Собаки

Это был молодой мужчина огромного роста и огромного веса. Впервые Леон увидел его у рынка: детина шёл под руку с такой же толстой женщиной, которая, очевидно, приходилась ему матерью. Завидев человека в камуфляже, детина широко улыбнулся, что-то невнятное промычал и стал дёргать мать за рукав. Всё с ним ясно — имбецил. — Сэ пэрсоу! Диакю но ва! — прикрикнула на него женщина. Видимо, до имбецила смысл этих слов не дошёл, поэтому он двинулся прямо на Леона, вытянув вперёд руку, словно хотел не то поздороваться, не то получить что-то. — Сэ пэрсоу! Гуа сэ мантро! — голос женщины стал выше и противнее, она поспешила вслед за сыночком, схватила за локоть и притянула к себе. «Ну и баба! — подумал Леон. — Глядишь, быку шею свернёт». Признаться, он не на шутку перепугался. Что-то злое, коварное есть в этих человеческих существах с недозревшим мозгом. Дети, как известно, жестоки, а тут — ребёнок в сильном взрослом теле, ребёнок, чувствующий безнаказанность. Задушил бы он тебя, как гуся, был бы ты безоружен и слаб. Детина всё же подчинился матери, но теперь его отчаянный вой разносился по всей улице. Какая-то старуха в цветном платке и длинной красной юбке посмотрела вслед странной парочке, затем, покачав головой, пробормотала на севаррском: — После войны это у него. — Что? — не понял Леон. — Поранили в голову. Дурной стал парень. — Зачем он ко мне пошёл? — Змей знает, зачем! Вы-то зачем сюда пришли? — Освобождать. — «Освобождать!» — передразнила старуха. — Никто вас тут не ждал, никто! Старуха, прихрамывая, поплелась вниз по склону, выкрикивая какие-то проклятия на смеси двух языков. Леон привык уже к тому, что не все в городке рады появлению севаррской армии. Особенно нагло вели себя подростки и дети: бывало, подбежит мелкий заморыш к солдату, улыбнётся, глазки милые поднимет и ляпнет: «Идите нахуй, лейтенант». Почему-то все люди в форме были для них «лейтенантами». Совершив злодейство, заморыш бросался наутёк, скрывался за ближайшим домом; а иногда просто отбегал подальше, приспускал штаны и показывал чистую белую задницу. Леон рад бы накостылять наглецам, да потом сам же от командира получит, потому как не велено с гражданским населением взаимодействовать без крайней необходимости. Да разве осадить луэрсинского выродка — не крайняя необходимость? Вырастет луэрсинский заморыш, окрепнет — пойдёт воевать против севаррской армии, или, что хуже, в террористы запишется. Леон открыл баночку холодной газировки, с наслаждением сделал большой глоток. Против такого зноя — самое то. Леру был прегадкий городишко, и казалось, что в окопе куда приятнее будет бойцам; там, по крайней мере, можно и нужно стрелять по врагу. А тут зубы стиснул и терпишь, терпишь, потому что «дети», потому что «женщины», потому что «гражданские». Леон утешал себя: луэрсинцы одурманены пропагандой, а потому глупо ожидать от них тёплого приёма, малейшего уважения. Хотя по новостям показывали совсем другое: счастливых людей, которые восторгались освободительной армией, благодарили «дорогих братьев», а одна женщина даже поцеловала флаг Севаррского Королевства. «Везде обман, — подумал Леон. — На нас тут каждая собака рычит». Собак здесь, кстати, было довольно мало. В том городе, откуда приехал Леон, они стаями носились, особенно полюбились им окрестности школы, были случаи нападения. Местные жители, устав стучать в запертые двери мэрии, приняли собственные меры. Во дворах теперь лежали кусочки колбасы или хлеба с ядом. Зоозащитники, разумеется, подняли вой громче собачьего: «Нельзя», «жестоко», «бессердечные». Чем-то они напоминали луэрсинских политиков, которые упрекали севаррцев за «агрессивную войну», но помалкивали о том, как в их стране относились — и относятся — к национальным меньшинствам. Собака напала на ребёнка, искусала, ребёнок в реанимации? Стало быть, злодей спровоцировал, раздразнил доброго зверя. Животное нападает, когда защищается. А луэрсинцы что же? От кого защищались десятого марта? «Мартовской трагедией» назвали те события в Севаррском Королевстве. Религиозный праздник, который отмечали марцинисты независимо от национальности, власть приняла за несанкционированный митинг, спустила псов в полицейской форме. Одного мужчину застрелили — просто так, потому что могли. Погибший, якобы, держал при себе пистолет. Хорошо было бы, если бы какой-нибудь блестящий хирург залез в мозг луэрсинскому шовинисту, покопался там, подкрутил то, что неправильно работает — и вот вам новый человек, готовый раскаяться за преступления нации. Леон выбросил пустую банку в мусорку. Посмотрел на ботинки — шнурок развязался. Кряхтя, опустился на корточки, завязал, а когда поднялся — за спиной стояла небольшая чёрная собака и помахивала хвостом. Дружелюбная, что ли? Кто её знает. Леон на всякий случай снял с плеча автомат. — Ну, чего хочешь? Еды у меня нет. Собака обнюхала его штанину, затем побежала дальше, поняв, что съедобным тут не пахнет. — Ну иди, иди. Я кошек больше люблю, — сказал Леон вслед ей. Хотелось, на самом деле, чтобы собака осталась, уж она-то добрее местного населения. Может, консервов принести? От Леона не убудет, перебьётся чем-нибудь другим. Благо, со снабжением тут был порядок. На другой день Леон пытался найти ту собаку, но её нигде не было. Грустно стало, словно он что-то важное упустил. Зато встретился ему тот же жирный дурачок, который на этот раз гулял один. Похоже, маманя забыла переодеть карапуза: так и носил он грязную серую майку, всю в жирных пятнах, зелёные спортивные штаны, резиновые тапочки. Дурачок что-то жевал, шуршал жёлто-красной упаковкой. — Ыыы! — протянул дурачок, когда заметил Леона. — Мыымаа! — Нахуй пошёл, — процедил Леон, когда дурачок приблизился. — Не слышал? Проваливай! Сэ пэрсоу! Погоди, это что у тебя? Леон вырвал у него упаковку из-под печенья. «Вооружённые силы Севаррского Королевства, продукт.наб. 1». Его что, кто-то угостил? Был же приказ: гражданским ничего не передавать и ничего от них не брать. — Откуда у тебя? Признавайся! — потребовал Леон, потряхивая бумажкой перед носом дурачка. Тот улыбался, облизывал передние зубы, ковырял ногтем белый прыщ. — Фу, блять, — не выдержал Леон, чувствуя тошноту. От дурачка разило потом и мочой. — Иди уже, дитя инцеста. Позже выяснилось имя того, кто подкармливал дурачка. Корнелио, он же «Профессор» — выпускник философского, музейный работник, который по несчастью попал под мобилизацию. С первого дня он косячил во всём, за что бы ни взялся, а потом ныл, ныл и ныл. Солдаты посмеивались, а потом, устав от тупости товарища, принялись материть его, как ни материли врагов. Нет, ну а что он ждал на войне? Горячих плюшек и удобной кровати? Командир построил всех, Корнелио вызвал вперёд и начался «расстрел» — так называли любое публичное наказание, кроме настоящего расстрела. Настоящий назывался «посвящение». — …я объяснял, сукин ты сын, тысячу раз объяснял: с гражданскими мы никаких контактов не устанавливаем! Ты у нас кто, Святой Вагнер? Схерали благотворительностью занимаешься? Зачем, спрашиваю, еду раздаёшь? — Я подумал, он голодает, — пискнул Корнелио, не смея поднять глаз. — Мне сказали, он из бедной семьи. Я сочувствовал… — Ты пришебленный? Ты имбецил? Тебя мать в детстве бутылкой ёбнула? Сочувствовал! Вы слышали — он сочувствовал! Себе посочувствуй, дегенерат! Я, блять, в растерянности, представляешь? Не знаю, как такого дегенерата наказать. На следующее утро вся рота молча наблюдала, как командир с ложечки кормит раскрасневшегося Корнелио, а потом даёт откусить бутерброд. — Расти большой, вот так, мой мальчик, — приговаривал командир притворно-ласковым голосом. — Не будешь жрать, носки в пасть напихаю. После завтрака Леон улучил момент, чтобы тоже пожурить боевого товарища. — Пожалел голодного луэрсинца? Молодец! Ещё повезло, что командир только тебя расстрелял, а то бы всем пришлось расхлёбывать. Ладно бы ты ребёнка какого, так нет, выродка отсталого угощаешь! Корнелио отмахнулся, впервые на его лице появилось выражение, похожее на злобу. — Ты ничего не поймёшь. Оставь меня. — Что не пойму? Потрудись объяснить. — Нас тут ненавидят. Мы не освободители, мы захватчики. Люди жили здесь долго, и жили хорошо, а тут нате вам, война! Этот парень, между прочим, родился нормальным, так из-за ранения инвалидом стал. Вину я должен загладить, в общем. Хоть я и ехать сюда не хотел, вынудили. — А других не вынудили? Мы тоже домой хотим, прикинь? Какую вину, Профессор? Ты сбрендил! У севаррцев тут прав было меньше, чем у собак. Тем ли ты жопу целуешь? — Вот! — победно воскликнул Корнелио. — Вы относитесь к луэрсинцам, как к собакам, а сами ждёте, что они вам памятник поставят. — Да луэрсинцы — имбецилы! Странно, что ты до сих пор не понял. Их натравливали на севаррцев, им в мозги вдалбливали: севаррский фашизм, севаррский шовинизм. — Так может, обоснования имеются… — Идиот! — Леон замахнулся на Корнелио — тот шарахнулся в сторону. — Тебя бы «посвятить» за такие слова. Каплю уважения прояви. — К кому? — К Родине, дурная башка! В первую очередь о своей нации надо беспокоиться, а потом уж об ком ещё. Ты про дело де Веги слышал? — Ну слышал. За наркоторговлю посадили. — Какой же ты всё-таки! — Леон постучал кулаком по голове. — Бестолковый! Они любому оппозиционному политику, тем более, севаррцу, статью нарисуют. Взять ещё Августу Сервантес. Мать троих детей, а посадили знаешь, за что? За порнографию, ебать их в рот! — Всякое бывает. Чем тише болото, тем страшнее чудище. Как будто у нас оппозиционных политиков не затыкают. Леон не нашёл, что возразить, поэтому грубо рявкнул: — Я тебя заткну сейчас! Будешь мне тут либеральничать. Корнелио усмехнулся. — Племянница министра обороны победила на выборах. Как же иначе. У нас свободная страна. *** Старый заводской корпус давно уже беспокоил командира Родригеса. При первом обыске обнаружили луэрсинскую военную форму, сваленную кучей, жестяные банки из-под консервов, даже оружие, которое, правда, ни на что не годилось. Сегодня Родригес отправил в разведку Леона, Корнелио и в качестве главного — Марко Мерканьо. С последним у Леона сложились довольно тёплые отношения, так что он несильно расстроился из-за плетущегося позади нытика. На первом этаже все трое почувствовали запах гари. Марко, хмурясь, указал на дверной проём, ведущий в узкий длинный коридор. — Это оттуда. Идём. К запаху гари примешивался ещё один — жареного мяса. Вот только вкусное, качественное мясо так пахнуть не должно. Бездомные тухлятиной лакомятся? Вообразив мерзопакостную картину, Леон тихонько выругался. Что вообще особенного в старом заводе, не думает ли командир, что в бесконечных коридорах и разграбленных мародёрами цехах засели диверсанты? Коридор, как оказалось, вёл на улицу. Марко резко остановился, а Леон приподнялся на цыпочки, чтобы посмотреть на… — Пиздец, — выдал Марко. — Просто пиздец. Труп собаки с вспоротым животом лежал на траве. «Безобидный дурачок» жарил на костре собачатину. Ещё раз: жарил собачатину. На костре. Отрезал кусочки мяса, натыкал на шампур и подставлял под пламя. Складывал в миску, ел, причмокивая, и подошедшие солдаты его совершенно не смутили. Он поднял невинные глаза на Леона, улыбнулся, показал желтоватые зубы с кусками застрявшего мяса, промычал что-то, что должно было означать приветствие. Корнелио оттолкнул плечом Леона, вцепился в Марко, который уже делал снимки на телефон. — Пожалуйста, уйдём отсюда, — взмолился Профессор. — Не трогай его. Дурачок же взял тарелку с мясом, кряхтя, поднялся, сделал шаг навстречу военным. — Стой, стрелять буду! — рявкнул Марко. Дурачка это не напугало, он, наверное, подумал, что с ним хотят поиграть в войну. Тарелку поставил обратно на траву, отбежал в сторону, рассмеялся и поднял руки вверх. Леон перевернул тарелку ногой, кинул взгляд на труп собаки, и лицо его исказила гримаса отвращения. — Пиздец, просто пиздец, — повторил Марко. — Он же её зарезал. — Может, она уже сдохшая была, а он того… — предположил Корнелио. — Спасибо, аж легче стало! — съязвил Марко. — Ёбанный падальщик. Дурачок ползал по траве, собирать кусочки обратно, мычал. — А вдруг у него еды нет? Голодает… — сочувственно произнёс Корнелио. — Голодает?! — вспылил Леон. — Ты глянь на него, он роту объест! Он сделал два шага к дурачку, пнул под рёбра, прокричал: — Вали отсюда! Я пасть твою вонючую порву! «Пасть» действительно воняла страшно. Лицо дурачка, расширявшееся книзу, покраснело, глаза превратились в щёлочки. Дурачок размазывал слёзы ладонями, оставлял на щеках грязные красноватые следы. — Зачем вы с ним так? — спросил Корнелио. — Он сам не понимает, что творит. Семья у него бедная. Леон промолчал, снял автомат, медленно, как осторожный охотник, направил дуло на дурачка. — Беги, — процедил Леон. — Беги, убью. Марко попробовал остановить разгорячившегося товарища: — Рядовой Пиньятелли! Отставить! Пока я за главного, вы… Дурачок автомата не испугался, подполз к собачьему трупу, голыми руками стал копаться во внутренностях, издавая звуки, подобные лошадиному ржанию. Леон выстрелил. Дурачок взвизгнул, подскочил, как ошпаренный, и бросился бежать. Пуля угодила в собачью голову. — Идиот. — Марко дал Леону подзатыльник. — Довольно, уходим. Корнелио запричитал, потряс Леона за плечи: — Что ты наделал? Что ты наделал? — Да лучше бы убил, — ответил Леон равнодушно и оттолкнул Корнелио. — Ты, честное слово, заебал со своим милосердием. Позже Леон сказал Марко Мерканьо: — Не так прост этот дурачок. Он же собаку зарезал и разделал, догадался на шампур мясо нацепить. Что-то тут не так. Принесёт он нам проблем. — Каких проблем? Вы с Корнелио больше проблем приносите. Я сюда не собак защищать приехал. Парочка придурков, мать вашу… Леону было особенно обидно, что его, «нормального парня», приравняли к хлюпику-Корнелио. А как ещё следовало поступить с луэрсинским уродцем, «дитём инцеста»? Припугнуть определённо стоило. «Признайся, ты просто на дух не переносишь всех косых и горбатых. Небось, братца представлял, когда целился», — шепнул внутренний голос, издеваясь. Братец в своё время здорово потрепал Леону нервы, но всё в прошлом. Родители хотя и поздно, но решились-таки сдать его в интернат — подсчитали, что это выйдет дешевле, чем тратить деньги на психологов, психиатров и коррекционных педагогов. Братец в своё время потрепал нервы, да… Из-за него и кошку взять в дом нельзя было. Книги рвал, игрушки ломал, вой поднимал на пустом месте, старшего брата дубасил — будь здоров! Леон, спортсмен и отличник, стал не нужен, когда появился слюнявый гадёныш с синдромом Лукаса-Роберта. «А у него сегодня день рождения, — вспомнил Леон. — Шестнадцать лет. Всё ещё в подгузник ходит? А мать к нему таскается, думает, врачи над ним опыты ставят. Да он, наверное, для опытов он и рожден».