Слишком синее небо

В тот день на небе не было ни облачка. Ослепительно синее, оно окутывало зенитными солнечными лучами парад. Улицы сверкали недавно положенной плиткой, совсем новенькой, как будто даже нехоженой. Люди пестрили восторгом и каким-то простым, поистине человечным счастьем. Какое бывает, когда твой ребёнок хватает тебя за руку, чтобы не отстать и не потеряться. Какое бывает, когда ты вдруг осознаёшь, насколько любишь того, кто рядом. В мелочах, прекрасных и невыносимых, но любишь так, что сердце подрагивает внутри. Флажки трепало летним осенним ветром, подхватывая на лету золотые листья и пронося сквозь празднующую толпу. Парад пришёл в город вместе с красивыми, нарядными солдатами — идеальными, статными, как на подбор, словно ожившие во сне игрушечные воины, делающие всё с первого раза и без промаха. Порой, глядя на себя в зеркало, он нередко думал, а сможет ли однажды быть похожим на них? И ответ почти всегда находился положительный, расцветая улыбкой в серых глазах. Мама любила говорить: «Ты мальчик видный, дисциплину имеешь, труда не боишься, образованный. Почему ж нет? Всем фору дашь». А потом воротник рубашки поправляла, разглаживала. И всегда это было лучшим аргументом из возможных. Весь городок, небольшой, в основном заполненный семьями военных, у самой границы их здоровенной страны, сегодня собрался на главной улице только чтобы полюбоваться на них и пожелать успеха в их нелёгкой, страшной миссии. Там, куда они идут своим чеканным шагом, на площади, сейчас готовит свою речь мэр их городка, причёсывая то и дело негустую бороду. Он отвёл глаза вверх, чувствуя, как солнце начинает ласково греть кончик носа, и уставился в синеву небес. Такую безоблачную, светлую и спокойную, какой не было почти неделю. Такую, что после парада будет впору сгонять на стадион и поиграть с кем-то, кто встретится там, в бейсбол или какое-то его подобие для детей, у которых куда меньше условностей и правил. Уболтать маму на последнее за сезон мороженое перед настоящими холодами. Малиновый сорбет, точно. Или, может, плюнуть на всё, взять свою книжку с мифами, что лежит дома, и затаиться в центральном парке? Там, на небольшом холме, начинается лес, идеальное место, когда смертельно нужно, чтобы все отстали. Уж что-что, а когда ему надоедали люди, нырнуть с головой в мир древней Эллады было верным средством с самого детства. Книгу, подаренную пару лет назад отцом, он истрепал настолько, что та совсем перестала хрустеть. Да, точно. С каждой секундой этот план звучал в голове всё лучше и лучше. Проводить маму домой, а потом — в парк, в объятия завораживающих историй об античных героях. На чём он остановился? На каких подвигах? На каком невозможном создании? Есть ли разница, если книгу он знает практически наизусть? Конечно нет. Фейерверк разорвался в небесах серебряными искрами. Перламутровый блеск волшебной пылью коснулся неба. Вспыхнул, словно большая серпантиновая хлопушка, где-то далеко, огласив городок негромким «бум!». Сотни голов повернулись следом в любопытстве и радости. В безоблачных небесах это выглядело по-настоящему волшебно. Яркая мерцающая пыльца принялась спускаться на город. Он скользнул взглядом по лицу мамы. Её взгляд, сегодня какой-то по-особенному красивый, застыл на вспышке серебра, словно у мраморной статуи. Брошь в виде зимородка, подаренная им, изящно поблескивала на пиджаке. Рука дрогнула, импульсивно сжав пальцы сына, а все слова куда-то исчезли. Мама молчала. Зенитное солнце откликнулось бликом на густых чёрных волосах, а улыбка сползла с лица в считанные секунды. Что случилось, мама? Что не так? — Надо срочно позвонить отцу. Воздух ворвался в лёгкие, заставив проснуться насильно. Он захлебнулся им, в смеси ужаса и попытки спастись хватая себя за душащую куртку, и проснулся. Крик разорвал крошечное помещение вокруг, а в ответ ему торопливо замигала потолочная лампочка, свисающая на проводе, словно уставший от жизни висельник. Вокруг больше не было солнца. Только рваный свет лампочки подрагивал в глазах, извиняясь за возвращение в реальность. Грудь сдавило сиюминутной болью, и тут же всё смолкло. Сон растаял в руках липким тёплым мороженым. Это всё ложь, сахарная и красивая, но ложь. Он всё ещё здесь. Всё случилось на самом деле. Комнатушка, в которой он помнил себя последние дни, была удручающе маленькой и тёмной. Чем она была раньше, уже не имело значения, то ли погребом для запасов, то ли недоделанным убежищем. Наверное, неважно было даже то, как он сюда попал. Когда и почему. Сейчас здесь было безопасно, и это главное. Здесь хотя бы ненадолго успокаивался страх, жрущий его заживо. Компанией мальчишке были лишь нераспечатанные вёдра с краской и стыдливые углы, полные влажной отвалившейся штукатурки. Ржавая лестница, ведущая из погреба прочь, и большая квадратная крышка, за которой таилась неизвестность. Не получалось вспомнить, когда конкретно за ней наконец-то стихли крики, ведь даже окошка, чтобы вычислить время, не было никакого. Он не был уверен, как поднялся на ноги, как вдохнул воздух, и как поморщился от боли, что пронзила горло в тот же миг. Скрутивший желудок голод пока выходило терпеть — ведь когда не считаешь время, не можешь вспомнить, сколько не ел. Думаешь об этом как-то иначе. Приноравливаешься к болезненному гулу внутри себя. С жаждой всё было иначе. Что бы ни воцарилось в воздухе там, снаружи, глотку оно резало так, что выпить хотелось целый океан. Словно тысяча бешеных собак царапали когтями гортань, заставив в один миг откашляться кровью. Снова. Красная лужица отпечаталась на полу следом его поражения. Сухой язык прилип к нёбу, что на ощупь напоминало коррозийный металл, а не живые ткани. Да и на вкус тоже. Кажется, до сегодняшнего сна всё было и вполовину не так плохо. Может, страшный яд всё же продолжает попадать сюда? Или он просто слишком давно ничего не пил? Мальчик не знал. Он, строго говоря, сейчас вообще не то чтобы много сейчас знал. Разум спёкся, подобно гниющему на солнце яблоку, и требовал только одного — промочить горло чем бы то ни было. Хоть собственной кровью, но промочить. Сгодится всё. Жажда делала крышку погреба гораздо более привлекательной. Что бы за ней ни находилось — оно было лучше, чем высохнуть здесь до костей в бездействии. Мальчик вцепился в ручку шершавыми руками и как следует толкнул. Раздался омерзительный, рвущий уши на клочки скрежет, и погреб открылся. Он успел сделать лишь один вдох прежде, чем реальность снова огрела его пощёчиной, напоминая о насущном. Запах, ворвавшийся в лёгкие, перевернул всё внутри самым грубым образом, будто властной рукой надзирателя: он впивался в глаза, выедая их десертной ложкой, забивал лёгкие доверху гнилостным плотным туманом, а к сухой глотке непослушно подступила кислая, жидкая рвота. Совсем без ничего, заставив желудок скрутиться в струну и взвыть от режущей боли. Мальчишка едва ли нашёл в себе силы, чтобы тяжело сглотнуть и остановить чудовищный спазм. Подтянулся на руках и выкарабкался на свет, не желая оставить себе пути обратно. — Во имя Зевса. — вырвалось из потрескавшихся губ, — Что здесь случилось? Небеса над городом были красными. Ядерно, болезненно красными, похожими на кровавую реку с редкими сгустками темноты. Перед глазами на мгновение мелькнуло зрелище — то, как синее небо алеет, разрываясь на клочки от взрыва. Вспыхнуло и тут же исчезло, вильнув хвостом. Спрятав под адской пеленой смога любой намёк на звёзды, небеса замерли в раненом, предсмертном ужасе. Густая багровая пелена ползла по небосводу вместо облаков, и даже солнца не было видно нигде, нигде на всём чёртовом небе — и даже свет от него не сочился, разрешая гулять по улицам лишь под покровом странной алой ночи. В воздухе стоял жар. Густой, гнилостный жар, омерзительно сладкий и язвенный, наполнял всё вокруг, запрещая даже вдохнуть. Он обвил своими липкими гнойными объятиями всё вокруг. Раздробленные постройки, когда-то, кажется, бывшие центром этого города, дымились чем-то прогорклым, что улавливалось даже отсюда. Разорванные улицы свистели мучительной пустотой, ни вздоха, ни слова, ни даже усталого стона перед смертью. Гнилое тепло коснулось кожи, словно пробуя на вкус нового посетителя, потрогало за лицо, безобразно лизнуло размашистым кровавым горячим языком. Почти сразу захотелось физически стряхнуть его прочь. Как липкий слой бесцветной плёнки, что сразу впору отскрести от себя жёсткой мочалкой, да только совсем не выходило. Мальчишка сделал шаг вперёд, и почти сразу почувствовал, как под ботинком, когда-то парадным, отозвалось что-то мягкое. Даже слишком, неестественно мягкое, чуть проскользившее под ногой. Опустив взгляд вниз, юноша пожалел об этом в тот же миг — под носком ботинка совершенно отчётливо мелькнули чьи-то размякшие, склизкие пальцы. Будто раздутые изнутри от смеси газа и крови, они издали мерзкий булькающий звук и сдулись, словно воздушный шарик. Юноша попытался было беспомощно отвести взгляд, лишь бы не видеть больше, не думать, не помнить — но спрятать его оказалось вдруг совершенно негде. Улицы тоже были красными. Устланные одеялом из опустошённых, обезжизненных, безобразных тел, они прогрелись насквозь и источали этот невыносимый, сладкий запах гниющего под багровым небом мяса. Когда-то живые люди смешивались в кошмарную кашу из плоти и гноя, цепляясь друг за друга, падая ничком на бегу, спотыкаясь и крича от боли. Тем страшнее сейчас было не слышать ни звука. Ни единого стона среди мясной толпы, мерно и спокойно раздувающейся под воспалённым солнцем. Царило молчание. Пустое, бесповоротно мёртвое, без намёка на надежду. Последнее, что он помнил — это серебряный фейерверк, рассыпавшийся над городом праздничным салютом среди бела дня. После него всё рассыпалось. Вообще всё. Разум плавился от запахов, грубо смешанных с мыслями ржавой ложкой. Остался ли кто-нибудь? Можно ли кого-то спасти? Что случилось после того, как разорвался серебристый салют? Чего ему будет стоить попытка исследования, первый шаг через море трупов? Есть ли ему что терять? В конце концов, где же мама? Внутри взвизгнул расстроенной скрипкой ужас. Он не помнил, как выглядит мама. В горле заскрежетало от боли, и в ответ, словно марионеточная кукла на ниточках, юноша сделал шаг, тщетно пытаясь не потревожить покой очередного подгнивающего мертвеца. Звук потонул в мясе мостовой, второй тоже, а следом и третий. Он ступал медленно, стараясь не смотреть себе под ноги слишком долго, но ровно столько, чтобы больше ни на кого не наступить ненароком. Как будто мозг отключился по нажатию кнопки где-то внутри, не желая думать о каждом перекошенном лице под его ногами. Как будто вовсе это не люди, а вымысел, чья-то чудовищная поэма, где он главный герой, должный доблестно преодолеть страх. Он ведь многих таких знает. Геракл, к примеру, с его подвигами, самый нарицательный из примеров. Или, быть может, Тесей, одолевший рогатое чудовище? Кто угодно приходил на ум, лишь бы не верить в то, что эти люди всамделишны. Все они совсем недавно кричали от боли, изуродованные предсмертной агонией, с разорванными в клочья глотками каждый второй. Что произошло? Что произошло? С каждым новым шагом, каждым следующим вдохом он понимал всё меньше и меньше. Жаркий пыльный воздух, полный кровавого железного смога, казалось, выталкивал мысли и заполнял освободившееся место страхом. Мозг становился мягче. Что-то большое и властное запускало в него сухие пальцы и ворошило мысли, которых и без того было немного. Оставляло за собой жгучие серебряные борозды. Впереди раскинулась площадь, залитая алым светом небес. Здесь больше не шумели птицы и не играла музыка. Здесь вповалку лежали новые горы трупов, которым, кажется, не было конца. По большей части, конечно, солдаты: красивые, в парадной нарядной форме с белыми бархатистыми украшениями. Кисточки всякие, медальки, фуражки. Всё, что делало их когда-то такими красивыми, теперь не имело никакого значения. Память казалась ему разорванной на части, оставляя услужливо лишь немногие кусочки, словно подачки со стола. Разве всегда так было? Над трибуной развевалась порваная праздничная лента, а прямо под ней — тело в дорогом костюме и с негустой бородой. Вместо лица — кровавая каша с языком наружу. Вокруг беспомощными куклами лежит его охрана, а за трибуной искажённые болью гражданские. Такие разные, непохожие, но связанные агонией, что была с ними до самой смерти. Смрад стоял над площадью, не позволяя толком рассмотреть лиц, а разум с каждой секундой становился всё мутнее. Вопросы обуревали, хоть ни один из них и не добирался до конца. Почему они все мертвы? Как он оказался в том погребе? В конце концов…кто он сам такой? Вспомнить не выходило. Ни возраста, ни названий вокруг, ни даже собственного имени. В черепе царила ужасающая чистота, и росла она, казалось, с каждой секундой, что он находился снаружи. Взгляд полз по трупам почти безразлично, разум тщетно пытался уберечь своего владельца от всепоглощающего ужаса, подобно свету подрагивающей от сквозняка свечи. Ровно до той самой секунды, в которую остановился на телефонной будке на углу площади. Та, что лежала внутри телефонной кабинки, оставив за собой два кровавых следа ладоней на прозрачном грязном стекле, одним своим видом внушала какое-то безраздельное, всепоглощающее горе. Лицо было скрыто под спутанными прядями густых волос, чёрных и растрёпанных, а в руке, ведомая рефлексами тела, она неистово сжимала телефонную трубку, что тянулась проводом внутрь автомата. на груди поблескивала маленькая брошь — синяя смешная птичка с вытянутой головой и огненно-рыжей грудкой. Он не помнил, почему именно эта женщина. Не помнил, почему приблизился, что почувствовал, почему вдруг стало так больно, стоило только увидеть, что произошло. Похоже, в приступе болезненной агонии бедняга разорвала себе горло собственными руками. Так здесь погибли многие. Где здесь? Сухая глотка отозвалась новым приступом кислой рвоты, и снова удалось еле как пропихнуть её назад. На мгновение в глазах потемнело от скручивающего в узел голода. Тело умоляло о пощаде, разум исполнял понятную лишь ему самому пляску смерти, а запах жареного под пеклом воздуха мяса, плывущий над городом, не помогал ни на грош. Юноша задержал взгляд на трупе женщины у телефонной кабины. Тяжело сглотнул, продавив чёрные мысли внутрь себя насильно. Нет. Нельзя. Ты человек, и она человек. Как бы ни хотелось есть, нельзя, даже думать не смей, забудь, выброси эту мысль туда, где подобрал. А ведь сохранилась она неплохо. Как если бы вовсе не раздулась, как многие другие, кто лежал на открытом солнце. Быть может, и не так сильно прогнила изнутри? Может, всё не так плохо? Нет, нет, ты что, с ума сошёл? Прочь, прочь отсюда, и поскорее! Приглянувшаяся брошь в виде поблёскивающей птички осела в шершавой ладони рывком, а после вовсе приземлилась в карман его потрёпанной куртки. Бежать, и побыстрее, куда подальше, прочь по устланным телами улицам, не глядя, петляя между машинами, врезавшимися друг в друга на полном ходу когда-то. Может, бежать пытались отсюда? Может, было куда? Есть ли другие места, где всё хорошо и как прежде? Где он сумеет найти и привести помощь? Чем дальше от площади, тем реже становился мясной ковёр под ногами, скользящий и отпечатывающийся в его разуме навсегда горьким оттиском. Как если бы был какой-то праздник. Кажется, что-то похожее ему снилось? А разве снилось? Когда это было? Какой сегодня день, как давно он покинул своё укрытие? Кто изображён на броши, что это за существо? Память ускользала с ужасающей скоростью, заставляя бежать только быстрее, задыхаясь от сухого, жгучего кома в глотке. Нечестно. Нет, нет! Почему он ничего не помнил? Почему и зачем он в этом кошмаре? Как скоро он проснётся, и всё станет как прежде? Что произошло? Что произошло? Помогите, кто-нибудь! Пожалуйста, ну же, проснись! Проснись! Мальчишка сумел притормозить лишь спустя время, оказавшись на приличном расстоянии от центра. Лысые деревья, мёртвые изнутри, тоскливо посвистывали от ветра, словно вторя его испуганному горю. Глубокий вдох — медленный выдох. Нет, нет же. Надо успокоиться. Надо заставить себя, хочешь ты или нет, остановиться и не поддаваться панике. Откуда-то он хорошо помнил — паниковать нельзя. Даже если ты в самом ужасном на свете сне, ты должен собраться и управлять им. Иначе грош тебе цена. Иначе не быть тебе солдатом. Небольшой городок, опустевший так быстро и так внезапно, всё ещё дышал дымом из разрушенных зданий, а теперь вдруг игриво подмигнул погасшей, но всё ещё заметной вывеской: 24/7. Покрытая ядовито-зелёным мхом, режущим глаза, она лишь иногда жалобно посверкивала красным сиянием, моля о помощи. Будто всё вокруг было недостаточно красным. Мысль родилась мгновенно, стоило только чуть-чуть замедлить и без того усталый шаг. Если никого не осталось, а магазин на отшибе до сих пор цел — вряд ли кто-то по-настоящему возразит, если он проберётся внутрь и поживится хоть чем-нибудь? Впрочем, даже если бы и нашлось кому возразить. Плевать, если не сказать хуже. Почти физически он чувствовал, как желудок воет от боли, подло и гадко, будто грозясь в любой момент начать переваривать себя. В конце концов, если поесть, и думать станет полегче? Может, придёт в голову здравая мысль? Может, получится привести в порядок память? Только на это и мог надеяться безымянный юноша, без задней мысли войдя в магазин через приоткрытую дверцу чёрного хода для персонала. Только здесь и остался шанс на спасение. Подумав, что внутри будет хотя бы на толику меньше запаха, чем снаружи, он довольно жестоко ошибся. Вонь гниющих тел, которых кошмар застал за покупками, стала лишь злее и концентрированнее, стоило только проникнуть в узкое пространство между полок. Стёкла витрин были рассыпаны по полу кровавыми бриллиантами вперемешку с кусочками мяса и цветными пачками чего-то хрустящего, давно вскрытого и замаранного кровью. В потолке зияла небольшая дыра, образовавшаяся от прилёта в крышу. На сравнении со скелетами домов в центре города тут даже было на что посмотреть. Больше всего казалось, что разбитые двери центрального входа уже кого-то в себя впустили. Полки были разрыты чьими-то жадными руками, а их содержимое куда-то исчезло, исключая то немногое, что было вскрыто и пахло ничуть не лучше, чем лежащие в коридорах тела. Зелёные гудящие лампы под потолком нерешительно помигивали, то и дело вскрикивая электрическими искрами. Свисали квадратным мясом на кишках проводов. Всепоглощающая кварцевая тишина чувствовалась какой-то уж слишком густой. В животе кислотой закипела тревога. Что-то не так. Очень не так. — Тихо ты, хватит ныть! — шепнул он себе же под нос, ткнув себя с силой в живот. Словно опасался, что тот может кому-нибудь его выдать. Кому? Никто ведь не слышит. Крепко сдвинутые полки в дальней части маркета образовывали полукольцо, в котором, словно специально подсвеченная искусственным сиянием лампы, и лежала драгоценная добыча. Консервные банки. Пачки с сухими завтраками. Замороженное мясо, от одного вида которого рот наполнился слюной в считанные секунды. Кажется, где-то даже виднелись неспелые, ещё не успевшие сгнить фрукты. Всё лоснилось под зеленцой света, резонируя с высушенными внутренностями мальчишки почти до режущей боли. Он возьмёт немного. Всего-ничего. Кто бы ни собрал эту кучу, едва ли он хватится пары банок, да? Едва ли с него убудет? Ответ на вопрос нашёлся почти сразу, сведя скулы пощипывающей слюной. Как же хочется есть. Нет, не есть. Жрать, по-животному жрать. Мальчишка пригнулся, профилактически стукнув себя по животу, и нерешительно выступил из-за полок. Каждый новый шаг казался менее осторожным, чем предыдущий. Всё более манящей, ненастоящей казалась большая гора запасов, собранная кем-то другим посреди города мертвецов. Всего рывок, и он поест. Всего один рывок. Один! Под неосторожно наступившей ногой вдруг одномоментно сомкнулась цепь. Всего секунда на осознание случившегося — и вот уже впившись в лодыжку, словно дикий зверь, она разорвала до крови кожу и, не церемонясь, подсекла незваного гостя прямиком на пыльно-кровавый пол, протащив по битому стеклу пару метров. Тот взвыл от боли, зарычал, попробовал было сопротивляться, но руки лишь обрезались о ржавую цепь, крепко схватившуюся на ноге. Наивно было думать, что гора припасов посреди магазина не охраняется. Впрочем, он ведь и был наивным, верно? Таким, каким ему полагалось быть в эти годы. Сколько там ему было? Неважно. — Попался! — раздался на весь магазин приглушённый, густой, но всё ещё молодой голос. Боль разрезала ногу до кровавых ран, а белая боль сфокусировала взгляд в одной точке. Примитивные ловушки из пустых банок. Целое море битого стекла на полу. Чужие рюкзаки, замаранные пятнами крови — явно чьи-то. Связанный силуэт, сидящий за углом, спрятав лицо за длинными рыжими волосами. Город вокруг, похоже, всё же не был пустым. А хорошо это или нет — ему придётся узнать самому.