться в омут беспамятства. Такой роскоши он позволить себе не мог. Все смотрел на кукурузное поле, отдаленной частью мозга слушая доносящееся от туда мерзкое хихиканье, злое рычание. На дереве он, конечно, не в стопроцентной безопасности, но отдаление от земли было хоть каким-то спасением в данной ситуации. Через этот ужас он в одиночку переступить не мог. Это было слишком для него, это бы стало последшней каплей. Только за ним не шли: ни ночью, ни на рассвете, ни днем, ни новой ночью. Пора было уже выдвигаться, собрать волю в кулак и идти.       Ногу он больше не чувствовал, переодически отнимались руки, дышать становилось с каждым часом все тяжелее. Отрав совсем закончился, теперь даже природного обезбаливающего и жаропонижающего из аптечки у него не было.       Нога почти соскользнула с дерева, но он успел ухватиться за нижние ветки, чтобы окончательно не свалиться на жопу. Ободрал ладони о неровную и сухую кору, но это мелочи.       Раньше он жил в ветхом и загнившем доме с теткой и сестрой возле рисового поля. Как и все остальные дети из неблагополучных семей, собирал рис и помогал тетке его продавать в низине горы. Самое обычное детсво, которое не сулило ему роскошного будущего. Но бедность Японской деревни ушла восвояси быстро и без оглядки, осталось только теплое воспоминание о родном и далеком крае, да и только. Тетка вышла замуж за иностранного юриста, а потом, взяла с собой приемных детей и свалила с ними на другой континент. Акутагава не перечил. Он вообще редко вставлял свое слово, ограничивался злобными примирениями с ситуациями. Даже сейчас молчал, вступая шаткой ногой в кукурузное поле.       Собачий лай, закат, теткин крик — высокий, как колокольный церковный звон. Початки, которые еще не выросли, больно хлыстают по лицу, шершавая листва обдирает кожу рук — не до крови, но очень жгуче. Собачий лай.       Он пил утром молоко, у него выпал, давно шатающийся зуб. В стакан. В стакан с молоком. Он пил кровь с молоком, ведь побаивался теткиного нового мужа. У него было ружье и трое здоровенных псов.       Собачий лай, закат, теткин крик, похожий на церковный хор. Утром — кровь с молоком; на ужин — недоросшим початком в лицо.       Его сбил с ног один из псов. Вылетел из зарослей кукурузы навстречу, влетая в его тело головой. Сколько ему тогда было? Четырнадцать? Пятнадцать?       Собака оскалилась, оголяя ряд окровавленных зубов. Она наверняка тоже, пила по утру молоко, что и он. Пороховой выстрел привел в чувства. Не Рюноске — собаку. Она бросилась, вгрызаясь в его ногу, сжимая челюсть и оттаскивая в сторону леса. Подальше от человеческих глаз, крика тетки и ружья.       Коленную чашечку защемило. Ногу все еще клинило, она все еще болела как в тот день, хоть кость в его теле была далеко не его — имплант, титан, обычная железка. Можно как угодно обозвать искусственную деталь, но это не будет отменять того факта, что она болит и выглядит такой же чужой, как обсерватория.       Вместе с сестрой он хоронил множество всяких всячен. Душевных и сердечных и ее плюшевого котенка, конечно же. — Рюноске       Иногда отчим называл его «узкоглазым», иногда «китайцем» — сам он не перечил, пока в ход шли клички и выдумки, то не было ничего страшного. Все самое ужасное начиналось с его имени, возможно, его рождение и было тем самым ужасным, что началось. — Да? — Принеси пива       Рычание в колосьях заставляло его держать автомат на готове. В детстве собаки отчима казались ему огромными, а сейчас, переростки немецких догов и ирландских волкодавов подтверждали его «маленькость» перед этими тварями.       Черных, оттощавших псов он видел в бинокль часто. Они выходили ночью, светя слезящимися белыми глазами. Они искали, вынюхивали чего пожрать и по утру прятались в городских открытых подвалах. — Не принесу — он остановился, окруженный высокой кукурузой, такой ненавистной ему. Даже не сообразил, как из гостинной окозался здесь. — Тогда, поиграем в оленёнка и охотника — ружье в его руках блеснуло на заходящем солнце, как блестят глаза у Агнцев под палящим солнцем.       Акутагава не смог понять или, хотябы простить его, не смог отработать со всеми теми «психологами» и своего страха перед собаками. Сейчас вот, оказывается, и поле для него было ужасом. Отчим дал ему карт-бланш на учебу в полицейской академии, оплатил общежитие и само обучение. Отчим оплатил его медицинскую страховку, операцию, имплант и пребывание в стационаре. Отчим оплатил похороны его сестренки. А еще, этот отчим играл с ним в «охотников» в кукурузном поле вместе со своими тремя собаками.       Сколько бы денег этот мужик не просрал, прикидываясь святым отцом, а Акутагава прекрасно понимал что это убожество лишь играется. Выходя из кукурузного поля, он глубоко вдохнул. Его встречала брусчатка. Крупный, квадратный, хоть и неровный, местами поросший травой и мхом, камень. Почти как в Японии в детстве, почти как в Германии в командировке. Он ступает на него, отпуская непрошенные воспоминания мельтешить дальше в поле. Осталось дойти до обсерватории и дело сделано, лишь бы по пути не встретилось никакой тварины. Он не хотел пересекаться с псами в одиночку, не хотел тратить драгоценное время и патроны. А еще, свои оставшиеся нервишки, которых неплохо так раскатало, пока его мозг переваривал непрошенные обрывочные воспоминания.       Хотя. Где есть псы, там есть и люди, а значит, возможно, медецинская помощь. Над этим стоит подумать, пока он будет идти, определенно. Определенно его судьба предрешена и далеко не им самим.       Псов он не видел. Все что окружало его больше семи часов — кувыркающийся перед глазами лес. Он был не в состоянии увидеть даже падальщика, пожирающего у дуба останки ночной собаки. Он плелся, ступал шатко, на последнем дыхании добираясь до гнилой деревянной изгороди.       Падальщики-ежи, пожалуй, одни из немногих животных, которые не изменились под излучением прибывающих на Земле Агнцев. Зубки поострее отрастили, чтобы удобнее было разрывать плоть ночных псов, да и только. Но псами же они не ограничатся. Он тоже сойдет им за падаль. Ужин. Он чей-то сытный ужин. В природе все так легко объяснимо. Какие бы ужасы не происходили, как бы новые обитатели планеты не выглядели — выживает сильнейший, сытый и плодовитый. Убогие созданы жертвами и рождены жертвами. Нет тут тонкой морали. — Вы разве не встречали Агнца? — Але где видано, шоб Агнец являлся грешному? Сказка все это. Сказка. Божье создание создано иным, не для хрусталика людского ока, не вам ли, солдатик, об этом знать? — Наверное — Рюноске потупил взгляд о ржавую миску, в которой плавали ошметки в бульоне, напоминало мясо — Что это? — Кишки милок. Коле жрать захотеть, можно и охоту организовать — Мужик улыбнулся, светя неровными и гнилыми зубами — А коле тварины нет, так мы эту шваль поедим. Собака везде собака, шо ночная, шо наша — Но их же нельзя есть — Он отодвинулся от тарелки, почти отлетел от нее, лишь бы с ней не соприкасаться даже взглядом. Все тело противно заныло, напоминая о своем бедственном положении — Чего бы это? Мясо везде мясо. Одинаково оно. Немного пресно, но так это поправимо! Соль-то есть       Рюноске недоверчиво огляделся, сглотнул, не желая жевать эти «кишки» твари, о которой из известного только то, что «слезы» их содержат радиоактивные элементы. — Я не голоден — Хоть бульончика похлебай! Давай-давай! Причапала значит к нам, а не ест ничега. Жар у тебя! Есть надо!       Пришлось «похлебать бульончика», лишь бы мужик отвял. К его собственному сожалению, суп оказался вкусный, даже очень, но мясо он пробывать не рискнул, побоялся.       Упал он возле деревни в обморок. Даже не сообразил, что свалился у самого забора, почти на ежа-падальщика. Подобрал его старик и, вроде как, старуха, но ее он еще не видел. Температуру ему как-то они сбили и проспал он, вроде, день, если им верить. — А чевой вас в наши леса потянуло? Магнит там але какой? — В плане «вас»? — Да тутово еще один, из ваших — старик от него отмахнулся, хихикая мерзотненько — В форме авесь, при параде! Кричал што-то, горячка небось была. Я ему ногу подстрелил, случайно. Ну, а чегой он по темноте бегает среди ночных собак? — А волосы какие? — Ох, не знаю што за мода в большом городе пошла, но в хвосте. Рыжий веришь? Как кострище! Такие волосы под ноль надо, а не бегать как одичалый по лесу — Этот человек еще здесь? — Здеся-здеся. В соседнем доме у бабки √α|^       Почему-то Рюноске не смог понять, у какой именно бабки находится, предположительно, Чуя. С этим коротышкой у Акутагавы намечается серьезный и самый «любезный» разговор. Врят ли далеко убежит с простреленной ногой. Сперва только бы подлататься, а потом уже думать, как бы помягче эту крысу за хвост прижечь.       Под ночь он завалился в постель, которую ему старики выделили. На самом деле, с виду, если они не говорят и не показывают гниющие зубы, то даже не старики, а просто в возрасте люди. Но Рюноске уже не вдавался в такие тонкости, в голове у него созрел отличный план, как с Чуей пообщаться по душам, надо только выспаться. Утро вечера мудренее — это точно.